Катынь: СС+НКВД – шляхта

© Александр Черенов, 2019

ISBN 978-5-0050-1759-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия.

Историческая альтернатива? Ещё одна версия на тему? Почему бы и нет, если пленные поляки есть, а «Катынь» – та самая: уже не географическое название, а сплошная политика – сама предстаёт не больше чем версия? Версия, удобная политикам лишь потому, что как заметил один исторический деятель: «В политике истина не так уж важна»?

У альтернативы есть право на существование. И не столько потому, что это – жанр, оправдывающий фантазию автора, сколько потому, что здесь – только исторические лица и только факты. Точку в этом более чем сомнительном деле ставить рано. И предлагаемая версия – всего лишь одно из множества многоточий, не претендующих на истину в последней инстанции. Это – альтернатива. Только альтернатива. Другой взгляд на события. «Audiatur et altera pars» («Да будет выслушана и другая сторона»)…

Глава первая.

…Сталин молча стоял у окна, за которым неспешно хозяйничал канун осени. Не склонный к лирике, вождь сухо констатировал: удался канун. Истинный южанин, Иосиф Виссарионович любил солнце, тепло и лето. И нынешний канун пока соответствовал вкусам вождя. Его соратники отмечали этот факт с ещё большим энтузиазмом. Хрущёв вчера, двадцать второго августа, радостно доложил «Хозяину», что завтра отправляется «в гости к Ворошилову».

«В гости к Ворошилову» – это в новенькое охотничье хозяйство в Завидове. По части воинских доблестей «железный нарком» не блистал, зато во всём, что не касалось прямых обязанностей, был человеком незаменимым. Открытие хозяйства, расположенного в ста пятидесяти километрах от Москвы, было исключительно его заслугой. Страстный и умелый охотник, Климент Ефремович не мог допустить, чтобы в непосредственной близости от столицы почти девственные леса пропадали без пользы для дела… отдыха членов Политбюро. Эту точку зрения разделили и те, кто разделял его страсть к охоте. Хрущёв был в числе первых, если не стрелков, то любителей. И погода не подвела. Все последние дни в Москве и области было тепло, солнечно и сухо. Осень напоминала о своём приближении лишь по утрам – лёгкой, бодрящей прохладой. К полудню на улицах, во дворах и в душах воцарялось лето, даже не прилагавшее особенных усилий для этого…

Удавался не только канун осени, но и канун политического сезона, которому больше подходило определение «весна в политических отношениях». В политических отношениях с Германией. Но отношение Сталина к отношениям и «весне в них» было неоднозначным. И всё потому, что «весна» в одних отношениях явилась следствием «зимы» в других. Увы, в политике не бывает всё и сразу. «Тёплый ветер из Берлина» радовал, но приходилось с горечью признавать, что к переменам в отношениях с Германией привело отсутствие перемен в отношениях с Англией и Францией.

Ни от себя, ни от товарищей по работе вождь не скрывал, что первым предпочёл бы вторые. С тридцать пятого года Советский Союз вёл борьбу за создание в Европе системы коллективной безопасности. Вёл, преодолевая многочисленные препятствия. Парадокс, но главным препятствием на пути к достижению согласия всегда становилась… Европа! Европа всегда становилась главным препятствием на пути защиты самой себя! Застрельщиками в деле оппозиции здравому смыслу являлись Англия, Франция… и Польша. Верная традициям русофобии, последняя немедленно ложилась бревном поперёк любого консенсуса с Советским Союзом.

«Вожди старой Европы» тоже внесли свой вклад в дело борьбы «с миролюбивыми происками международного коммунизма». Всю свою недюжинную энергию они направили на то, чтобы исключить СССР не только из участников европейского пакта, но из числа независимых государств. По этой причине они делали, если не всё, то всё от них зависящее для того, чтобы «просветить» герра Гитлера насчёт перспектив «лебенсраум» («жизненное пространство») на Востоке.

Только Москва, которая и сама «не сразу строилась», не отказалась от попыток образумить «европейские демократии». В этом ей существенную помощь оказывал и герр Гитлер, который для начала отказался от версальских лимитов на армию и флот, а затем и вовсе разошёлся. И совсем не в том направлении, куда его адресовали «доброжелатели» из Лондона и Парижа. Фюрер «повторно милитаризовал» Рур, устроил аншлюс Австрии и усадил Лондон и Париж за один стол с собой. Но это не был стол переговоров: в Мюнхене «демократиям» «разрешалось» всего лишь капитулировать перед герром Гитлером. Пока одной только Чехословакией.

При таких «исходных» «сам Бог велел» Парижу и Лондону идти, если не на поклон, то «в объятия большевиков». Но «господа европейцы» опять не спешили – ни с объятиями, ни с выводами. И их можно было понять: надежда умирает последней. Надежда на то, что первым умрёт Советский Союз – а убийцей будет «тысячелетний рейх». Именно по этой причине весь тридцать восьмой и добрую четверть тридцать девятого Лондон и Париж старательно «отсутствовали в наличии», едва только Москва проявлялась с очередной инициативой на ниве миротворчества.

Не пробудили Запад от мечтательной летаргии и очередные шаги советской дипломатии: пятнадцатого апреля Лондону, а через два дня – Парижу был передан советский проект соглашения по вопросам коллективной безопасности в Европе. Нет, западные «демократии» не отказались «поговорить с Советами», но разговоры оказались исключительно «о погоде». Да иными они и не могли быть: английскую миссию на переговорах с Москвой по политическим вопросам возглавил третьестепенный чиновник Форин-оффис Уильям Стренг. Этот человек даже в британском МИДе был настолько «широко известен», что его имя то и дело путали секретарши. Разумеется, ни о каком «даровании» полномочий ему и речи быть не могло. Так: «попить чаю», поулыбаться и откланяться. «Обменяться мнениями» – как говорят дипломаты, если не предполагается никаких последствий в виде хотя бы предварительных договорённостей.

Семьдесят пять дней продолжался «маринад» под названием «англо-франко-советские переговоры». Из них шестнадцать дней ушло на то, чтобы Москва ответила на вопросы партнёров. Все остальные пятьдесят девять дней западные «партнёры» старательно имитировали кипучую деятельность, «засушивая» одни вопросы и «замариновывая» другие. И только шестого июня Англия и Франция согласились гарантировать прибалтийским лимитрофам «военно-политическое покровительство». Но было поздно: седьмого июня Эстония и Латвия – каждая по отдельности – заключили с Германией пакты о ненападении.

Этот факт слегка взбодрил «демократии», и они вынуждены были согласиться на переговоры о военном сотрудничестве с Москвой. Разумеется, параллельно с работой «дорожным указателем на Восток»: это направление продолжало оставаться для Лондона и Парижа главным. Именно потому они не изменили «традиционному репертуару» и в данном случае: главой делегации Англии был назначен престарелый адмирал флота Реджинальд Планкетт Дрэкс, на момент назначения – комендант Портсмута. Дедушка – и не только флота – де-факто находился в отставке, лишь для приличия задрапированной синекурой.

Воистину – «крупнейшая величина оборонного ведомства»! Особенно на фоне советских контрагентов: наркома обороны Маршала Советского Союза Ворошилова и его первого заместителя, Начальника Генерального штаба командарма 1 ранга Шапошникова!

Неудивительно, что на запрос из Москвы о личности Дрэкса советский посол Майский, к тому времени уже семь лет обживавший все, в том числе, и второстепенные салоны британской столицы, ответил, что и во второстепенных салонах адмирал Дрэкс не значится даже среди второстепенных личностей. Больше того: посол не слышал это имя и среди третьестепенных фигур в третьестепенных салонах. По одной лишь причине: к «фигурам» фигура Дрэкса не относилась. Нигде.

Но этим назначением оскорбления Москвы не кончились. Дрэкс не пожелал компенсировать свою «даже не третьестепенность» хотя бы скорейшей доставкой себя и свиты в Москву. Самолёту и быстроходному крейсеру адмирал предпочёл в качестве «самого быстроходного транспортного средства», такой же престарелый, как и он сам, товаро-пассажирский пакетбот «Сити оф Эксетер».

И в части остального адмирал строго блюл себя и инструкции Лондона. И, если о русских говорят, что они медленно запрягают, но быстро едут, то в этом случае Дрэкс переплюнул даже русских: он и «запрягал», и «ехал» с одинаковой скоростью. Старому джентльмену явно некуда было спешить. Поэтому «Сити оф Эксетер» отбыл из Англии лишь пятого августа, а в Ленинград прибыл только десятого. Одиннадцатого поездом английская делегация, наконец-то, добралась до Москвы.

Правда, джентльмены могли не торопиться «ещё раз»: Дрэкс прибыл без полномочий. И, если у главы французской делегации – «тоже великого полководца» корпусного генерала Думенка – имелись хотя бы полномочия на ведение переговоров без подписания документов, то у Дрэкса не было никаких полномочий! Никаких – кроме одного: «заслушать отчёт Москвы об односторонних обязательствах СССР по оказания помощи жертвам агрессии»! А ещё у него имелась инструкция Лондона: «Британское правительство не желает принимать на себя конкретные обязательства, которые могли бы связать нам руки при тех или иных обстоятельствах».

При таких обстоятельствах переговоры были обречены… на переговоры. На переговоры бесконечные, бесплодные и бестолковые. Двенадцатого августа они сходу начали оправдывать характеристики и ожидания самих себя. Чтобы сразу же поставить на место советскую делегацию, «нагло» вздумавшую предъявлять целый набор полномочий на подписание военной конвенции, Дрэкс решительно «вывернул карманы», в которых, помимо обязательной «фиги», никаких «других полномочий» не имелось!

Правда, заранее предполагая – и даже зная – ответ, Дрэкс согласился с предложением Москвы запросить Варшаву насчёт прохода советских войск для оказания помощи жертвам агрессии. Девятнадцатого августа, в день получения запроса, Польша решительно отвергла «домогательство Советов». Отвергла устами своего министра иностранных дел Бека, который так прямо и заявил: «Это быдло (Красная Армия, то есть) не ступит на территорию Польши».

Поскольку этими устами было сказано всё, а Красная Армия не располагала достаточным числом ковров-самолётов и шапок-невидимок для транспортировки своих войск «не по земле суверенной Польши», говорить уже было не о чем. Но для порядка – а больше под давлением Москвы – Дрэкс и Думенк запросили свои столицы о дальнейших инструкциях. Четыре дня, начиная с вечера семнадцатого августа, Лондон и Париж «хранили героическое молчание». И тогда заговорил Берлин.

Если быть совсем точным, заговорил он ещё раньше.

Ещё в прошлом, тридцать восьмом году, немцы приступили к зондажу Москвы насчёт улучшения отношений. Понять их было можно: на горизонте всё время маячила перспектива общеевропейского военного соглашения против Германии. И в этих «поползновениях» Советский Союз играл не только не последнюю – первую скрипку! Берлин считал себя везунчиком оттого, что СССР «крупно повезло» с партнёрами: все они, без исключения, мужественно не поддавались на уговоры Москвы… позаботиться о самих себе. При этом они старательно «подмигивали» Берлину «курсом норд-норд-ост».

При всей своей экзальтированности, фюрер был прагматиком. Поэтому он «жаловал» «плутократов» не меньше, чем большевиков. Считая, что выжал из них максимум того, что можно было выжать сегодня, он не стремился «дружить больше», чем требовалось обстановкой. А, вот, перспектива оказаться жертвой даже не очень серьёзного консенсуса между «демократиями» и Москвой ему вовсе не улыбалась. И, поэтому, в Москве ещё шли переговоры с англичанами и французами – а Гитлер уже приступил… к приступу советского вождя.

Фюрер работал не на пустом месте: почва для серьёзных переговоров была не только подготовлена, но и «основательно унавожена». Ещё в октябре тридцать восьмого посол в Москве граф фон дер Шуленбург запланировал серьёзную дипломатическую атаку непосредственно советского премьера Молотова. Старый граф решил «перепрыгнуть через голову» наркома иностранных дел Литвинова. Литвинов считался в Берлине – и не в нём одном – англофилом и франкоманом. Этот человек был решительно настроен на союз с «демократиями» против Берлина – и поэтому считался в рейхе политиком негибким и бесперспективным с точки зрения «дружбы между народов».

А, вот, Молотов не подозревался Берлином в однозначных симпатиях к Западу. В том числе и потому, что его симпатии всегда были производными от симпатий «главного тут»: Сталина. Это «грозило» Берлину, если не перспективами, то возможностями для маневра. Поэтому фон дер Шуленбург и намеревался предложить советскому премьеру либо возвращение к формату Берлинского договора двадцать шестого года, либо подписание масштабного пакта о ненападении. Учитывал граф и советские пожелания: совместные гарантии Балтийским странам и оказание давления на Японию с целью «умиротворения» соратника по «оси».

Семнадцатого апреля сего, тридцать девятого, года, когда СССР в очередной раз сделал Франции предложение о заключении военной конвенции, статс-секретарь МИД Германии Вайцзеккер встретился с советским полпредом Мерекаловым. К этому времени Берлин уже сделал выбор – в пользу договора с Москвой. Политические реалии вынуждали его к этому выбору: армиям рейха предстояла большая работа в Европе – а Советский Союз только путался бы под ногами. И хорошо ещё, если «без ничего», с одними только предложениями о мире… против Германии! А то ведь он мог «путаться» с участием танков, авиации и артиллерии!

«Миролюбие» Берлина началось с предложения наладить торговлю и заключить масштабное экономическое соглашение. В этом плане Москва и Берлин действительно нуждались друг в друге. Берлину требовалось зерно, нефть, уголь, руды чёрных и цветных металлов – а Москве нужны были германские кредиты, новейшие станки и технологии.

На пути сближения Москвы и Берлина грудью – не по уму, то есть – в очередной раз встал нарком иностранных дел Литвинов. Товарищ с пеной у рта доказывал: «всё, что нам нужно, можно взять у Англии и Франции!». И хотя те явно не торопились с предложениями, Литвинов старательно отрабатывал «агентом влияния» Лондона и Парижа.

Всё шло к тому, к чему и должно было прийти: к логическому концу. К логическому концу Литвинова. Двадцать седьмого апреля в кабинете Сталина имел место предельно острый «обмен мнениями» – и не только о текущем положении, но и о личностях друг друга. Молотов, традиционно «представлявший сторону» Сталина и дополнявший его, обвинил Литвинова в головотяпстве, непрофессионализме, политической однобокости и отсутствии гибкости. Намёк на «несоответствие занимаемой должности» был… вовсе даже не намёк, но Литвинов «не понял». Чересчур старательно «не понял», и опять «затянул старую песню». «Затянул», словно не понимая, что это грозит уже не оргвыводом, а «оргвыносом». В двери. Ногами вперёд.

Нет, вождь тогда не предложил наркому «выйти вон», а всего лишь разрешил ему удалиться. Но оказалось, что не предложил он это только вслух: через пять дней, третьего мая, Литвинова «попросили» с поста наркома иностранных дел. «За недостаточную ширину кругозора» и «неправильное поведение». И это правильно – и сразу же – поняли в Берлине. А тут ещё – назначение главой НКИД самого Председателя Совета Народных Комиссаров: более чем прозрачный намёк. Де-факто Москва приоткрывала дверь Берлину – и дипломатический натиск на СССР с «предложением руки и сердца» усилился.

Теперь для Берлина не было более важной задачи, чем «обращение Савла в Павла». И не одного «Савла» – сразу двух. Как итог: с мая по август между Москвой и Берлином состоялось десять «стратегических» встреч разного формата и уровня представительства. С немецкой стороны в них участвовали посол Шуленбург, статс-секретарь Вайцзеккер, заведующий восточноевропейской референтурой отдела экономической политики МИД Шнурре, советник МИД Хильгер. В одной из встреч принял участие сам рейхсминистр иностранных дел фон Риббентроп. Гитлер также не остался в стороне от «дела заверений в любви и дружбе»: двадцать шестого июля Карл Шнурре ужинал с советским поверенным в делах Астаховым и тогрпредом Бабариным по личному указанию фюрера.

Но и Москва не ударила в грязь лицом: в контактах с «немецкими партнёрами оказались замешаны» глава правительства Молотов, нарком внешней торговли Микоян, поверенный в делах Астахов. Только Молотов трижды принимал у себя немецкого посла: третьего, пятнадцатого и семнадцатого августа. В первую встречу, третьего августа, граф Шуленбург целый час посвятил «делу посвящения» советского премьера в свой план от двадцать шестого октября тридцать восьмого года. Он и не предполагал о том, что Молотов и сам мог бы посвятить графа в «план Шуленбурга».

И напрасно министр иностранных дел Италии граф Чиано винил себя «в разглашении государственной тайны». О «плане Шуленбурга» в Москве было известно задолго до июньских откровений итальянского министра. «Постановке в известность» – со всеми деталями – Москва была обязана товарищам из группы Шульце-Бойзена – Харнака: советская агентура проникла даже в сферу военного планирования германских Вооружённых Сил.

Но услышать о плане «в пересказе доброжелателей» и «из первоисточника» – «две большие разницы», как сказали бы в одном южном городе СССР. Тем более что фон Шуленбург был не только настойчив, но и искренен. Старый граф, который за свою жизнь уже «по третьему кругу» отбывал дипломатическую повинность в России, искренне верил, как в перспективы советско-германского сближения, так и в перспективы советско-германского размежевания в вопросе соблюдения интересов друг друга. Имеющиеся противоречия, по мнению дипломата с тридцативосьмилетним стажем, не являлись неразрешимыми.

Его настойчивость принесла свои плоды: на встрече пятнадцатого августа Молотов впервые согласился рассмотреть идею пакта о ненападении. Не от хорошей жизни согласился и не по одной лишь причине избыточной настойчивости старого дипломата. Больше всего «порадели» мистер Дрэкс и мсье Думенк: господа уже четвёртый день «переливали из пустого в порожнее». В свете этого мероприятия перспективы Москвы с каждым днём «переливания» вырисовывались всё отчётливее. Ей оставалось либо «таскать каштаны для чужого дяди», либо самой позаботиться о себе с предоставлением аналогичной возможности всем остальным.

«Куй железо, пока горячо!» – и семнадцатого августа Шуленбург вновь напросился в гости к Молотову. Не один напросился: с инструкцией Риббентропа, которая явилась всего лишь ретрансляцией приказа фюрера. А инструкция была такой: «Германия заключит пакт при условии, что Риббентроп немедленно подпишет его в Москве».

Радостное ожидание – на пару с такой же улыбкой – недолго продержались на лице посла: Молотов был учтив, но холоден. А ещё он был уклончив: «мне надо посоветоваться с товарищами». Неплохо зная русский язык и русские обычаи, граф понимал, что эта партийно-бюрократическая формулировка – вовсе даже не слова, а образ жизни советского чиновника. Его модус вивенди. Выполнение задания срывалось. А за такой срыв фюрер мог сорваться, на ком угодно.

Прежде всего, на самом Шуленбурге.

После непродолжительных раздумий посол решил остаться верным традициям дипломатии и дворянства – и честно поставил Берлин в известность об очередном «нет» извечного «Мистера Нет». От осознания реалий фюрер повременил срываться, и, ограничившись выражением неудовольствия, лично обязал графа… лично и немедленно вручить Молотову проект пакта о ненападении. На следующий день, девятнадцатого августа, Шуленбург в очередной раз «напросился в гости», где и исполнил поручение фюрера.

Долго трястись в ожидании ответа графу не пришлось: Молотов отверг план сразу же, как только дочитал его до конца. Но и падать в обморок послу также не пришлось: Молотов тут же вручил контрагенту советский проект. Как минимум, два отличия от немецкого в нём имелись – и оба существенные. Во-первых, советский проект гарантировал СССР нейтралитет в том случае, если Германия станет объектом нападения со стороны третьих стран. Во-вторых, Молотов предложил дополнить пакт специальным протоколом – с элементами «плана Шуленбурга» насчёт гарантий прибалтам и давления на Японию. Содержание протокола советский премьер жёстко и безапелляционно потребовал согласовать до приезда Риббентропа в Москву.

Условие насчёт протокола не смутило Шуленбурга. Впервые идея такого протокола «изошла», как раз, от Германии – и, как раз, в адрес СССР. Кроме того, в постскриптуме советского варианта протокола указывалось о его существовании. То есть, он не был тайной. И граф немедленно передал в Берлин о том, что, хотя лёд и тронулся, «процесс ледохода» необходимо ускорить. На его удачу, тут и радостная – для Германии – весть из Варшавы подоспела: девятнадцатого августа Польша окончательно и бесповоротно отклонила «наглое требование Советов об оказании помощи жертвам агрессии». В том числе – и самой Польше.

И фюрер понял: час пробил! Его час! Вчера – рано, завтра – поздно, значит – сегодня! Потому что сегодня – или никогда! И он решился. Он решился на то, о чём вчера и подумать не мог бы: обратиться к Сталину с личным письмом. Больше того: он надумал заместить собой Риббентропа, но «налёт на Москву» решил предварить эпистолой к большевистскому лидеру.

Поздним вечером двадцатого августа фюрер продиктовал: «Я принимаю предложенный Председателем СНК проект пакта о ненападении. Дополнительный протокол, желаемый Правительством СССР, может быть по существу выяснен в кратчайший срок, если ответственному государственному деятелю Германии будет предоставлена возможность вести об этом переговоры в Москве лично…. Напряжение между Германией и Польшей сделалось нетерпимым. Польское поведение по отношению к великой державе таково, что кризис может разразиться со дня на день… Я вторично предлагаю Вам принять моего министра иностранных дел во вторник, 22 августа, но не позднее среды, 23 августа. Министр иностранных дел имеет всеобъемлющие и неограниченные полномочия….»

Утром двадцать первого августа рейхсканцелярию огласил торжествующий вопль фюрера: только что Шуленбург телеграфировал «добро» Сталина на прилёт Риббентропа…

Глава вторая

Мягкая трель телефонного звонка вернула Сталина из «заоконной Москвы» в кабинет. Он неторопливо поднял трубку. Молча поднял: обязанность представляться всегда лежала на контрагенте.

– У с-себя?

Щека вождя дёрнулась в беззлобной усмешке: Вече был в своём репертуаре. «Если я поднимаю трубку – значит, у себя! Кто ещё может тут её поднимать?!». Но «взыскивать» со старого приятеля вождь не стал: если горбатого могила хотя бы теоретически могла исправить, то в отношении Молотова у неё не было ни шанса. Да и не за что было взыскивать: пусть и в своеобразной форме, Вячеслав Михайлович всего лишь соблюдал этикет. Тем более что и фирменным заиканием он не преминул уважить друга-вождя.

– Жду тебя.

Сталину вполне хватило двух слов: он не любил долгих разговоров, особенно по телефону. Спустя пять минут Председатель Совнаркома входил в кабинет Секретаря ЦК.

– З-здравствуй, К-коба.

Молотов всегда заикался, когда волновался – а волновался он всегда, когда «работал» со Сталиным. Стаж знакомства, формат отношений и потенциал дореволюционного псевдонима не освобождали «от обязанностей».

– Ну, что, Вече?

Не предлагая гостю стул – если захочет, сам воспользуется —

вождь сразу же приступил к делу…. посредством слова. Молотов

не воспользовался стулом: наверно, «не захотел». Как всегда в тех случаях, когда Хозяин оставался на ногах.

– Риббентроп прилетел, Коба.

Ударение пришлось на глагол, заменяя собой отсутствующий восклицательный знак: их в ассортименте у Молотова не имелось. Сталин молча выписал ещё один круг – и вышел на траверз прямого взгляда Предсовнаркома.

– И как встретили гостя?

Если Сталин и усмехнулся, то эту усмешку на его лице не отыскал бы и микробиолог со своим микроскопом. Что-то «неуставное» легонько тронуло и усы Молотова.

– Гостя встретили… как гостя.

– Долгожданного?

– Не дождался. И не дождётся.

Вот теперь Сталин рассмеялся. Не помешало даже напряжение последних дней. «Получив санкцию», улыбнулся и Молотов.

– На встречу я отрядил Потёмкина и Баркова. «От союзников» напросился Россо: «по уставу».

Потёмкин являлся первым заместителем наркома иностранных дел СССР, а Барков заведовал в НКИД протокольным отделом. Формально дипломатический протокол не был нарушен: министра иностранных дел в месте прибытия встречает первый заместитель министра иностранных дел принимающей стороны. Формально – ибо нет правил без исключений. Полагая и себя, и свой случай именно таким исключением, германская сторона, очевидно, питала надежды – на пару с иллюзиями.