Иволга и вольный Ветер

Валя

Слезами в этом мире ничему не поможешь, уж это я узнать успела. И, как бы горько не было, а приходится признать, что ничего в жизни взрослых людей не поменяешь, как ни старайся, если они сами ничего менять не хотят. Когда отца последний раз закрыли, мать прямо‑таки божилась мне, что назад его не примет больше никогда. Но она это же каждый раз обещала, сколько себя помню, так с чего я решила, что на этот раз у нее хватит характера? И даже не ее слабоволие бесит больше всего, а умолчание, которое в этом случае практически равно вранью.

Она нас, своих детей, в принципе любит? Как может любовь сочетаться с подобным отношением? Нет, мать, конечно, себя рвала всегда, чтобы хоть как‑то нас поднять. Работала до упаду, дома чистота, одежда постирана, пусть и сто раз перештопана. Хоть и из топора, но по ложке каши каждому даже в самое лютое безденежье добывала. Но, блин! Насколько бы все было лучше в ее и нашей жизни, если бы каждый раз она не пускала отца обратно. Только что‑то начинало налаживаться у нас, и хренакс! Он явился, и все пошло прахом. Прожрет все со своими дружками, вынесет из дому все, что можно продать на пропой. Даже картошку и овощи из погреба, выращивая которые, мы дружно горбатились все лето, и домашнюю консервацию, грибы, орехи, что собирали, кормя комаров. А потом ещё и проворуется, и его опять отправляют жить на казенных харчах, а мы без всего остаёмся. Мать ревёт по ночам и божится, что больше никогда, но этот гад выходит – и все по‑новой.

Вот почему? В чем причина, как мне понять? Я ведь по ее примеру тоже терпела с Яшкой и его семейкой до последнего, так? Пока до полной жести не дошло. А если бы не дошло, то что, и дальше бы терпела? И выбрала же я не просто так его, лентяя и понтореза бесполезного, что тоже, как и мой папаша желал исключительно веселой жизни и лёгких денег, а не какого‑нибудь работягу. Да, развернулась и ушла, точнее сбежала, но будь у нас уже ребенок, смогла бы так запросто? И что бы я делала, если бы не «Орион» и солнечный Мишка Сойкин? Ведь была же малодушная мыслишка в петлю полезть.

Нафиг все, сидеть и страдать, изводя себя размышлениями посреди пыли и холода, не выход.

Давно не топленная печь в бабушкином доме сначала никак разгораться не хотела и адски дымила, пришлось двери‑окна настежь открыть, пока тяга наладилась. Слезы лились уже от дыма, а не с горя, одежда вся провоняла знатно.

На удивление, никто из местных с липкими ручонками в дом бабушкин не влез за все это время, так что вся утварь и мебель с бельем на месте были. Пыли, правда, повсюду на полпальца легло, но это поправимо. Натаскала из колодца воды и поставила греться на печь. Несколько часов собирала паутину, драила все, распечатала подарочную стиралку и переболтала в ней и провонявшие вещи и постельное белье. Вывесила на мороз, а сама вымылась от пыли и копоти в здоровенном тазу, переоделась. Слопала консерву с хлебом и легла спать поверх покрывала. От него, как и от ватного одеяла, которым укрылась, несло, конечно, затхлостью долго стоявшего без жильцов дома, но терпимо. А утром я вывешу все на улицу и морозом с ветром все это дело исправится.

Младшие мои прибежали ко мне с утра перед школой, а вот Севка на глаза не показался.

– Только мы на минутку, Валь, – пряча глаза, сказала мне двенадцатилетняя Лидуся, когда мы все наобнимались и нацеловались и даже чуть прослезились.

– Папка сказал, что пока ты перед ним не извинишься, нам к тебе нельзя. Мол, ты нас плохому научишь, – почти шепотом поддержала ее самая младшая – семилетняя Настюша.

– Я вас плохому научу? – внутри опять закипело, но я сдержалась.

– Ага, словами плохими папку обзывать и не слушаться их с мамкой, – поддакнул десятилетний Никита. – Мы вчера слышали, как вы шумели, но боялись показаться.

– Севка давно с отцом пьет? – спросила я, стараясь не скрипеть зубами.

– Не, дня три, как этот дядька Валера к папке приехал. А до этого он все отказывался и тоже часто с папкой ругался, особенно если он маму стукнет или орет на нее сильно.

– Вы голодные? – решила я не развивать тяжёлую тему. Я сама жила в этом всем, помню как было гадко и стыдно, особенно когда кто‑то расспрашивал, и не важно – с сочувствием или ради праздного любопытства. Но другого же тогда не знала, вот и была одна реакция – ощетиниться на всех, кто в твою семью лезет.

Мелкие закивали и мигом умяли две банки тушёнки на троих, запили все чаем с конфетами и кексами.

– Так, все, бегом теперь в школу, а на обратном пути забегайте, я пирожков нажарю вам, – торопливо стала выпроваживать мелких я. И так уже опаздывают, а им в достатке в этой жизни дерьма хватает, чтобы ещё и от учителей выхватывать.

Вот и как быть‑то? Ну не ехать же в райцентр в опеку и не просить родных братьев и сестер забрать в приют? Себя же помню, такого бы не простила, возненавидела бы навек. Ведь как там ни иди, а дом и родные всяко лучше какого‑то казенного дома и чужих безразличных людей, для которых ты – работа. И что же значит? Пусть и дальше живут с этим… Господи прости, хоть бы его опять поскорее посадили, только лишь бы Севку за собой не потянул.

Следующие несколько дней мне было себя чем занять. Само собой, пробежка и тренировка, ведь я планирую в «Орион» вернуться, так что, форму терять нельзя. Снег во дворе раскидала, расчистив путь к туалету, сараю и дровнику. Купила извести, в доме и на печке побелку освежила. На окнах стареньких рассохшуюся замазку счистила, отмыла их и по‑новой замазала, чтобы меньше сквозило. Буду сюда по возможности в выходные мотаться, возить младшим все необходимое самостоятельно, раз матери больше веры нет.

Перестирала все в бабушкином доме, каждый день готовила и сытные завтраки, и обеды мелким, что по‑прежнему забегали ко мне тайком. Маму все ждала‑ждала, но она так и не пришла. Ну что же, это ее выбор, она‑то не ребенок. Хоть и горько мне, ой как горько. Севку все же перехватила на улице и отчитала как следует. Он побожился, что пить больше не будет и в отцовские дела не станет встревать ни за что. Но зная цену обещаний в нашей семье… Эх…

Дверь входная совсем хлипкая стала, но новую я, конечно, не сделаю, зато на пятый день, устроив ревизию в сарае, нашла старый рубероид и обшила ее и часть стены, все меньше сквозняка в сенях.

Только закончила возню, натаскала на ночь дров и взялась на завтра пироги с капустой готовить, как в дверь кто‑то принялся ломиться. Сразу подумала – отец. Узнал, что мелкие ко мне бегают и пришел скандалить. Мигом завелась и дверь открыла готовая уже прям драться. Но снаружи стоял огромный мужик, вместо субтильного родителя и так широко улыбался, что я его не сразу и опознала. В прошлую‑то нашу встречу он, в основном, мрачно таращился и строго хмурился.

Я в первый момент опешила, но потом он стал просить его впустить и дохнул на меня так, что шарахнулась и захлопнула дверь моментально, на инстинкте – от алкашей нужно держаться подальше. Однако, незваный гость уходить не собирался и нагло настаивал на том, что мне нужно его впустить, возмущая меня этим ужасно.

– Не собираюсь я вас впускать! Как приехали, так и уезжайте! – категорично заявила сквозь дверь, прекрасно при этом осознавая, что для такого бугая она – слабое препятствие. Блин! Там же в сенях ещё и топор в углу! – Я же не чокнутая. Ночь на улице, и вы пьяный! Вы так и за рулём ехали, что ли? Если денег куча, то все можно? А ничего, что пьяный за рулём – потенциальный убийца?!

– Слушайте, госпожа Иволгина, ну вы прямо сама непоследовательность, – судя по голосу нисколько не смутился визитер. – Сами велите уезжать и тут же пьяный за рулём – преступник.

– Не вижу никакой непоследовательности. Я вас не звала и не наливала, чтобы потом выгнать. И вообще, зачем вы здесь и как нашли меня?

– А можно я это все же внутри расскажу? Очень уж замёрз, – прозвучало крайне правдоподобно, я даже слегка устыдилась своего жестокосердия. Но только слегка.

– Ещё чего! Нашли дуру. Говорите так.

– Ладно, но тогда уж не обижайтесь на мою краткость и прямоту. Холод, знаете ли, не располагает к долгим тактичным разговорам, а я от него уже некоторых частей тела просто не чувствую. Вы мне понравились. Я узнал ваш адрес. По пути заблудился, потому что это ваш чертов Малый Ширгалькуль практически бермудский треугольник. Машина засела в снегу в нескольких километрах отсюда, пришлось идти пешком. Замёрз, коньяк был употреблен исключительно в целях устранения крайнего обледенения организма. Но он меня совсем не спасет, если вы так и не впустите. Тогда к утру вам светит проблема в виде моего немаленького замёрзшего тела, потому как я почти уверен, что у вас тут гостиницу для ночлега не найду. – Мне стало стыдно уже не на шутку. – И кстати, откреститься, что вы ни при чем не выйдет, меня видели в вашем магазине и в курсе, что я направлялся к вам. Клянусь, что я не алкаш и не неадекват, чтобы вам пришлось пожалеть, что пустите. Вам не нужно меня бояться, Валентина.

Голос незваного гостя дрожал вполне убедительно, как если бы его действительно колотило от холода. Да и выглядел на мой краткий первый взгляд он словно реально чуть ли не плыл в снегу или его по нему волокли. Открывать дверь кому попало – глупость несусветная, но так‑то мы, и правда, живём в том ещё медвежьем углу и с лесом под боком, тут не принято отказывать в посильной помощи попавшим в трудные обстоятельства или беду, людям. Не по‑человечески это. Природа суровая, ты не поможешь – и сгинет человек, а карма она такая. Потом тебе не помогут.

Поколебавшись, я все же прихватила со стола нож, которым как раз капусту нарезала, отодвинула кованый засов, и опять распахнула дверь.

– Я сама решаю, что мне нужно делать, а что нет, понятно? И знаете ли… для меня звучит не слишком адекватно «вы мне понравились, я взял и поехал к черту на куличики без всякого приглашения, да ещё в такую погоду». Не надейтесь даже, что я сочту подобное чем‑то романтичным. Меня совсем не умиляет странное поведение здоровенных незнакомцев, но не оставлять же вас, и правда, замерзать насмерть. Входите, но и не думайте ничего попытаться устроить. Предупреждаю, я вам не беззащитная доверчивая дуреха, нас таким вещам в Орионе учили, что мигом у меня на полу связанным окажетесь, ясно?

– Вот спасибо вам, Валентина и дай бог здоровья! – Ветров с улыбкой ввалился в дом, словно и не заметив ни ножа у меня в руке, ни угрозы, и мигом сократил своим присутствием комнату в размерах чуть ли не на половину.

Высоченный он все же и широкий, раньше бы реально пугал, но после шести месяцев среди парней и руководства «Ориона» такого уж впечатления не производил. Он бы там затерялся, в середнячках ходил.

Выглядел мужчина неважно, кто же в такой одежде в наших краях по зиме‑то шастает? Пальто пижонское и явно очень дорогое, хоть сейчас и в снегу, но однозначно больше на осенний прикид тянет. Без шапки, без перчаток, зато в одной руке коробка конфет, а в другой – бутылка белого вина. Губы уже не просто бледные – посинели, а по‑летнему загорелая кожа побелела, и черты обострились, все признаки того, что он реально замёрз уже до критической степени.

– Поставьте все на стол, снимайте пальто и обувь и садитесь вон туда, к печи. Я хорошо натопила, мигом согреетесь.

Ветров послушался, вот только пальцы у него разжимались с явным трудом, и все движения были, как у робота.

Я указала ему на ведро с холодной водой, которую не так давно принесла из колодца, что стояло на лавке в углу.

– Опустите руки в воду. Ну же! – велела ему.

Он послушался и тут же зашипел сквозь зубы и запрокинул голову, крепко зажмуриваясь. Прекрасно его понимаю. Ведь когда суешь сильно замёрзшие руки даже в холодную воду, то в первый момент ощущения, как в кипяток. Но зато так они намного быстрее отходят.

Шумно отдышавшись, Ветров вынул через минуту руки из воды, вытер их полотенцем, что подала, и тогда уже смог расстегнуть пуговицы. Снял пальто, ботинки, даже свитер, и оказалось, что его рубашка под ним насквозь мокрая от пота. Ну что за ужас, ведь таким макаром пневмонию схватить – раз плюнуть. Взрослый вроде мужчина, очень даже взрослый, чего же такой неумный.

– О‑о‑ох, какой же ка‑а‑айф! – простонал мой гость, привалившись спиной к боку русской печи с таким искренним облегчением и удовольствием, что я ощутила… ну не знаю… какое‑то тревожное волнение. Уж очень это прозвучало… эротично что ли. А еще он пах… Не в смысле вонял потом, хотя именно испариной и повеяло. Это было как в спорт зале «Ориона» во время тренировок. Запах сильного интенсивно работавшего мужского тела. Не розы с фиалками, конечно, но нечто такое цепляющее за живое во мне. Тревожное, потому что не понимала, что же это бередит, но абсолютно не поддающееся игнору.

Почему‑то в голову пришло сразу, что он не привык сдерживать себя в выражении эмоций. Даже не знаю и почему так подумалось. Хотя, может из‑за этого его «вы мне понравились, и я приехал»? Вот ведь странная штука, мечтала же тыщу раз, чего от себя таиться, что нечто такое однажды случится. Нет, не то, что на ночь глядя ко мне ввалится едва знакомый мужик с выхлопом, как у завзятого алкаша. А типа где‑то меня увидит какой‑нибудь немного принц, разыщет, заявит, что полюбил с первого взгляда и предложит встречаться, а потом и руку с сердцем просить станет. Но особ даже сильно разбавленных голубых кровей к нам в Малый Ширгалькуль никакими ветрами не заносило, одного вон Яшку прибило, а я на него и повелась. От безысходности, видать, и полного отсутствия выбора. До нашего берега же плывет не славное бревно, а одна щепа, да говно.

– Не припоминаю, чтобы мне хоть когда‑то в жизни приходилось так замерзать. А насчёт романтики, Валентина, то планировалось все совсем не так. Я к вам выехал ещё утром, с цветами и угощением, собирался появиться вполне себе эффектно и в пристойное время, но что‑то пошло не так, – счёл нужным пояснить мой внезапный гость, продолжая блаженно жмуриться.

– Вам мой адрес Сойкин дал, небось?

– Он, но исключительно потому, что поверил в мою полную для вас безопасность и чистоту намерений.

– И в чем же они заключаются, намерения эти ваши?

– Эммм… знаете, Валентина, я уже чуток отогрелся и снова на холод не хочу. А если проявлю прежнюю прямолинейность, то, боюсь, вы меня захотите выпроводить.

– Что‑то это не слишком смахивает на «чистые намерения», в таком случае.

Ясное дело, что я вполне себе понимаю, что скрыто под мужским «ты мне нравишься». И вообще, в деревне дети ближе к природе, так сказать и изначально в курсе, что телята‑жеребята‑поросята, как и дитенки, не в капусте обнаруживаются. И как они попадают туда, откуда потом появляются, частенько видят, так что какие уж тут иллюзии. Вот только по большей части мужчинам, как любым самцам, хочется самого процесса ради процесса, а с последствиями иметь дел они не хотят.

– Ничего подобного! – возразил Ветров. – Я просто уверен, что нам светит получить от нашего общения массу чистого удовольствия. При этом возможность весомой выгоды и новых замечательных перспектив для вас является весьма вероятной.