Последний романтик

© Владимир Челноков, 2024

© Издательский дом «BookBox», 2024

Введение

В середине 80-х годов прошлого века Волго-Вятское книжное издательство выпустило несколько сборников очерков об истории значимых предприятий региона. В их числе была издана книга Елены Лобачёвой и Юрия Немцова «Просто рабочий человек», рассказывающая об истории, делах и людях Горьковского завода имени Г. И. Петровского. Этому изданию исполнилось 37 лет. У меня возникла мысль «оживить» эту книгу – ведь я был непосредственным участником событий. Поделился своей задумкой с одним из авторов сборника – Юрием Немцовым; он поддержал эту идею и предложил назвать воспоминания «Последний “Романтик”».

Я отдал служению в заводском коллективе двадцать лет организаторской и творческой деятельности, прошёл путь от ведущего инженера-лаборанта до руководителя отраслевого базового подразделения.

На счету Горьковского завода имени Петровского славные трудовые свершения. Начав свою деятельность в качестве производственной артели, решающей проблемы смычки города и деревни, он вырос в крупное высокотехнологичное предприятие, освоил выпуск точных измерительных и связных приборов для военно-морского и гражданского флота. В послевоенные годы, сохранив производство изделий оборонного профиля, завод разрабатывал и изготавливал аппаратуру магнитной записи, внёс неоспоримый вклад в развитие отечественной и мировой музыкальной культуры.

1. Хотел, но не сумел

Всякое чудо в конце концов получает объяснение. Докажу эту истину собственным примером. Родители-авиаторы служили всю войну на фронтах, а мы со старенькой неграмотной бабушкой жили в маленькой комнатушке на окраине города Горького, страдая от голода и холода. В печи при топке часто загоралась сажа, и бабушка во избежание пожара старалась печку не топить. Когда после демобилизации мама вернулась с фронта домой (7,1–1) и увидела наше состояние, первым делом она начала выхаживать нас. Выходить бабушку, страдающую дистрофией, она не смогла. А мой молодой организм оказался способным побороться с последствиями военного лихолетья. Команда знаменитого детского врача А. Пальмова в педиатрическом институте вылечила желудок и расшатанную нервную систему. Я стал нормально питаться, перестал психовать по каждому поводу, вышел из троечников в отличники. Но ангина не отставала, приступы удушья повторялись всё чаще и чаще. Помог случай.

После войны мама вернулась на работу в аэропорт и командовала звеном самолётов По-2 – «этажерок», как их шутливо называли люди. Ей часто приходилось доставлять врачей по безотлагательным вызовам в отдалённые районы области. В числе её пассажиров как-то оказался хирург – главный врач одной из автозаводских больниц. Мама рассказала ему о моих болячках, он посоветовал привезти меня на осмотр. В назначенное время мы с отцом вошли в кабинет врача. Осмотрев моё горло, он вызвал медсестру и приказал срочно готовить операционную и место в палате с холодильником, принести ему большую коробку из-под лекарств. Отцу сказал: «Возьми коробку, за полчаса наполни её мороженым и принеси в больницу». Потом отвёл меня в операционную, привязал к креслу, ввёл через нос ваточку с заморозкой, затем через рот – хирургический нож. Меня постоянно рвало, я пытался вырваться из кресла, но помощник хирурга этому препятствовал. Когда я стал терять сознание, врач поднёс к моим глазам пинцет с удалённой гнойной массой и сказал: «С этой гадостью ты не протянул бы больше месяца!» – отвязал меня от кресла, взял на руки, отнёс в палату, положил на койку, достал из коробки пломбир и приказал: «Ешь мороженное до тех пор, пока из горла не будет течь кровь!» Несколько раз заходила медсестра, делала обезболивающие уколы, а я продолжал «наслаждаться» мороженым. Постепенно боль стала отходить, и я забылся в тяжёлом сне.

Утром зашёл хирург, осмотрел горло и сказал: «Слава богу, всё хорошо. Отец, вечером отвезёшь парня домой. Первое время пусть поголодает, попьёт негазированную водичку. У вас дома есть репродуктор?» Услышав утвердительный ответ, он обратился ко мне: «Держи его днём включённым и, не напрягаясь, подпевай певцам, сначала тенорам, потом баритонам и басам; это поможет тебе разработать голосовые связки».

Со временем привычка подпевать артистам вошла у меня в норму. Я завёл тетрадь, в которую стал записывать слова арий и песен, обнаружил у себя хорошую музыкальную память и желание петь. К сожалению, было и до сих пор сохранилось одно но – нежелание обучаться нотной грамоте.

В 1950 году отмучилась и умерла бабушка. Утром мама уезжала на работу, я отводил сестрёнку в детский сад и превращал нашу хибару в концертную студию – во весь голос распевал популярные музыкальные произведения. Эта привычка укрепилась, когда мы купили радиолу «Кама» и я стал подражать голосам, записанным на пластинках. Как-то раз в доме отключили электричество. Я пел по памяти, когда вошла соседка Ганна Фёдоровна: «Вовка, оказывается, это ты поёшь? А мы думали, что это радио. У тебя приятный голос, тебе обязательно нужно учиться петь. Я посоветуюсь с знакомыми музыкантами».

Через некоторое время она зашла снова: «Я рекомендую тебе пообщаться с Лёвой Сивухиным. Он с малых лет пел в капелле мальчиков, сейчас создаёт хоровое училище».

Поборов стеснительность, я пошёл к Сивухину. Он подал ноты и предложил пропеть мелодию. Пришлось признаться, что я в нотах ни бум-бум. Он погрустнел и попросил спеть что-нибудь а капелла. Я застеснялся, но пропел отрывки из «Евгения Онегина» – арию Ленского, а затем начал арию Гремина. Сивухин куда-то заторопился, прервал меня и посоветовал: «Во-первых, учи нотную грамоту. Во-вторых, похоже, что у тебя происходит ломка голоса: у тебя ненормальный голосовой диапазон. Не напрягайся, не форсируй события. Придёшь ко мне, когда у тебя этот процесс завершится».

Я хотел ему возразить: «У меня есть пластинка с записью перуанской певицы Имы Сумак: она то «пищит», то «басит» (названия женских голосов я тогда не знал)», но Лев Николаевич стремительно вышел, а задержать занятого человека не хватило храбрости.

Я понял, что стать певцом типа Имы Сумак мне не суждено. Всё-таки купил учебник сольфеджио, но самостоятельно осилить нотную грамоту желания и усердия не хватило. А «разными» голосами я пел на дружеских посиделках и на неофициальной части многочисленных сборов и совещаний. На склоне лет осмелел и стал выходить на сцену, испытывая удовольствие, когда слушатели мне подпевают и аплодируют. Сложился репертуар – имитировал Георга Отса песней «Не могу я тебе в день рождения» и арией мистера Икс, пел романс Звездинского «Очарована, околдована», песню Доризо «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую…».

2. Знаковая встреча

Нынешним студентам кажется странным порядок начала обучения в политехе, но в советские времена это происходило именно так. Утром первого сентября первокурсников собирали в общей аудитории. Деканы поздравляли с началом получения высшего образования, а затем объявляли: «Завтра в это время подходите к институту в рабочей одежде с постельными принадлежностями – повезём в деревни убирать картошку. После картошки будет месячная производственная практика, после неё начнём учебные занятия». После «картошки» собирали около деканата и объявляли, к проходной какого предприятия следует подойти для прохождения производственной практики.

Мне повезло: тогда мы жили на Сенной, в шаговой доступности был завод им. Петровского. Нас, практикантов, завели на территорию завода, собрали у доски объявлений и сказали: «Ждите здесь, распределим и разведём вас по цехам и участкам». И тут произошёл случай, оказавший серьёзные последствия на мою трудовую деятельность.

Рядом с заводской проходной находились ворота для пропуска автотранспорта. Из проходной вышел охранник, слегка приоткрыл ворота, и на территорию завода с улицы вошёл невысокий человек в шляпе и длинном плаще и пошёл мимо нас по заводскому двору. Вдруг остановился, подошёл к нам с вопросом: «Почему вы не на рабочих местах?» Получив объяснение, он спросил меня: «Если тебя после политеха распределят на этот завод, в выпуске какой продукции ты бы хотел принимать участие?» Накануне я где-то прочитал, что за границей вместо проигрывателей грампластинок начался выпуск аппаратуры для записи и воспроизведения на магнитную ленту – магнитофонов, и ответил: «Магнитофоны».

Человек в шляпе спросил: «Ты на какой факультет поступил?»

Я ответил: «На электротехнический».

Последовал совет: «Переводись на радиотехнический, и будешь участвовать в производстве магнитофонов».

Это было полной неожиданностью, потому что я знал, что магнитофонного производства на заводе не было и нет!

Позже мы узнали, что к нам подходил новый директор завода им. Петровского Ефим Эммануилович Рубинчик, бывший директор завода «Красное Сормово». Надо сказать, что завод им. Петровского переживал тяжёлые времена, связанные с послевоенной конверсией и массовым отъездом квалифицированных специалистов на родину, в Киев. Рубинчик был хорошо знаком с главой правительства А. Н. Косыгиным. Они встретились, и Рубинчик попросил совета по выживанию завода им. Петровского. Косыгин ответил, что в повестке дня правительства первоочередной вопрос – обеспечение населения страны сложной бытовой техникой, и предложил наладить массовый выпуск либо швейных машинок, либо магнитофонов. К тому времени в Москве уже функционировал Всесоюзный научно-исследовательский институт радиовещания, разработавший студийные и профессиональные магнитофоны, но в количественном отношении их выпуск был крайне ограничен производственной базой этого института под названием Московский экспериментальный завод (МЭЗ), располагавшийся в здании бывшей церкви.

По возвращении из Москвы Рубинчик собрал в здании парткома совещание главных специалистов завода им. Петровского, установил привезённые из Москвы образцы швейной машинки и магнитофона и поручил секретарю парткома Н. Ронжину внимательно ознакомиться с этими образцами и выработать общее решение о запуске конкретной продукции в производство. После возвращения Рубинчика секретарь парткома доложил, что главные специалисты предлагают освоить в серийном производстве швейную машинку, и привёл основные доказательные аргументы:

– завод с основания специализируется на механическом производстве, с электроникой не дружит;

– в швейной машинке электроники нет, а в магнитофоне её достаточно.

Рубинчик внимательно выслушал это мнение, потом отодвинул в сторону швейную машинку и подвёл итоги совещания: «Завод не имеет возможности массового выпуска многих деталей швейной машинки. В магнитофоне тоже необходимо высокотехнологичное производство ряда деталей, но завод им обладает. К тому же в конструкции магнитофона присутствует электроника, а за электроникой будущее. – И немного помолчав, добавил: – Я только что побеседовал с молодёжью. Они настроены на выпуск магнитофонов!»

3. Первые шаги

Я выполнил негласное поручение Рубинчика – потерял год, но перевёлся в политехе с электротехнического на радиотехнический факультет. На приёме у ректора М. П. Тузова мне было поставлено условие: «Сначала переведёшься на вечернее отделение радиофака, один семестр будешь работать и учиться, сдашь зимнюю сессию на хорошо и отлично. Только тогда я подпишу приказ о твоём переводе на дневное отделение радиофака».

Я дал согласие и выполнил это условие.

В январе пришёл в деканат с заявлением о переводе. Два заместителя декана стали смеяться: «Ишь чего надумал! С нашего факультета на любой другой переводят без вопроса, а перевод на радиофак с других факультетов невозможен! Ты от службы в армии откосить хочешь?»

Дело в том, что отсрочку от армейской службы имели студенты, обучающиеся на дневных отделениях.

Я в подавленном состоянии вышел из деканата и решил посоветоваться с ребятами, с которыми учился на вечернем отделении – они работали лаборантами. Андрей Першин нахмурился и сказал: «Что ты их слушаешь? Иди и всё объясни декану. Он в деканате не сидит, у него кабинет на втором этаже». Деканом радиофака был профессор Дмитрий Васильевич Агеев. Он занимался проблемами помехоустойчивости радиосвязи. Агеев выслушал меня, взял документы и пошёл к ректору. Вскоре вернулся и сказал: «Мы с ректором не возражаем против перевода тебя на дневное отделение. Оформляйся».

Со следующего семестра я влился в дневное отделение, через пять лет защитил дипломный проект и получил квалификацию радиоинженера. В те времена распределение по месту работы проходило на 4 курсе. Ты получал тему дипломного проекта и твоего руководителя. На Мызе находился крупный научно-исследовательский институт – ГНИПИ, который выполнял функцию головного предприятия радиоизмерительной отрасли. Он работает и сейчас под названием ННИПИ (Нижегородский научно-исследовательский приборостроительный институт имени А. П. Горшкова). Задачей института было проведение научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ по проектированию и организации выпуска радиоизмерительной аппаратуры, а также курирование предприятий, занимавшихся развитием радиоизмерительной отрасли, которые были разбросаны по всей территории СССР.

Когда подошло время моего распределения на постоянную работу, заявки от завода им. Петровского в комиссию по распределению не поступило. Я попал в число десяти счастливчиков, заявленных ГНИПИ. Руководство института назначило меня техником в отдел источников питания, предназначенный для разработки блоков питания всех приборов, создаваемых институтом, а также этот отдел решал вопросы унификации лабораторных источников питания. Тему и руководителя дипломного проекта я получил в лаборатории, специализировавшейся на разработке блоков питания приборов, создаваемых специализированными отделами.

Но тут произошла вторая знаковая встреча. В отделе организовывалась лаборатория по разработке комплекса унифицированных лабораторных источников питания, размещаемых в стандартных корпусах. Главой этой лаборатории назначили Юрия Аркадьевича Басова. Именно он предложил структуру комплекса из шестнадцати приборов – «Брикет», настоял на организации специального конструкторского бюро для проектирования приборов комплекса в едином дизайне. Встал вопрос финансирования разработки и подготовки производства комплекса. Министерство сообщило, что на эти работы средства заложены, но будут выдаваться, если головные предприятия отраслей оборонной промышленности письменно подтвердят согласие заменить свои лабораторные источники питания блоками, входящими в комплекс «Брикет». Басову был нужен помощник, он сделал выбор в мою пользу и просил моего согласия на включение в штатное расписание его лаборатории. Я ответил: «Не исключено, что будет возражать руководитель лаборатории генераторов шума, который выдал мне задание на дипломный проект. А потом, на мне висит аморалка». Дело в том, что в студенческие годы я познакомился с первой Людмилой. Мы готовились заключить брачный союз, но меня раздражало её «всепрощенчество». Иногда я срывался, дело доходило до рукоприкладства, а она мне эти безобразные поступки прощала. Спустя некоторое время судьба свела меня с другой Людмилой (3–1). Что-то подсказало мне: «Вот это моя половинка». Чтобы удержать меня, первая Людмила написала про наши отношения в «Комсомольскую правду». Редакция переслала эту жалобу в комитет комсомола ГНИПИ. Надо сказать, что в то время комсомольская организация ГНИПИ пользовалась большим авторитетом. Из трёх тысяч сотрудников института тысячу составляли комсомольцы. И вот такая незадача – меня ещё до защиты дипломного проекта пригласили на проработку в комитет комсомола.

На его заседании секретарь комитета Рубцов предложил нам с первой Людмилой помириться. Я ответил отказом. Тогда был принят второй вариант – мне объявили строгий выговор без занесения в учётную карточку и обязали наладить комсомольскую работу в отделе – к ней у комитета были серьёзные претензии.

Басов на удивление спокойно отнёсся к моим словам. Он предложил мне тщательно подготовиться к защите дипломного проекта, учитывая, что председателем экзаменационной комиссии был директор ГНИПИ А. П. Горшков. А по второму вопросу он сказал, что никакой аморалки он в моём поступке не видит – «Человек – кузнец семейного счастья, семейных отношений!» К слову, мы живём со второй Людмилой почти шестьдесят лет в дружбе между собой и семьёй сына.

После защиты диплома я стал сотрудником лаборатории Басова. Он инициировал комсомольское собрание отдела, на котором меня по его предложению избрали секретарём первичной организации. Кстати, я его не подвёл – на следующий год вошёл в состав комитета комсомола института на должность заместителя секретаря – начальника штаба комсомольского прожектора.

Но главное – стал помощником Басова по продвижению комплекса «Брикет». Сначала мы выехали в командировку по маршруту Каунас – Вильнюс – Ленинград – Москва для получения согласительных писем по актуальности и целесообразности внедрения на предприятиях оборонной промышленности комплекса «Брикет». Задача усложнялась тем, что головные предприятия главков горой стояли за свои аналоги. В отдельных случаях приходилось прибегать к хитростям. Например, никак не удавалось склонить к подписанию нужного варианта письма руководство головного предприятия главка авиационной промышленности. Я узнал, что старшим инженером отдела питания на предприятии работает С. Додик, книга которого только что вышла из печати. Встретился с Семёном Давыдовичем, расхвалил его книгу. Сработало – он пошёл к начальству и под угрозой своего увольнения подписал нужный документ. Во-вторых, препятствием в нахождении предприятий послужило «Дело Пеньковского» – предателя, сообщавшего западным спецслужбам данные о системе нашей оборонной промышленности. В связи с этим оборонные предприятия стали срочно менять адресные данные.

Несмотря на эти трудности, мы представили в министерство объемистый пакет согласительных писем, на основании которого было открыто финансирование на разработку и подготовку промышленного выпуска комплекса «Брикет». Четыре прибора комплекса я разработал как главный конструктор.

Басов давно ушёл из жизни, но я до сих пор благодарен ему за уроки, позволившие найти честные и правильные решения в различных жизненных обстоятельствах. Он с пониманием отнёсся к моему решению о переводе на завод им. Петровского, хотя знал, что в головном институте у меня начала выстраиваться карьерная лестница и как опытного специалиста головного предприятия, и как активного общественника, включённого в кадровый резерв.

4. Азы радиоэлектроники

Производственную практику мне довелось проходить на заводе им. Петровского и после знакового контакта с директором завода Е. Рубинчиком стать одним из организаторов магнитофонного производства. Рубинчик сдержал слово – к тому времени завод выпускал студийные и профессиональные магнитофоны. На втором этаже бывшего складского корпуса был развёрнут сборочно-монтажный магнитофонный участок. Поскольку своего конструкторского подразделения на заводе ещё не было, то на корпусах магнитофонов крепились товарные таблички МЭЗ или МАГ – буквенные обозначения предприятий – владельцев документации и сертификатов на их производство. Большинство изделий шло на оснащение радио- и телестудий, часть в различные КБ и НИИ, часть продавалась частным лицам. Количество частных владельцев возросло при увеличении выпуска портативных моделей – батарейного лампового магнитофона «Репортёр М-30», а затем транзисторного – «Репортёр М-75».

Когда мы проходили производственную практику в отделе технического контроля магнитофонного цеха, к нам подошёл начальник цеха Е. Турлапов и спросил: «Практиканты, среди вас есть ребята, которые могут отличать резистор от конденсатора?» Мы с Юрой Алёхиным подняли руки. Тогда нам предложили поработать в магнитофонном цехе. Алёхин регулировал и сдавал студийные магнитофоны, а меня подсадили помощником Константина Машерука на регулировку и сдачу репортажного магнитофона. Чтобы закрыть план, мы работали даже в выходные. Видя моё усердие, Костя спросил: «Сейчас в дефиците карманные радиоприёмники. В продаже их не сыщешь. Ты не хочешь собрать такой?» Я ответил: «Конечно хочу, но сейчас не достать транзисторы». Костя хитро улыбнулся, выпаял с платы транзистор, подозвал мастера монтажного участка и пожаловался: «Василий Иванович, план горит, а твои девчонки этому способствуют. Смотри, на плате не впаян транзистор, а вот здесь ещё один», – показал он на пустое отверстие. Во втором случае он слукавил – это отверстие предназначалось не для установки транзистора, а для отвёрточной регулировки ферритового сердечника. Смущённый Василий Иванович ушёл и через минуту вернулся с двумя транзисторами. Один Костя впаял на своё место, а второй отдал мне. Так правдами и неправдами к концу практики удалось собрать комплект радиодеталей для сборки карманного радиоприёмника, схема которого была опубликована в молодёжной газете. А завод сделал нам ещё один неожиданный подарок: через кассу выплатили денежное вознаграждение, хотя это было сделано незаконно – ведь мы получали стипендию. Очевидно, заводчане учли, что мы работали без выходных и помогли вытянуть план.

В итоге я оказался в тройном выигрыше:

– почувствовал вкус к радиолюбительству;

– пришёл на постоянную работу, зная азы радиоэлектроники;

– на полученные деньги купил в магазине настенный громкоговоритель, батарейки, набил фанерную плату алюминиевыми заклёпками, запаял на них радиодетали и разместил это в корпусе громкоговорителя.

Как было приятно прогуливаться по округе с молодой женой, которая вынашивала нашего первенца, под мелодии, которые транслировал наш самодельный приёмник!

5. Превращение в чинушу

Я проработал в ГНИПИ пять лет. Сначала всё складывалось успешно. Со своей группой выполнил две научно-исследовательские работы, был главным конструктором трёх изделий, вошёл в число соискателей учёного звания при аспирантуре предприятия, начал готовить материалы по выбранной теме диссертации. Трудности появились, когда министерство внесло меня в список председателей комиссий по приёмке этапов разработок на других предприятиях отрасли. Сначала мне это даже нравилось – стал выезжать в города, в которых находились проектные организации. В рабочем регламенте приёмочных комиссий выделялся день на оформление материалов комиссии. В этот день хозяева организовывали экскурсии по достопримечательным местам.

В памяти остались воспоминания о первой командировке в Алма-Ату. Там в тот раз принимались две темы. В промежутке между ними была организована поездка на бывшую зону отдыха алмаатинцев – горное озеро Иссык (7.6–3). В древние времена в горную речку Иссык обрушилась скала и перекрыла её русло. Чистейший горный воздух, чистейшая речная вода стали любимым местом отдыха алмаатинцев (7.7–4). На перемычке была построена гостиница с рестораном, оборудована лодочная станция, по озеру курсировал катер. По берегам отдыхающие возводили палатки. К озеру вела асфальтовая дорога, по краю которой возвышались скульптуры зверей.

В 1964 году случилась трагедия. В истоке речки Иссык высоко в горах прорвало перемычку озера, образовавшегося при таянии ледника, и по ущелью пошёл селевой поток. Он врезался в озеро Иссык, поднял громадные волны, которые смыли в студёную воду людей, разбивших палатки на берегу и катающихся на лодках, размыли древнюю перемычку. Жертв было очень много. После этого некогда популярная зона отдыха была официально закрыта. Её стали посещать «дикие» туристические экскурсии вроде нашей.

Организаторы набрали хвороста и стали готовить шашлык. Я решил искупаться в остатках озера, его донной чаше. Воды было немного, солнце прогрело её до приемлемой температуры. Переплыв на другую сторону, я решил возвратиться назад вдоль кустов, которые росли по бывшему берегу. Вскарабкался к кустам, но, когда стал их разгребать, на меня посыпались мелкие желтоватые жучки. Я стряхнул их с себя и, сбивая пальцы ног о мелкие камешки, с огромным трудом добрался до нашей шашлычной стоянки. Организаторы отчитали за долгое отсутствие и протянули «штрафной» стакан водки. Когда я откинул во время пития голову, руководитель поездки, опытный турист, воскликнул: «У тебя к шее присосался клещ, а это опасно – у них сейчас энцефалитный период. Буду тебя лечить. Вместо наркоза тресни стакан водки». Когда я выполнил его указание, он вынул из костра раскалённый шампур и поднёс его к моей шее, к месту, куда впился клещ. Запахло горелым мясом. «Лекарь» осмотрел ранку и заявил: «Клещу пришёл каюк, а дальше время покажет».

Утром меня завели в здравпункт, сделали уколы от столбняка. Осмотрев рану на шее, врач произнёс: «Вроде всё в порядке, кровотечения нет. В Горьком встань на сорокапятидневный учёт к хирургу, с энцефалитом шутки плохи». Я выполнил его указания и провёл установленный карантин в кошмарном ожидании. К счастью, в тот раз пронесло.