Рыба моей мечты

Оксана Здор Иллюстратор

© Сергей Черепанов, 2018

© Оксана Здор, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4493-2202-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

дана , русский язык – обычным шрифтом. Українська мова курсивом

– – спрашивали. Хилька не бачив?

– . – отвечали. Вже побіг

– – спрашивали. Давно пішов?

– – отвечали. З рання.

– – спрашивали. Під моста?

– отвечали. На широку. —

И было той информации довольно, чтобы задуматься: – — на такой полусырой обязательно недоваренный картофельный шарик – Данилыч вырезает ножичком, – и насаживает на самый кончик крючка, – ну, в точности примерно как лунный глобус. А-га! І швиденько зібратись і побігти до човна, тому що «Хилько даром не піде, мабуть карась пішов», або ж «окуньчики беруть… на червьяка? чи, може, плітка на мастирку?» Або ж на «картопельку короп узяв»,  начебто

А Наричка вьется, прячется за каждым поворотом, и в очерете, и в плавнях, то разделяясь на протоки, а то разливаясь широко, где подмывая кручи, а за Лохвином блестя на перекатах, и снова – в тень, в тихие заводи, где вода почти замирает и стоит над омутами и ямами, а на вырве, что под островом , заворачивает против себя, навстречу, и вдруг распадается на ставки и ставочки, и бьет ключами в оврагах, и заполняет карьеры —сочится земля соками и питает ими Рыбу – внутреннюю нашу вселенную, полузакрытый мир, блаженный эон, ежедневную мечту. Кохання

А Нарічка в’ється… наче хтось написав, або пише листа, пише, а не друкує, і літери тримаються одне одного, і переливаються одна в другу, наче курсивом… «Риба. По рибу. На рибі.»

Ні, то не я, то не «аз буки веду» – але ж не сама і вона, хтось, мабуть, зверху, згори, але ж і не занадто далеко – з Києва, чи то з космосу її не побачиш, ані з Великих Цебекабо лайнера – ні, це зависоко, хіба що з кукурудзяного літака чи повітряної кулі, гвинтокрила чи дрона…

Хто, скажіть, хто про неї, маленької, і чув би, якби не Риба?

Риба. По Рибу. На Рибі…

Земля. Хата. Корова. Риба.

Хата та Корова – то жіноче, більш жіноче, ніж чоловіче.

А Землі – нема. Є гор д та колгосп. З гор ду – живуть, а в колгоспі беруть. Взяв сіна, взяв добрива. Тобто вкрав, ні не вкрав, а взяв, але щоб ніхто не бачив, бо скажуть – вкрав. Колгосп – це не земля, це – каеспе – щось гідке, не моє, чуже, чужінське. о о

А гор д – як картопля: проорати – посадити – підгорнути – потравити – зібрати, і знов – проорати – посадити – підгорнути – потравити – зібрати, і наступного року – проорати – посадиті – підгорнути – потравити – зібрати – і так все життя. о

Гор д – це повсякденне, як хліб, як родина. Гор д – біля хати. Більш жіноче, ніж чоловіче. Гор д —для гречкосєя: нудне, тяжке, огидне, кріпацьке. о о о

Гор д – не для козака. І козак – не для гор ду! о о

Риба! О! О-о! Ото козацьке! Вона йїжа. І спорт. І хвантазія.

Риба – на волі, за межами – і хати, і гор ду, і колгоспу. о

Тому і бігуть на рибу зрання – подаль від жінкі, від роботи, від усього… Зрання, коли ще сонце не зійшло, і туман як тайна, і тайна як бог.

Как до нас добраться? . А дуже просто

– Сначала 80 километров автобусом от Киева до , потом еще 40 км автобусом – … – говорю я и уже улыбаюсь, и вы, если хотя бы немного знаете – тоже улыбнетесь, а то и хмыкните – мол, не простой анекдот, с подтекстом, потому как Рчки – с ударением на первый слог – означают способ передвижения «раком», именно так, как стояли и стоят на огордах селяне, стояли и стоят уже сотни и тысячи лет, то есть, если вы и вправду желаете «добраться»  то есть рядом, и – А иначе, о-о-о! Наврядли у вас это выйдет. Без выучки, без опыта земле-делия человека на земле вам не понять, как не понял его я, и потому готов был уже смотать удочки, и вернуться от этой темы в грод, с ударением на первый слог, в отличие от горда – огорода то есть, так у нас говорят. Вроде всего-то одно ударение – а дистанция, как недавно услышал,«цивилизацийного масштаба»… Великих Цебек до Шануйлівки, а з Шануйлівки – ще шість кил метрів Р чки мову  о – ставайте поруч, уперед. о а а о о

Однако же, удочки не смотал, а наладил.

Тридцать лет мы уже тут, за 126 км от Киева и 216 км – от Чернобыля. Тогда, в 1986, тестю того показалось достаточно, чтобы хоть как-то обезопасить внука. Так появилась наша хата, кирпичный недостроенный дом, поначалу без перегородок, полов, веранды, зато с 20 сотками сада и огорода, появились новые заботы, новые соседи, новая река – , а не Днепр, и все мои родители – в КиевеДача, Нарічка нова земля навкруги – наче інша планета, яку ані Батьківщиною, ані Вітчизною я назвати не можу – – якби було таке слово «Сусідчина» – а так лучче сказать по-руськи – або якщо бажаєте – Хата на селі…

Нет, честное слово, я бы не решился, и срок тут ни причем, что это за срок?! Пишу, потому что люди уходят. Уходят вслед за рыбой…

Идет дождь селом… Не, не так. Это в городе – дождь: деревьев мало – не шумит, а стучит – по стеклу, по карнизу… Там – доЖДь…

А на селі – «дощ-щ-щ-щ»… іде, іде дощ, шумить на дворі, тече по вулиці, ляпа по підвіконню, поринає в кущі, рахує листя…

Одно дело – асфальт, а зовсім інше – поле чи шлях, де крапля, розрізана травичкою, до землі так і не доліта – перетворюється на шепіт, або ж – якщо дорога стара, накатана – пада вона на пил, без звуку, і там зникає…

– Я тоді ще пив, – каже Валера, – лежу на дорозі, а тут гроза – краплі великі-величезні – баххх! Бахх! – лежачи добре розгледіти мона – крапля – бах! – біля глазу – наче в сіре іржане борошно – бах! – і над кожною пилова хмарка підіймається, я аж задивись-замріявсь, а тут як загрими-и-ить! Як вдарить! – ні, нема чого лежати, треба до хати…

Селом и на речке, до которой еще надо дойти, не промокнув, и потому там, где можно, идем дорогой, а ноги сами ускоряют ход, сами, кто их подгоняет? Іде дощ… Може дощ?

– А Хилько вже побіг… Куди? —

Нет, не подгоняет, шелестит, накрапывает, успокаивает. И остается нырнуть с дороги в кусты, то есть, с дороги направо, и пойти тропкою под зеленою крышей, густыми прибрежными зарослями, пойти, пригибаясь и оберегая удочки, под акациями и ольхами, и выйти – но не сразу к реке – а в узкий, глухой, как восточная улочка, коридор в очерете – а тут уже и лодки, цепи, замки и ключи на веревках и тряпках, весло, припрятанное в, все как надо… дощ в кущі  кущах

Говорят, в дождь хорошо клюет.

– А не слухайте нікого. В дощ добре спати, просинаючи життя, але, звичайно, якщо ви вже там – на рибі, – вертатися нема чого – сидіть, пильнуйте, все може бути.

И я тяну с собой батину плащ-накидку, офицерскую, с капюшоном, а при наличии «резиняк» – так Василь називає гумові чоботи – і стільця: – Сиди, пильнуй, риба заснути не дасть…

– слышится из тумана… А кто ж то может быть?.. Ну, як? –

– Та-а…

– А я взяв щучку і судачка.

– З моста?..

Из тумана появляется знакомый – Валера? Он! – и походочка характерная, мягкая такая, индейская. силуєт

… – он заглядывает в лодку, а там уже кое-что блестит. – – А я чую голоси… Хто це?.. Ну, здоров будь О, відкупилася, – каже, маючи на увазі – кого? Річку? Чи може – долю…

Валеру не всегда и поймешь.

– – отвечаю я, как Вася, с небрежной солидностью. Та-а,

А Валера закуривает, забирается в соседнюю лодку, как раз между нами. У него тоже армейская накидка с капюшоном. Та еще, что с Карелии. Если кто с тропы посмотрит – три монаха на молитве, а приглядится – не, лучше – на рыбе…

Валера , рыбу занес в хату, и я жду когда он спросит « – спросит и сам же разложит, вже відробив Ну, як там?» – маючи на увазі Київ, владу, олігархів… бо не тільки з газет, але ж має і інші джерела… І то вам не шануйлівські, чи то великоцебешні, – у Києві має не аби кого, депутатів чи козацького гетьмана, тьфу, хай їм грець.

– рыбы, какой хочешь и не хочешь – царской, королевской, императорской: си-иг, нали-им, яа-азь – прижмуриваясь – а ку-умжа? – удивляется, сам как будто не веря в эту морскую форель, – а ха-ариийюююссс! – и всем ясно – такой не бывает, ни тут, ни в раю, – а щуки такие, что ежей целиком могут заглотить, – ляпает Валера – (зачем он это сказал?!) Про нього і кажуть – «не наш», кажуть і рачківські, і зухвалівські. А чому? Тому що перша його забаганка – Калєрія, дивна північна країна рибалок? Ні, не так – див-на! північ-на! фантастич-на! краї-на! рибалок і риби

И всем сразу ясно:

– », то есть заливает не в меру, какой бы рыбацкой Бреше… – тому и кажуть про нього – «не наш», або «знов свою Валєрію заводить… ота Калєрія не була…

– Так чого ж ти повернувсь сюди, якщо там отаке? Бреше… Ха-рі-юс…

А если к этому добавить, – Э-ге… Эге-ге Тут уже можно, что угодно пришить, в том числе и последнее – только у нас а просто  – что в переводе означает, кроме всего, полную никчемность що не п’є, як і я,  . не кажуть «москаль» або ж «москалюга», «не наш» , «не наш»: в хаті геть нічого – конем грай, підлога глиняна, двері підпира лопатою, і в садочку одна яблуня – велика, так – але ж одна-одненька, а на городі – хіба що картопелька, двадцять три кущі – і зусь…

Одно Валеру спасает – рыба к нему идет, идет даже тогда, « и бегут с рыбалки домой огородами, бегут, чтобы не объясняться, не оправдываться… А к Валере – идет, особенно хищная, судачок да щучка, и я тоже кумекаю, что-то тут нечисто. « коли не хоче, і жодної нема», Чому саме хижак? Щось, мабуть, він знає…»

Со мною так: приехал из Киева даже допустим в Полтаву, бросил вещи в гостинице, вышел – и будто с разбегу – в воду, в иное вещество времени, в замедление жизни. И взоры, и улыбки тут дольше, и размышления, и ответы проще и короче. Я знаю, мне полезна неторопливость, и кисель я люблю больше, чем компот, и на вечерний клев меня уже тянет не меньше, чем на раннюю зорьку.

Наверное, поэтому я не люблю мегаполисы, – за толпу, за обгоняющий тебя поток, в котором и тот, кто толкнул тебя, им же и увлечен, и не успевает извиниться, – а чего, в сущности, извиняться, если и с ним точно также…

В Рачки я приезжаю обычно на выходные, прибываю, как поезд, переполненный суетой. А что делать – привык, и давно уже не печалюсь, что живу торопливо, поверхностно, разбрасываясь, растрачивая себя на мелочи, на какую-то ерунду. Первый день, – суббота, – уходит на то, чтобы выдохнуть, осмотреться, справиться с метушней «воспоминаний и предприятий», и все ж совладать до конца не удается, я засыпаю рано и просыпаюсь среди ночи, и лежу, вычеркивая, вымарывая из сознания, выталкивая в черноту все ненужное, злое, городское… И засыпаю под утро, засыпаю в ожидании того, как по запотевшим предрассветным стеклам ударит:

– Васиным басом, – —и повторится еще раз, призывая меня на рыбу. – РибакипідйОм!  РибакипідйОм!

И я бегу, доглатывая кефир, вскакиваю в штаны, перепоясанные цветным халатным пояском, – сколько раз собирался поменять на нормальный, но уже не сейчас, утренние секунды бесценны, – и вот все: удочки, стульчик, мастырка, червяки, капелюх. По дороге подбираю пару яблок.

А Василь уже ждет, чекає біля велосипеда. І замість поясу у нього мотузка, теж, мабуть, від матусіного халату.

Что было до Рачков? Игра «Рыболов» с железноносыми картонными рыбками и палочкой с магнитом на веревке? Или просто палка-веревка-лужа? Нет, была одна рыбка, то есть Рыба, пойманная на настоящую – папину удочку на Десне, под Остром – я помню и место – под ивою, и берег, крутенький – я боялся упасть в быструю реку, и саму рыбу, большую, блестящую, из чистого серебра…

Рачки научили меня всему: и обжимать клыками грузило и откусывать леску, и перетирать горох с манкою на мастирку на постном масле, недоваривать картошку и аккуратно вырезать из нее бело-лунные шарики для , подчищая, снимая ножичком еще чуток, еще капочку, бережно и любовно; любить макуху, нюхать , ловить для (кузнечиков на голавля); и не бояться непогоды, не откладывать, не просыпать, ждать, когда под окнами загудит Васино задудит на низких колокольных нотах, и уже кефир застряёт в горле, и ты хватаешь все (главное – не забыть червяки) и идешь, торопишься, спешишь, не успевая за ним, роняя то стульчик, то , то цепляя удочками за ветки; и выбирать место, и обустраивать его, насаживать червяка через рот, а  – обязательно по два; а еще – ловить, когда ветер, отличая поклевки, менять глубину , забрасывать , и тянуть, тянуть-вытягивать, давая непременно ему или ей хлебнуть воздуха, и не забывать дома подсаку, иначе «о-о!», и перекладывать пойманную лопухом и крапивой, и нести, нести, намеренно утяжеляя – отставляя руку с кульком… И отвечать на риторический вопрос негромко и с достоинством: коропів опариша коників окленя «РибакипідйОм!», капелюха опаришей п плавка за течією  – Небагато, але є…. о

«Эхолот», «глушить», «электрохватка» и «браконьер» – звучит для меня как «союз советских социалистических республик»; и это тоже благодаря им.

Меня пытались, и не раз, научить , то есть ловить руками, то есть ходить с  (топтухой), ставить сети и вынимать, выпутывая рыбу и раков, ставить ятеры, не забывая – куда, и доставать их крюком, ловить сома, , а также щуку и вообще хищника, хоть какого, на гнущийся спиннинг. Они честно пытались, но, увы… печерувати бовтати, ругелей окленя, коропів

Зато слушать байки, – я уже научился сам и даже могу консультировать… , прислухаючись до людей, до річки

Они —мои соседи, Данилыч и Вася – батько и сын.

Наша хата – фасадом на восток и на выгон. Данильчина, как выйти – налево, а Опришкова – направо. Но когда ходили к ним за водой, – а у нас до своей так и не дорылись: то бурили не там, а то замуливалась, – говорили: «Сходи-ка за водой то есть налево, илиПринеси-ка водички то есть направо. Потому как хозяйки тамИ там и там колодцы, водичка вкусная, безо всякого запаха. Однако же чаще мы ходили все-таки , и детей посылали туда, а не направо, особенно, когдазаходила к нам и сообщала, что Вовчика отпустили и он должен со дня на день вернуться, и не было в ее словах радости, а было тоска и безысходность. И мы тоже вздыхали, и крепче запирали на ночь двери, а изнутри у двери ставили или монтировку – ежели  – пригрозить, а если понадобится, то и отбиться. Справедливости ради надо сказать, что до крови у нас, слава богу, ни разу не дошло, но и дружбы и соседства не получалось, и хотя все Опришки – и батько и сыновья – тоже рыбалку понимали, за наукой я ходил налево, , то есть, конечно, не к ней, а к ее мужу и сыну. до Петрівни», « од Яківни»,  – а у нас кажуть – господині – Баби Гані – Ганна Петрівна та Ганна Яківна. до Петрівни Яківна  кийка «білка нападе» до Петрівни

А все началось с того похода з И если вы не знаете, что это такое, даже и лучше, я ведь тоже, когда пускался на дебют, не знал, что и в хоккейные ворота тоже можно ловить, было бы что… ругелею.

Хату мы достраивали сами. Завезли кирпич, тысяч около восьми. Выгружали и носили всем семейством, а все одно с непривычки – тяжко: ноги-спина гудят, кожа на ладонях горит, стертая и под рукавицами. А Василь, наш сосед, зашел и помог. И позвал на рыбу, « якщо я хочу, звісно: Михайло з синами з ругелею іде… Бовтати».

Что такое «» я представлял слабо, и наутро пришел к Васе, как положено рыбаку, с удочками и складным стульчиком, в штормовке, джинсах, резиновых сапогах и широкополой панаме, но Василь сказал, что И я натянул спортивные штаны, куцые и «подстреленные», из которых вырос еще в школе, с дырками на коленях и штрипками внизу, одна – разорвана, и вторая выше щиколотки; батину армейскую рубашку, в которой таскал вчера кирпичи, остроносые модельные штиблеты с выпускного и носовой платок, завязанный на четыре узла. Я был полон надежд, ладони горели и Вася, оглядев меня, сказал: бовтати «вудки зайві, і краще було б якійсь непотрібні штані – і на ноги щось зовсім старе, щоб не жаліти.»

– О, так краще. Вся риба буде наша.

На пятом часу тяганий «ворот» по протокам, мокрый и грязный по горло, измученный и рекой, и солнцем, и слепнями, – я возненавидел и проклинал все: и скользкие штиблеты, пудовые от грязи, и платочек с головы, утерянный где-то, и ругелю, и рыбу, которой было так мало в каждой попытке, что мы еле-еле насобирали два мешочка: один с совсем мелкой, а другой – правда, крупнее, но всего, может, килограммов пять, – то есть – по кило на брата…

Устали все, и старшие, и хлопцы-подростки, но шли, и каждый раз глаза у них загорались, когда из подымаемой ругели уже проглядывало, что там, а когда взяли щучку, , Михайло сказал: грамів на триста

– Хоча б кіла за два на нос…

– Так, було б непогано, – підтримав Василь.

И они пошли уверенней, а я прикинул, поделил-помножил, – это что ж, еще часа четыре, как минимум? – а куда деваться – я ковылял за ними, более всего презирая себя, неспособного, непривычного ни к кирпичам, ни к полю, ни к чему, кроме расчетов среднечасовой производительности труда и планов по вылову… О перерыве на обед никто и не думал, я плелся последним, Василь и Михайло несли ругелю, хлопцы , а мне доверили мешки с рыбой, пополнявшиеся, надо сказать, веселее, и я, переложив оба мешка в левую руку, правой, за отсутствием хвоста лупил слепней, и шел следом за ними водою, где по колено в воде, где по пояс, и вдруг заметил, что несу один мешок, второго не было… бовтали

С мелкою – вот он, а с крупной – не было… Я оглянулся вокруг, и наверное, что-то такое вскрикнул, бо восьмеро глаз обернулись на меня, постепенно понимая: в руке у меня только один мешок, и…  той

– – выдохнул Вася и они, бросив ругелю, двинулись восьминого ко мне, но не убили, а пройдя насквозь, стали шарить по дну, ногами-руками, и ничего не было, ничего… Они дошли до поворота и повернули, снова взглянув на меня, обратно, и солнце, сверкнув из темной и жирной воды, тоже, мол, как тут найдешь, в этой каламути… Кому ж доверили… Э-э… Впустив?!

– Ну что вам сказать? Я стоял… – «оплеванный», нет, берите выше…, или точней сказать – ниже… Не знаю… были ли у меня в жизни более позорные моменты? Когда коришь себя, ? Считая себя каким-то мусором? сором? Наверное, были. Но тут добавилось что-то еще, будто подвел я не только себя, и не Васю, и даже не всех «», а больше, может быть – Реку? Рыбу?.. вважаючи за непотріб городських

Что тут скажешь? Однажды, говорят, великий Амвросий Бучма без единого слова целых одиннадцать минут изображал унижение, стыд и боль – и зал плакал вместе с ним. Наверное, и мне, повествуя, следовало бы держать и держать эту позорную паузу, но читатель не виноват.

Короче, Вася меня спас. Нашел. Когда те уже, не глядя на меня, полезли на берег:

– – нащупал ногой… и достал, поднял. Кажись…

С тех пор прошло годков, наверное, с тридцать, но каждый раз, встречая Михайла на реке, а последний раз – уже седого, выплывающего лодкою из тумана, еще до рассвета, еще не видя лица, а только знакомую лодку, все еще неловко, и я, припоминая, покачиваю головой… я здоровкаюсь неголосно, і відчуваю як в самісіньких куточках під сивими вусами ховає він посмішку, а мені, друзі мої, соромно,

Если пойти дальше направо, за Опришковой хатой – еще одна, заброшенная, в непролазных кустах, а за ней уже и конец села и грунтовая раздолбанная дорога, которая через какие-то двести метров поворачивает к шоссе, но перед тем проходит мимо неглубокого, но заросшего оврага или окопа, о котором, как и о крайней хате рассказывали всякие истории, только поначалу казавшиеся небылицами… провалля —

– На этих словах  держит паузу и, поджимая губки, делает многозначительные глаза: – «Була собі дівчина, і звали її Марічка, і був собі парубок, і звали його Прокопій. І покохали вони одне-одного. Але ж то було у давні-продавні кріпацькі часи, і тутешній пан Жирняк – чи то поляк, чи то турок – який мешкав у Зухвалівці, повелів схопити їх, а там і все.  Яківна Ото так. (тобто дорослі розуміють, а діточкам знати того не варто.)

– І побігли вони по людях, по садибах, – і волали пустити, сховати, – але ніхто, жодний не відкрив, розмірковуючи: «а чого це я», «а якщо пан взнає, що я…», або ж «Лемедюки йому ближчі», чи «Василя б – залюбки», чи то «прибігли тут», чи «не хочу й годі», чи «така, мабуть, доля», або ж мовчки.

«Ото так… – додає Яківна і завмирає, доки нарешті хтось із слухачів не витримує: – Ащо пан? Наздогнав?

– Ні, – відрізає, – ні. Кинулась Марічка у вирву, а Прокопій – зник у проваллі. І стали вони водою: струмком, що біжить до річки, і річкою, яка чекає на нього…

– Але ж від провалля до Нарічки нема протоки?! – вигукує хтось із повними сльоз очима.

– І не буде, – ні, ні! – репетує Яківна – не буде, доки не передохне увесь рід тих, хто молодят не впустив.

– А пан? Йому що? – питає сама справедливість.

– Пан? – Яківна не розуміє. – А до чого тут пан… Поїхав собі додому, до татар чи москалів, яка різниця, – не наш… Хай вони його там і судять, або ж про хоробрість його співають. Пан тут ні до чого…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.