Иволга и вольный Ветер

Егор

– Снег растаял, и они влажные у меня, – пояснил, указав на потемневшие оттаявшие штанины, свои мокрые носки и даже капли воды на досках пола. – Просушить бы, если вы не против.

– А‑а‑а… ну снимайте, я отвернусь. И вот туда вешайте, на веревку, – и она мигом развернулась на месте.

А зря. Мне нравилось как она на меня поглядывала изучающе, щекотило от этого по нервам приятно. Потому как во взгляде все больше интереса светилось, пусть тон и оставался все таким же строго‑настороженным.

Сука, все по‑прежнему шло совсем не так, как планировалось и мечталось. Я не ожидал, конечно, что Валентина с визгом мне на шею кинется, как только поймет суть моего интереса и цель визита. Хотя, как по мне, дико бы обрадовался любой возможности свалить из этого богом забытого Ширгалькуля, а я же это практически впрямую предложил. Но может слишком впрямую? Стоило проявить побольше такта и поиграть в эти ритуальные межполовые игры подольше, хоть это ни разу и не мое? Но как тут, бля, играть, если вот она вживую, так близко – руку только протяни и в сто раз охереннее, даже чем я запомнил, плюс долбаный холод, полбутылки коньяка на пустой желудок, вот и лезет на язык все, что в голове. Вообще ещё чудо, что я могу изъясняться сколько‑нибудь культурно, а не брякнул нечто вроде «Хочу тебя п*здец как, пошли в постель, я тебя до потери сознания от кайфа затрахаю».

Как только очутился в тепле и хапнул аромата разгоряченного девичьего тела, в мозг все выпитое вдарило как кувалдой, аж звон в башке пошел и тут же стек к паху, напоминая, что причиндалы у меня совсем не отмерзли и в бой готовы прямо сейчас. Только отмашку бы дали.

Однако, пока я получил четкое «нет». Причина? Я не нравлюсь категорически? Хрен там, уж реакции женские невербальные, вещающие о наличии сексуального интереса, я считывать умею легко. И у моей роскошной жительницы глубинки они присутствовали в полном комплекте. Одни щеки‑ушки, заполыхавшие сейчас, когда она точно знает, что я раздеваясь за ее спиной, чего стоят. Да и до этого помимо настороженности в глазах поблескивали предвестники возбуждения, я же такое нутром чую.

Есть вероятность, что причина заключена в возрасте Вали. С женщинами постарше, уже утратившими глупые иллюзии и бесполезные принципы, мешающие сразу получать удовольствие от жизни и точно знающими чего они хотят от взаимодействия с конкретным мужчиной, все обстоит гораздо проще. Их не нужно убеждать взять от тебя по максимуму из доступного, они и сами такой возможности не упустят. Хотя, в городе и совсем ссыкухи, бывало, таким откровенным предложением всего и сразу фонили, что мне было впору краснеть иногда. Но там был вариант в первую очередь корыстный, чувственности настоящей – ноль. Я платить готов не за сам секс, а за общий с партнёршей кайф. Разные вещи, пусть и не всем понятно.

Очевидно, с моей юной сельской красавицей нужно действовать тоньше. Тоньше‑тоньше‑тоньше… Кра‑а‑са‑а‑ави‑и‑ца‑а‑а, какая же она… Мягкая‑а‑а, вкусная‑а‑а, горячая‑а‑а…

– Эй, господин Ветров, вы засыпаете что ли?

– Что? – встрепенулся я и осознавая, что походу реально слегка поплыл, пригревшись, и в этой дреме уже вовсю тискал и пробовал на вкус во всех местах девушку, что пристально смотрит на меня от стола. – Нет конечно!

– Вы голодный с дороги? Чаю, может, хотите?

Я очень‑очень голодный, не в общем и целом, а в твоём присутствии в частности.

– Если быть полностью честным, то закусывал в вашем магазине коньяк колбасой, – ответил вслух. – Ливерной.

– И все? – я кивнул, поймав взглядом одинокую капельку пота, что пробиралась от тонкой девичьей шеи к ложбинке в вырезе ее синего халатика. Везучая капля, я повторю твой путь языком обязательно, а при определенном везении и полюбуюсь однажды, как вот так же будет стекать моя сперма. А ещё она будет блестеть на этих полных губах, что сейчас движутся, говоря что‑то… – А?

– К столу присаживайтесь, говорю, накормлю вас, а то и взгляд уже прям голодный.

Надо же какое точное замечание, вот только в моем случае взгляд можно будет насытить если только ты, птица зеленоглазая, сядешь на стол передо мной и бедра разведешь, приглашая угощаться.

Я послушно пересел на табурет, хотя терять пышущую жаром стенку из‑под спины было жутко жаль. Но зато так я стал ещё ближе к Валентине.

– У меня жареная картошка с тушёнкой. Не знаю, вы, может, к такому не привыкли, но кроме этого из готового только ещё рыбные консервы есть.

– Картошка с тушёнкой – супер! Сто лет не ел, ещё со студенческих времён.

Валя выскочила в сени, пахнуло оттуда холодом, и меня тут же передёрнуло, даже зубы опять лязгнули. Девушка принесла тяжёлую глубокую сковороду с крышкой и поставила на печь.

– Давайте я вас укрою покрывалом, а то вон вся кожа в мурашках, – предложила она, и я поймал ее на рассматривании моего голого бедра.

Ага, попалась ты, птица сказочная, смотришь! Смотришь и что‑то там себе думаешь. Со штангой я приседал достаточно, чтобы не переживать насчет мышечной архитектуры моих ног.

– Не откажусь. Не люблю холод. Лучше уж жара, яркое солнце и теплое ласковое море. Вы любите море, Валентина?

Покрывало она мне, к сожалению, просто протянула, а я бы не отказался ощутить ее руки на своих плечах хоть мимолетно. Оно ведь как – сначала руки мимолётно, а потом и ноги там окажутся и уже на подольше. Ведь ноги‑то роскошные, лодыжки вон тоненькие, как резные. Уверен, бедра окажутся остальному под стать.

– На море я не бывала, но не круглый же год оно теплое, – качнула Валентина головой, помешав зашипевшее содержимое сковороды.

Шея у нее – просто искушение. Длинная, аристократичная прямо, и кожа кажется такой нежной, что аж язык к небу прилипает, от желания попробовать ее на вкус. Носом провести сначала, дразня движением воздуха, чтобы мурашечки крошечные появились, и дыхание у Валентины начало частить. Потом губами провести слегка‑слегка и тогда уже…

– А это смотря где это море в данное конкретное время, – ответил, прочистив запершившее горло.

– Если так любите тепло и моря, то зачем же к нам в холода приехали?

– Работа. Чтобы иметь возможность отдыхать у теплого моря в любое время года и позволять себе и близким прочие желанные удовольствия, работать нужно без оглядки на климат и широты.

– Близким? У вас есть семья?

– Я имел в виду немного другое, – невольно покривился я. Ну как же это раздражающе‑ожидаемо, когда женщины в первую очередь начинают тебя прощупывать насчет наличия законной супруги с детьми, а автоматом и планов и перспектив на этот счёт. Не разочаровывай меня этой банальщиной, птица зеленоглазая, прошу! – Близкие – люди, готовые разделять со мной те самые удовольствия. А из фактической семьи у меня только отец.

И мы давно не семья и никогда особенно ею и не были. Кровные родственники, и все на этом.

Валентина внимательно смотрела на меня, и я прямо‑таки ждал, что она задаст вопрос типа «И как же много этих близких?» или «Вы мне предлагаете как раз такой близкой и стать?», но вместо этого прозвучало:

– А кто разделяет с вами суровые будни и моменты, никак с удовольствиями не связанные?

– Никто, – огрызнулся практически я. Почему‑то неприятно царапнуло. – Я в этом не нуждаюсь и стараюсь свести подобные моменты в своей жизни к минимуму.

– И получается? – Валентина поставила передо мной тарелку, положила вилку и села напротив.

Она ведь не язвит ни капли, смотрит так, будто ей действительно это интересно.

– В основном, – проворчал я. – Когда ты реально любишь свою работу и не ограничен в средствах для всего желаемого, то суровые будни и моменты без удовольствия от самой жизни случаются нечасто.

– Здорово, – она улыбнулась чуть‑чуть и как‑то грустно, но все равно это была первая ее улыбка, которую я видел, и от нее где‑то за грудиной кувыркнулось, и в башке чуть поплыло. – То есть, ваш рецепт счастья – любимая работа и деньги?

– И еще люди, с которыми я готов щедро делиться и разделяющие мои взгляды на жизнь, – скорректировал я ее вывод и напомнил о том, зачем перся в это снежное Кукуево. – Я хочу, чтобы вы стали таким человеком для меня, Валентина.

Но похоже, она уже ушла в свои мысли, потому что никак не среагировала на последнюю мою фразу. Подперла кулаком подбородок и смотрела вроде и на меня, но при этом в никуда.

Я же приступил к еде и замычал, зажмуриваясь. Вкусно‑то как. Такая простая и давно забытая еда, но сейчас она почудилась божественным нектаром и амброзией. Тарелку я мигом подмел до блеска. Внутри стало так уютно‑сытно‑лениво сразу, что показался себе обмякающим мешком с костями, а веки вдруг обернулись свинцовыми тяжеленными шторами, что упорно стали сползать на глаза.

– Ой, я чайник поставить забыла! – подхватилась Валентина, и я проследил за ней слегка осоловевшим взглядом. – Погодите, сейчас я к колодцу за свежей водой сбегаю!

– Вы головокружительно красивая женщина, Валентина, – пробурчал я себе почти под нос, вяло ворочая языком.

Валентина сверкнула на меня глазами, накидывая на плечи шаль, и это было последнее, что я увидел перед тем, как мои собственные все же закрылись. Старею, что ли, сонный, блин, соблазнитель и герой‑любовник. Минуточку посижу и потом…

Валя

Ветров спал. Устроил голову на собственном локте, согнулся перед столом, расслабил свои мощные плечи и равномерно сопел к моменту моего возвращения от колодца. Напоила чайком называется. Ну и что мне с ним теперь делать‑то?

– Эй! Ветров! – неуверенно окликнула я, но он не шелохнулся. – Ну здорово!

Поставила ведро аккуратно, чтобы не лязгало, на лавку, накрыла крышкой, скинула бабушкину шаль и подошла к своему незваному гостю. Протянула руку, потрясти за плечо, но почему‑то не решилась. Зато сделала очень странную вещь, которой от себя не ожидала – наклонилась и понюхала у его затылка. Пахло потом, не резким, кислым, застарелым, а смесью свежей испарины и недавнего мороза и ещё чем‑то хвойно‑цитрусовым, не отчётливым, его собственного аромата не перебивающим. В общем‑то, ничего отталкивающего.

Всмотрелась в его расслабленное сейчас лицо, изучая черты уже смело, а не украдкой. Все же я не выдерживала его слишком прямой взгляд, на который весь вечер натыкалась. Слишком уж он был откровенным. К мужскому интересу‑то я привыкла, даже к наглому похотливому раздеванию глазами, но Ветров смотрел… ну как‑то иначе. Не так, как вежливо подкатывавшие парни, но и не так, как пялились по‑хамски пристающие. Он не прятал огонька вожделения в своих глазах, однако, оно не оскорбляло, не пачкало липко кожу, потому что было щедро приправлено восхищением. Поэтому смущало и будоражило. Покажите мне ту, кого не взволнует искреннее восхищение в мужских глазах. Даже если мужчина этот какой‑то левый тип и вообще не в твоём вкусе.

Всмотрелась в черты мужчины внимательнее, снова поражаясь, как и в первый раз, прямо‑таки летнему бронзовому оттенку загара на его коже, на фоне которого белесая полоска шрама над верхней губой и слегка на ней казалась особенно контрастной. На переносице лёгкая горбинка, явно не естественного происхождения, ломаная. Вот и где себе такие «украшения» нажил респектабельный бизнесмен?

Сразу бросила взгляд на его руки. Пальцы длинные, никаких бледных следов колец, так запросто сдающих с потрохами женатиков. Ногти аккуратные, однозначно ухоженные, прямо за свои, зачуханные после последних дней стирок, ремонта и уборок стыдно стало. Неужто на маникюр ходит? Хотя, а почему нет? Он же со всякими уважаемыми и крутыми дядьками небось общается, руки жмёт, документы там подписывает, стрёмно было бы это делать с грязью под ногтями и заусенцами во все стороны. А вот костяшки, в противоположность пальцам, как у бойца, набитые однозначно, я же теперь в таком разбираюсь. Да и на внутренней стороне ладони видны намозоленные места. Не знаю уж, что он делает руками, но явно не сложа их посиживает.

Пригляделась к лучистым морщинкам вокруг глаз, к темным недлинным, но густым прямым ресницам. Вот вроде городской пижон, такой же, как Яшка был, а не такой. Проучившись и поработав в «Орионе», я настоящую мужскую энергетику стала легко улавливать, не путая ее больше с незрелым позерством и показухой, что прячут часто под трусливой агрессией. И это, как оказалось, к возрасту имеет весьма опосредованное отношение. Кто‑то просто взрослеет и матереет, а кто‑то никогда, так и оставаясь инфантильным козлом или павлином с куриной жопой, припрятанной под роскошным хвостом.

Интересно, сколько лет Ветрову? За тридцать уж точно навскидку. И если быть честной, мужик он довольно привлекательный, пусть и не красавчик яркий, как тот же Яшка или Мишка Сойкин.

Волосы у него не совсем черные, скорее уж темный шатен, но стрижется так коротко, как почти все у нас в «Орионе», что не особо и поймешь. А глаза у Ветрова золотисто‑карие, в первый раз в Женькиной квартире злилась и не заметила. На щеках и подбородке, под носом отчётливо проступила щетина, обрамляя его рот, с, на удивление, мягкими очертаниям сейчас, когда уснул. И губы яркие, будто припухшие… хм… и на скулах ярко‑розовые пятна проступили, на лбу крошечные капельки пота.

На этот раз я уже решительно протянула руку и положила ее на лоб Ветрова. Черт, да он горячий, как печка! Ну прекрасно, дошастался по снегу, южанин приблудный! Что с ним делать‑то теперь?

Ветров вздрогнул, приоткрыл глаза, расплылся в абсолютно расслабленной улыбке, поймал мою кисть и прижал к своим слишком горячим губам внутреннюю сторону запястья, прямо там, где обычно пульс меряют. У меня внезапно аж дыхание перехватило, в груди странно защемило, а через мгновенье отпустило и шелково потекло в низ живота. Как если бы вместо сердца у меня был кусок масла, а от вроде бы невинного, но обжигающего касания мужских губ к коже оно вдруг стремительно растаяло, смягчив все внутри.

– Ты пахнешь так… – пробормотал сонно Ветров в мое запястье и поцеловал снова, заставив вздрогнуть, и закрыл опять глаза. – Мне хочется завернуться в твой запах…

Я сглотнула, поняв вдруг, что горло пересохло, осторожно вытащила руку из горячего захвата. Помотала головой, возвращая себе равновесие духа, и нахмурились. Надеюсь, Ветров реально пневмонию не словит. В любом случае, до завтра я от его присутствия не избавлюсь, уже понятно. Надо устраивать этот здоровенный сюрприз на ночёвку.

В избе было условно две комнаты. Та, большая, в которой мы сейчас и находились, где и стол, и телек пузатый в углу, и диван древний нераскладной. Типа гостиная, кухня и столовая в одном, она же и постирочная, когда надо. И вторая, маленькая, по сути закуток за плотной шторой из верблюжьих клетчатых одеял – спальня с единственной железной кроватью, что стояла впритык к стене, внутри которой шли печные колодцы. Так что там до утра было очень тепло, даже жарко, если придвинуться поближе.

Я взбила перину и подушки, застелила скрипучую кровать свежим бельем и вернулась за по‑прежнему мирно спящим Ветровым. Посмотрела на него ещё с полминуты, прикидывая как же перетащить эдакого здоровяка, если идти не захочет. Но и тут‑то оставлять не вариант. Вот ведь, взрослый же мужик, а надо было ему в наши снега переться, по морозу походы устраивать. И все ради чего, спрашивается? Чтобы сделать мне якобы заманчивое непристойное предложение? То есть, говоря прямо – ради хотелок своего члена. Угу, стояк – мой компас земной, прости Господи. Никогда я, наверное, не пойму этого. Неужели секс для мужчины настолько важнее и приятнее, чем для женщины, ну конкретно для меня, чтобы черте куда ехать и здоровьем рисковать? И, в конце концов, Ветров что, не мог найти для этих целей кого‑то поближе и без экстрима? Мне показалось, что та мерзкая адвокатша висла на нем совершенно недвусмысленно. Или как раз в экстриме и удаленности все и дело? Типа кому‑то во всем, даже в шоколаде, перца не хватает. А Ветрову приключений и достижений, а собственно секс – это приз за усилия, иначе пресно.

– Ладно, я в твоих заморочках все равно разбираться не собираюсь, – пробормотала себе под нос и взяла мужчину за руку. Протянула, закидывая ее себе на плечо, собралась, сгибая колени, а не спину, как учили, чтобы не сорвать ее в случае эвакуации потерявшего мобильность объекта охраны, и велела. – Ветров, подъем! Пойдем, спать вас уложу!

Он вскинул голову, сморщился и застонал, поднявшись при этом легко, не навалившись на меня, но крепко обняв за плечи.

– Черт, голова то как трещит, – прошипел он сквозь зубы. – Ядерное топливо, а не коньяк.

Я не стала ему говорить, что дело, похоже, серьезнее, молча провела до кровати и усадила, собираясь отступить и укрыть, но Ветров снова схватил меня за руку, слегка напугав.

– Не дурите, отпустите, – велела ему.

– Валентина, я извиняюсь за свое такое появление и доставляемые неудобства. На самом деле, все обычно наоборот. Я не тот, кто озадачивает чем‑то женщин.

– Вы не слишком меня озадачили, а вот себе проблем нажили. – ответила мигом успокоившись, когда он сразу отпустил мою захваченную конечность. – Не понимаю, если честно, зачем.

– Я сейчас ощущаю себя бесхребетным дерьмом, но завтра соберусь. Обещайте, что согласитесь разрешить мне ответить на ваш вопрос и попытаться объяснить зачем.

– Попробуйте. Для чего‑то же вы сюда добирались с таким трудом. Но не воспринимайте это, как мое согласие на ваше дурацкое предложение. – предупредила на всякий случай. Я ему авансов раздавать не намерена.

– Сложно соображать, – ответил мой гость, падая щекой на подушку. – Но что самое дурацкое в моем предложении?

Он всерьез не понимает или прикидывается, чтобы просто заболтать меня? Не похоже на второе, еле же языком сонно ворочает, но и поверить в первое… Ладно, мне объяснить не трудно.

– Я не считаю нормальным спать с кем‑то за деньги. Никого не осуждаю, но…

– Я и не предлагал вам деньги за секс, Валентина. – тут же перебил Ветров меня, поднимая голову с подушки. – Я предложил секс ради взаимного удовольствия, а помощь, при необходимости, чтобы от него мало что отвлекало, либо добавляло больше красок и остроты.

– Я не могу представить для себя… удовольствие с едва знакомым человеком, к которому не испытываю… ну для начала, стойкой симпатии. – Хоть и с запинкой, но категорично ответила ему.

– А может, вы просто никогда не испытывали истинного удовольствия, ради которого заняться сексом стоит даже с совершенно незнакомым партнёром?

Незнакомым? Он что, совсем поплыл от коньяка и температуры? Или это чисто мужская фишка, типа, секс – не повод для знакомства. Не стану я таким себе голову забивать!

– А может, вы уже будете спать, господин Ветров. Ночь на дворе, и у меня ещё дела есть.

Укрыв его, я торопливо ушла, не дожидаясь пока его полусонный одурманенный мозг сморозит ещё какую‑нибудь смущающую и раздражающую чушь, за которую захочу его вытолкать вон из дому.

Вернулась к пирожкам, стараясь выкинуть из головы все его слова и саму мысль, насколько же это глупо было – пустить на ночь в дом чужого мужика, у которого одни непотребства на уме, чего он и не думает скрывать. Вот что это у него за подход такой, с подвывертом? Или это я такая деревенщина дремучая? Мужики хотят залезть к нам в трусы, так? Так. Это, блин, константа, не требующая доказательств. Одни с романтики заходят, другие деньги сразу предлагают. Ясное дело, что тем, кто платит, на то, как тебе будет – глубоко пофиг. Но по факту‑то, я бы не сказала, что и вся романтика с Яшкой чем‑то «ах!» таким запомнилась.

А этот Ветров мне как красной тряпкой машет посулом прям удо‑о‑ово‑о‑ольствия‑а‑а. Вот с чего он взял, что получится? Прожженный ходок? Его хобби женщин ублажать или призвание, блин, по жизни? А может, нечто ближе к спорту? Или это всего лишь такой мужской прием, с которым прежде не сталкивалась? То самое ядовитое в спину «сама не знаешь, что упускаешь», только другими словами и с щедрыми финансовыми посулами в стиле «я решу твои проблемы». А поведешься и по факту будешь снова себя дурой чувствовать, которую вокруг пальца обвели. Проехались с ветерком и в свое удовольствие, тебя им только поманив, как осла морковкой на верёвочке.

Короче, в моем восприятии все одно выходит – микс между «люблю, звезду с неба дарю» и «скорей давай, куплю трамвай». И вообще, на кой черт мне сейчас любой вариант, тут бы сердце заштопать после прошлой дурости, семейные проблемы решить и в «Орион» суметь вернуться, чтобы на свои ноги крепко встать. А мужики с их закидонами и приемами укладки под себя – да ну их в жопу! Нечего полагаться на них или мечтать о бесхозном миллионере, что в тебя влюбится, и всем проблемам конец, ты в шоколаде. А то опять запросто можно очутиться в чем‑то липком и коричневом, вот только вообще не сладком. Учиться на своей дурости надо, а не стремиться повторить.

С пирожками я провозилась до поздней ночи, устала очень, глаза уже слипались. Зашла перед сном к Ветрову и мне не понравилось, как он дышит. Часто и с лёгким присвистом. И лоб – кипяток и мокрый от пота. Надо будет завтра к нашему фельдшеру, Татьяне Сергеевне сбегать, позвать, пусть глянет гостя городского и южного, а то не дай Бог что.

Устроилась на неудобном диване, укрылась и почти сразу стала проваливаться в дрёму. Совершенно бездумно прижалась своими губами к тому месту на запястье, где целовал Ветров. Что‑то всколыхнулось неосознанное, и я провалилась в сон. И был он странным, смутным, полным жары и томительных ощущений, как желанное очень‑очень близкое прикосновение, которое так и не состоялось, как томительная жажда под прохладное журчание совсем близкой воды, как вкус, который почти растекся по языку, но так и остался предвкушением.

Из этого вязкого парения меня выдернул громкий стук в дверь. Резко села и захлопала в темноту глазами. За окнами едва ли посерело, утро ранее, кого это принесло?

Егор

Голова болела адски. Мне это снилось и с этим же ощущением проснулся. Не открывая глаз сглотнул, сипло замычал ещё и от режущей боли в горле, и тут же по больным мозгам хлестануло пронзительным визгом и последовавшим за ним дробным топотом. Резко сел, пытаясь сообразить какого черта происходит и где я. Сразу же лютой ломотой отозвались все мышцы в теле, особенно в нижней его части и остро прострелило поясницу, а в башке поплыло от стремительной смены положения и стало так холодно, что снова затрясло.

– Твою же, сука, мать! – прошипел сквозь зубы, промаргиваясь.

Так, с тем где я, определенность есть – смутно вспомнил, что Валентина меня, отрубившегося прямо за столом, перевела сюда. Почему черепушка трещит, и ноги от самой поясницы до ступней ломит – тоже понятно. Но вот чего же в горло как камней набито и холодно‑то так? И кто визжал?

– Ругаться плохо, – раздался между тем писклявый, явно детский голосок и я резко повернулся на него, но успел увидеть только покачивание занавеси из колючих клетчатых одеял.

– Настька же! – зашипели за этой странной шторой, и кто‑то там завозился.

Я, чудом сумев не застонать, поднялся, шагнул, резко отдернул шерстяное полотно и снова чуть не оглох, потому что сразу три мелкие человеческие особи разных возрастов с визгом ломанулись прочь в сторону сеней. Одна из них, самая мелкая, в панике налетела на табурет, опрокинула его, упала сама и мигом развернувшись ко мне, уставилась огромными зелёными глазищами и заревела.