- -
- 100%
- +
Певица, явно готовая разрыдаться, взмахнув волосами, отскочила от стола и, пробормотав какое-то ругательство по-арабски, скрылась за сценой. Я в упор посмотрела на соседа, но он в ответ одарил насмешливым и таким наглым взглядом, что я сочла за благо не вмешиваться. Испытывая настоятельную потребность передохнуть, я поднялась из-за стола и отправилась в туалет, Ольга увязалась за мной.
– Ну-ка, объяснись, подруга, – пьяно начала она, остановившись на полдороге, – значит, последняя девственница Америки-а? Кому ты, блин, впариваешь!?
– Оль, ты не поняла, – очень тихо начала я, но она, не слушая, перебила:
– Вот я идиотка! Всю эту лапшу хавала, а ты… Несчастненькая, значит! Как собака на сене – не себе, не людям!
– Оля, ты совсем пьяная! – потянула я её за руку, которую она, впрочем, тут же брезгливо вырвала.
Доводам разума подружка внять не хотела, объяснить ей, что Лёнька – всего лишь подвернувшийся под руку и прекрасно играющий свою роль сосед не представлялось возможным, поэтому я, вовремя вспомнившая, что лучшая защита – это нападение, обвинила её в неверности Стаське, получила в ответ определение: «Двуличная дрянь!» и, вдрызг разругавшись, вернулась за стол.
Ольга присоединилась позже, она много пила, выглядела отрешённой, поэтому меня удивило, когда она первая нашлась что ответить на вопрос опомнившейся Изольды:
– А что же у вас за история, которая должна послужить основой Васиной статьи?
Все с интересом уставились на нас с Ольгой. Требовалось что-то срочно придумать, и тут захмелевшая подруга сообщила:
– О, история! Сейчас расскажу! Дело в том, что перед вами сидит последняя девственница Америки! – её кровавый ноготь уперся мне в грудь, мужики вылупились так, точно у меня на лице борода выросла.
– Оля! – вмешалась я, но кто б послушал.
– Дело в том, что у Ирки, – заметив, что я недовольна своим искаженным именем, она мстительно повторила, – Ирки… никогда не было мужиков! – Лёнька сделал вид, что очень этим утверждением доволен, Василий насторожился, почуяв сенсацию, Изольда с Анатолием тоже слушали с интересом, а я, подозревая, что подругу сейчас прорвет, предостерегающе подняла руку и ляпнула:
– Про ментовку лучше расскажи, – имея в виду сегодняшнее происшествие с пепельницей и носками в отделении полиции. А что? Могла бы получиться неплохая история для еженедельного журнала. Веселая, в меру невероятная, а, главное, если изменить имена и фамилии действующих лиц, никого напрямую не касающаяся.
Остановить словесный понос подруги не удалось – не обращая внимания на мое остекленевшее лицо, она звучно выдохнула и затрещала:
– Конечно, с уверенностью утверждать не берусь, но, насколько мне известно, вы, Леонид – первый её мужчина за последние пятнадцать лет. – Видимо, Леонид, как и все остальные, произвёл в уме нехитрые математические подсчеты, в ходе которых выяснилось, что либо я уж очень хорошо сохранилась, либо половую жизнь начала необычайно рано, потому что на лице его отразилась заинтересованность, которая не шла ни в какое сравнение с любопытством старушки-сплетницы, появившимся у толстого журналиста Василия на физиономии.
– Оля, заткнись!– закричала я, но на меня никто даже не оглянулся – все с интересом внимали Ольге, которая, не останавливаясь, говорила:
– Понимаете, Ирину в возрасте двенадцати лет изнасиловали. Известный в 90-е Митинский маньяк, может вы слышали, – Василий торопливо закивал – ему по должности положено было слышать, а Лёнька нахмурился. Я же сидела, ни жива, ни мертва, не в силах пошевелиться. – Этому подонку дали всего пятнадцать лет, пятнадцать лет, представляете? А ведь он признался, что убил 14 девочек! Изнасиловал и убил, можете себе представить? Признался, а потом отказался от показаний, и ничего доказать не смогли, потому что само по себе признание в нашей стране доказательством не является; то есть является, конечно, но вместе с другими… Короче, я не очень в этом сильна… Да и признания-то, если честно, никакого не было, просто сказал следователю, без протокола, в частной беседе, а тот его расколоть не смог… Но все знали, что это он! Он такие вещи сказал, что просто сомнений не возникло! Но, короче, речь сейчас не о том… Этому педофилу дали пятнадцать лет – только за Ирку, потому что её-то он как раз не убил, в живых оставил! Почему – это другой вопрос, но факт остается фактом – Ирка его опознала и из-за этого его упекли! Вкатили на полную катушку, всё, что можно за изнасилование несовершеннолетней, но пожизненное – тогда уже мораторий действовал – пожизненное дать не смогли – не за что, убийства не доказали! Пятнадцать лет прошло, и, представляете? Ирка получает письмо от него, с угрозами! Я, мол, скоро приеду! Вот так! – победоносно объявила она, радуясь, что наконец смогла завладеть всеобщим вниманием, – Обиду, видать, затаил! А вы только послушайте что он вытворял, – снова начала она, понизив голос, и принялась с упоением повествовать. Накатила какая-то странная апатия, и я молча слушала, как Ольга рассказывает эту историю, щедро присыпая свою речь, выдуманными, совсем ненужными подробностями, и снова нахлынула на меня мерзкая, вонючая атмосфера сырого подвала, когда больно, когда жутко так, что, невозможно вздохнуть, да и зачем это – дышать…
Дышать я и впрямь не могла и норовила через секунду свалиться в обморок…
– Хватит! – резко оборвал Лёнька, перебив испуганно заткнувшуюся подругу. Дурнота понемногу стала отступать и к ней на смену пришли слёзы, предательски подкатившие к глазам. Сосед повернулся ко мне и, будто на самом деле был женихом, взял мое лицо в ладони. Заглянул в глаза и тихо, по-отечески спросил, – Малышка, это правда? – Прочитав ответ на лице, он отпустил его и, сокрушённо поведя плечами, взглянул на Ольгу, – Ну и зачем?
Уж этого я вынести не могла – все что угодно, только не жалость; вскочила с места и, взяв себя в руки, максимально спокойно прошла в туалет, стараясь не зарыдать у всех на виду. Там, вцепившись в раковину и уже не сдерживаясь, заревела в голос, насмерть перепугав стоящую рядом полную женщину.
Через секунду в санузел влетела протрезвевшая разом Ольга, осознавшая, что она натворила, кинулась ко мне с извинениями, и, получив по морде, тихо пристроилась в уголке. Дверь туалета, между тем, отворилась, и в неё вошел спокойный как танк Лёнька. Одним своим видом заткнув завизжавшую было полуодетую даму, он невозмутимо взял меня за руку и, потянув за собой, увел куда-то вглубь ресторана.
Не прекращая рыдать, я покорно пошла за ним, и проревела у него на плече минут двадцать, прежде чем он смог, преодолевая сопротивление, влить мне в глотку грамм пятьдесят коньяка. От крепости напитка внутри у меня все заполыхало, зато слёзы в секунду высохли, и я смогла осмотреться.
Оказалось, что сидим мы в каком-то кабинете, на просторном, тёмном, обтянутом дорогой кожей диване, то есть Лёнька на диване, а я, к своему стыду вынуждена признать, – у него на коленях, орошая слезами крепкую мужскую грудь. Испугавшись двусмысленности ситуации, я быстро слезла с него, пересев на стоявший неподалёку стул и завертела головой.
– Куда ты меня привел? – удивлённо спросила я, зашмыгав носом.
– В кабинет, – ответил он тихо.
– Чей кабинет? – похоже, нервный стресс самым негативным образом повлиял на умственные способности.
– Мой, – просто ответил он, и объяснилось его вольготное, хозяйское даже поведение в зале, и подобострастие метрдотеля.
– Круто, – выдохнула я, продолжая оглядывать обстановку.
Посмотреть было на что – обитый зелёным сукном письменный стол на гнутых ножках царил в комнате, повсюду возвышались стеллажи с книгами, в центре находился большой кожаный диван, на котором мы так мило сидели, а в углу – украшенный драгоценными изразцами камин, впрочем, сейчас потушенный. Интерьер напоминал почему-то роман о графе Монте-Кристо или ещё какую-нибудь подобную романтично-идиллическую сказку для барышень, и, глядя на все это, захотелось немедленно сменить свою короткую юбку на пышный, по тогдашней моде, кринолин.
Лёнька молча курил, сидя на диване, и неспешно меня разглядывал из-под полуопущенных ресниц, от его пробирающего до костей взгляда я совсем смешалась и сказала, преувеличенно бодро:
– Хорошо живёшь! – просто потому, что надо было что-то сказать.
– Не жалуюсь, – лениво ответил он, не двигаясь с места и не меня позы, а я смутилась, поймав себя на мысли, что впервые смотрю на человека противоположного пола как на мужчину – плечи, не затянутые тёмным сукном пиджака, который он уже успел скинуть, казались очень широкими, руки – большими, а сама его поза – как он смотрел, прищурившись, как курил, медленно поднося сигарету ко рту и не спеша выдыхая дым – невероятно сексуальной, удивительно завораживающей.
Он перехватил мой взгляд и, двигаясь медленно, по-кошачьи, подошел, не отводя глаз. Казалось, вот сейчас случиться что-то – он приблизится, может быть, поцелует, а я даже не знаю как реагировать – но нет, он лишь улыбнулся, будто разгадал мои мысли и негромко предложил:
– Ну что, малышка, поедем домой? – как будто у нас с ним был общий дом! Впрочем, он прав. Дом был действительно общий.
– Да-да, конечно, – пробормотала я, поднимаясь и стараясь выкинуть из головы все пришедшие в неё глупости.
Из ресторана мы выходили под ручку, словно парочка подгулявших клиентов, особенно дополнял это впечатление его пиджак, накинутый мне на плечи.
– «Большая медведица» – прочла я вывеску над заведением, и, взглянув на звёздное небо, спросила, – почему так назвал?
– Это долгая история, – произнёс он с улыбкой, а я настояла:
– Я не тороплюсь.
– Ладно, – сдался он. – Если коротко, один человек однажды сказал мне: «Каждый раз, когда посмотришь на небо и увидишь Большую медведицу, ты вспомнишь обо мне, где бы не находился». Так и произошло. В честь этого человека я и назвал ресторан.
– Человек… – усмехнулась я. – Женщина?
– Женщина, – согласился он и расхохотался. Странный.
– Наверное, красивая, – не выдержала я.
– Наверное, – снова подтвердил он, пристально меня разглядывая, – но в данном случае это совсем неважно.
– Почему? – удивилась я и добавила, – Не могу представить, чтоб рядом с тобой была дурнушка. Или ты ценишь женщин только за пытливый ум и бессмертную душу? – сама не знаю почему, разговор меня разозлил.
– Да нет, – после паузы ответил он, глядя очень внимательно. – Внешность важна. Только если я собираюсь с этой женщиной спать.
– А с той женщиной… – опешила я, – ты спать не собирался?
– Боже упаси! – Всплеснул он руками и глаза снова заполыхали весёлыми искорками, – это была моя мать.
Я совсем расстроилась из-за любопытства, которое вовсе не собиралась проявлять и в себя пришла, только усевшись на заднее сиденье его машины – большого хищного джипа, чем-то похожего на своего хозяина.
Доехали, как он и обещал, с ветерком – быстро и без приключений, а вот наше совместное прибытие к дому и шумная выгрузка из машины (чему немало поспособствовал орущий на всю округу, на своём собачьем языке, Дик), не остались незамеченными. Любопытствующие с интересом наблюдали за нами: тетка Рая – высунув длинный нос из-за занавески, Маринка – приоткрыв дверь.
– Все, – вздохнул сосед горестно, приплыли, – Теперь я, как честный человек, просто обязан буду на тебе жениться.
– Вот ещё, – фыркнула я весело, а он уточнил:
– Ничего не поделаешь. Хочешь-не хочешь, а завтра нас официально повенчают, сочинив три варианта слезливых историй любви. Ну как, встречаемся с паспортами у ЗАГСа? – повысив голос, спросил он в сторону соседской двери, за дверью что-то удивленно пискнуло, я сделала страшные глаза, понимая, чем мне грозит всё это, а он захохотал, открывая дверь. – Раз уж репутация все равно загублена, может, зайдешь? У меня есть отличный коньяк. Французский.
– Ты… ты…, – я злобно зашипела, собираясь высказать ему все на свете. И про то, что я не давала ему право распоряжаться своей репутацией, и про то, что некоторых в этом мире, в отличие от него, всё же интересует мнение общественности, и про то, что, уж если на то пошло, женщинам в нашей стране дано гораздо меньше прав в этом смысле – если мужчина ведет себя легкомысленно про него что говорят? Горделиво-радостное: мужи-и-ик! Или уж, на крайняк, не обидное: «кобель», а про женщин что? Правильно, в основном непечатное. Уже набрав полную грудь воздуха и уничтожающе на него посмотрев, я вдруг передумала – таким неподдельным весельем горели его глаза, и рассмеялась, – А, чёрт с ним, идем! Все равно они будут сплетничать – и попусту. Надо дать им повод! – словив его удивленно-смеющийся взгляд, я гордо прошествовала внутрь, мысленно обругав себя за последнюю фразу, которая могла быть воспринята двусмысленно.
На самом деле мне было просто страшно, очень страшно вернуться домой, в пустую квартиру, зная, что где-то поблизости рыщет этот ублюдок, что он в любую минуту может вернуться и превратить мою жизнь в ад. Прикидывая как бы половчее объяснить всё это открывшемуся с неожиданной стороны соседу, я прошла в комнату и прибалдела – светлые стены, тёмный потолок, диван из белой кожи – в обстановке видна была умелая рука дизайнера.
– Здорово у тебя, – похвалила я, – даже не скажешь, что квартиры у нас одинаковые, так много места. – Собственный, вполне приличный ремонт вмиг показался сереньким и убогим.
– Да, девочки постарались, – равнодушно кивнул Лёнька.
– Почему ты здесь живёшь? – набралась я наглости. – Обычно люди твоего достатка предпочитают новостройки или коттеджи. Там нет любопытствующих старушек и дворовых сплетниц-соглядатаев.
– А вы, девушка, с какой целью интересуетесь? – хитро прищурившись, пошутил он. – Случайно, не из налоговой? Так вот, знайте: только прекрасные глаза неприступных соседок удерживают меня здесь, другой причины не может быть.
– Надеюсь, ты имеешь в виду тетку Раю? – рассмеялась я, и он энергично закивал в ответ.
– Да, неразделенная любовь, крепкие, но, увы, безответные чувства. Боюсь, что наш брак с бабусей воспримут как мезальянс. – Я снова захохотала, а он протянул бокал и пояснил деловито: – Если серьёзно, мне просто удобно. Квартира досталась от бабушки, продавать не хочу – детские воспоминания и всё такое… – Хотя неприступные соседки с прекрасными глазами произвели впечатление, – добавил он, приближаясь.
– Повезло мне! – преувеличенно бодро воскликнула я, ёжась под его взглядом, – Такие женихи рядом! Жаль что… – и испуганно замолчала, погасив улыбку.
– Жаль что – что, малышка? – он уселся совсем рядом, наклонился, вгляделся в лицо, – Что твоя подруга сегодня сказала правду? Конечно, жаль, но – тут уж ничего не попишешь, что было, то было, с этим придётся смириться. Глупо портить себе жизнь, переживая о том, чего никогда уже не сможешь исправить.
Его речь была плавной, тягучей, без малейшего признака свойственной ему иронии, и я постепенно расслабилась, подумав, что все опасения на его счет были преждевременны и напрасны. Скользкая тема была закрыта, и мы, дурашливо перешучиваясь, распили примерно полбутылки. Он не приставал, рук не распускал и вообще вел себя образцово, поэтому для меня стало полнейшей неожиданностью обнаружить себя так близко к нему, что ближе некуда – его рука нежно поглаживает мою руку, он сидит вплотную – бедро к бедру, практически обнимая меня, и лёгкая, дружеская атмосфера вдруг накалилась, воздух, казалось, заискрил вокруг, а мужчина, минуту назад излучавший спокойствие и добродушие, стал незнакомым, опасным.
Он почувствовал перемену, и, уставившись на меня долгим, гипнотизирующим взглядом, медленно наклонился, обдавая запахом хорошего парфюма и коньяка. Я в упор посмотрела на него, и, не отдавая себе отчета зачем, почему я это делаю, скорее повинуясь какому-то внутреннему порыву, инстинкту, протянула руку и провела кончиками пальцев по твёрдой, шершавой от проклюнувшейся щетины, щеке.
Его реакция поразила – он воспламенился мгновенно, как фейерверк. Секунда – и вот он уже целует меня, крепко держа в кольце своих объятий, даря дикие, непередаваемые ощущения, и чувствуется, что внутри его клокочет вулкан, и всё дрожит от сильного, едва сдерживаемого возбуждения.
Его руки – ненасытные, дразнящие, умело блуждали по мне, вовлекая в бешено кружащийся, выносящий из головы последние здравые мысли водоворот. Тело послушно отзывалось на его ласки, словно принадлежало ему уже не один год, дыхание участилось, стало прерывистым.
Забравшись мне под блузку, он глухо, по-звериному зарычал, вызвав во мне первобытный восторг – вот уж никогда не думала, что смогу подарить кому-то и – да! да! – главное, получить, такие эмоции, такую бурю сумасшедших эмоций, такой клубок чувств, впечатлений, желаний!
– Малышка, – пробормотал он хрипло, – девочка моя…
В живот уперлось что-то твёрдое… и – чары развеялись. Я одеревенела, будто окаченная ведром ледяной воды. Возбуждение, ни с чем не сравнимое чувство полёта, нереальности происходящего, исчезло, уступив место гадливости и страху. В его словах – тембре, интонации, я уловила тот мерзкий, ненавистный голос, который тоже называл меня «девочка» и тоже упирался в живот…
Я, только что радостно откликавшаяся на его ласки, стала с тем же пылом отпихивать его от себя, на ходу выкрикивая:
– Стой! Хватит! Остановись! Лёня, ты меня слышишь? Перестань, или я закричу!
Он медленно поднял голову, морщась словно бы от сильной боли и вкрадчиво произнёс:
– Нет нужды угрожать мне, малышка. Ведь ты уже кричишь. – Потом резко встал, подошёл к окну, отодвинул штору, немного посмотрел, засунув руки в карманы. Было видно – он берет тайм-аут, чтобы успокоиться.
Испытывая дикое чувство вины, я попыталась оправдаться:
– Я не хотела… Просто всё это так неожиданно.
– Ты хотела. И ничего неожиданного во «всем этом» нет. – Проговорил он по-прежнему стоя ко мне спиной. – Я могу понять, что ты не можешь заниматься сексом после… Могу даже предположить, что лично я тебе неприятен… Но, милая, если это так, стоило ли до него доводить? Если бы ты сказала, если бы хоть на секундочку намекнула, что… Да разве б я стал? – В голосе звучала обида. Я молчала, опустив голову. Не могла же я рассказать ему про «девочку» и свой несчастный живот! – Он помолчал, а когда повернулся лицо его изменилось, стало жёстким, почти жестоким, – Цивилизованные люди предупреждают о своем нежелании заранее. Я, в отличие от твоего педофила, не животное, и вполне могу удержать себя в руках. Но нет же. Тебе, словно глупой малолетке, надо сначала завести мужика, а потом бросить. Это неприятно, милая. Очень неприятно.
Его слова – хлёсткие, спокойные жалили не хуже пчелы, и, чувствуя как загорелись щёки, я бросила в ответ:
– Педофил – не мой! Он общественный! Такой же твой, как и мой! Тем более, судя по твоему утверждению, у тебя большой опыт по части малолеток!
– Что? – округлил он глаза и тут же нашёлся, – Как же, опыт есть и немаленький! Обожаю по вечерам распивать спиртные напитки в компании истерических дурочек и служить жилеткой для обмазывания соплей! А ты, милая, запомни на будущее, если и впредь решишься кого-то динамить, – куда спокойнее произнес он, обдавая меня ледяным презрением, – следует соблюдать технику безопасности, и на роль идиота вроде меня, выбирать того, в ком ты абсолютно – то есть на сто процентов – уверена, что он сможет в последний, самый решающий момент остановиться, а то ведь кто знает, можно и во второй раз… нарваться.
– Не волнуйся, – криво усмехнулась я, вставая, – я виртуозно умею выбирать идиотов!
– Осторожнее, – негромко предупредил он, и взгляд его стал острым, колючим, – Терпение моё, на сегодня, уже закончено.
– И что ты сделаешь? – выкрикнула я в запале, краем сознания понимая, что играю с огнём. – Как и он, кинешься меня насиловать?
– Конечно, девочка моя, пару минут назад я успешно тебя насиловал, – голос его звучал глухо, почти спокойно, в глазах сквозила едва сдерживаемая ярость, – а ты усиленно сопротивлялась.
– Я не девочка, – уточнила я гробовым голосом, медленно отступая, – девочкой быть перестала в двенадцать лет, что тебе сегодня красочно живописали во всех подробностях.
– И ты, судя по всему, свято хранишь верность тому ублюдку, – ехидно заметил он, не торопясь прикуривая. В этих словах чувствовалась некая доля истины и оттого они ранили ещё больней.
– Идиот! – взвилась я, прибавила пару матерных выражений, повествующих о том, куда ему надо пойти, и, торопясь, словно кто-то пытался меня догнать, выбежала вон из квартиры. Он стоял, не пошевелившись.
Оказавшись на лестничной площадке и хлопнув дверью, я обнаружила, что стою на ней босая, в перекошенной, впопыхах застёгнутой блузке, без сумки, и, главное, лежащих в сумке ключей. Попасть домой не было никакой возможности, и, потоптавшись с минуту, я зарыдала от досады и злости и позвонила в его звонок.
– Уже соскучилась? – удивился он. – Заходи, будем мириться. – Взгляд его подобрел, он посторонился, пропуская меня к себе. – Не стоит так раскаиваться, – заметил он с улыбкой, поглядев на мои заплаканные глаза, – я тоже был не прав! Я, оттолкнув его, проскочила мимо, схватила сумку и, снова вернувшись на исходную, не церемонясь и рискуя потерять звание приличной девушки, выкрикнула в его адрес все нецензурные слова, которые только смогла вспомнить.
Он только посмеялся:
– Ну-ну. Заходи, когда поостынешь.
Проклиная его на чём свет стоит, я скрылась в своей квартире. Запал быстро прошёл, уступив место страху – обойдя всю квартиру, я повключала везде свет, потом решила, что так ещё хуже – уж теперь-то я точно как на ладони, и свет повыключала. В темноте стало совсем жутко. Мелькнула трусливая мысль, что можно вернуться к Лёньке, он предлагал, но я тут же её прогнала, как не выдерживающую никакой критики и пошла в душ – от меня всё ещё пахло его парфюмом. Стоя под напором воды, вспомнила, что во всех более-менее известных голливудских фильмах убийца обязательно нападает на своих жертв в душе, торопливо закончила водные процедуры, и, устав от беспорядочных метаний, приняла две таблетки снотворного, подумав на ходу, что снотворное и алкоголь – адская смесь, прихватила с собой молоток – для самообороны – и провалилась в тяжелый, беспокойный сон.
Глава 3
Проснулась я поздно, солнце уже вовсю сияло в зените. Люди в офисах засобирались на обед, когда я, стеная и охая, отдирала голову от подушки. Не знаю, что уж за французский коньяк был вчера у моего соседа, но похмелье с него было абсолютно русское, как с самой низкопробной самогонки.
Чувствуя себя Зоей Космодемьянской под присмотром злобных конвоиров, я запихнула себя в ледяной душ и героически сражаясь с собственным телом, простояла под ним минут десять. Вылезла оттуда, натянула джинсы, футболку, собрала волосы в высокий хвост, мрачно поглядев на себя в зеркало, добавила большие тёмные очки.
Осторожно выскальзывая из квартиры и боясь при этом встретиться с Лёнькой, я пропустила, что по пути мне могут попасться и другие соседи, страждущие узнать последние новости нашего двора.
Особенностью нашего дома было то, что стоило тебе родиться, умереть, завести комнатную собачку или поменять шторы на окнах, первое, что ты должен был сделать – отчитаться перед соседями. Порядок этот не изменялся уже много лет – со времён комсомольской юности местной старожилки, Раисы Анваровны, которую, похоже, с рождения, все – от пьяного слесаря ЖЭКа и до главы районной администрации, – называли одинаково – тётка Рая. Правило действовало на всех без исключения, грозная тётка зорко следила за его соблюдением, относительным иммунитетом пользовался только Лёнька, которого за глаза старуха называла «новый русский» и связываться остерегалась, опасаясь, по-видимому, «крутых новорусских разборок». Лёнька над бабуськой обычно посмеивался, изредка выдавая что-то вроде: «Вот блин! Пистолет дома забыл!», отчего старушенция надолго замолкала и старалась любым способом продемонстрировать соседу своё доброе к нему отношение.
Естественно, я нарвалась. Сначала на саму тётку Раю, которая повела себя крайне неожиданно – опустив глаза в пол и пробормотав: «Что же ты молчала-то, Ирочка, сказала бы сразу, мы бы тебе всем домом помогать стали…», она быстро прошмыгнула мимо меня в свою дверь. Я недоуменно пожала плечами – дело, в котором она так рвалась помогать, было мне неведомо. Её присмиревшее поведение и отсутствие обязательных для такого случая расспросов было отнесено мною на Лёнькин счет – раз уж она видела как я вчера заполночь заходила в его квартиру, да ещё и слышала при этом волшебное слово «ЗАГС», то выводы, надо полагать, сделала.
Потом я попалась в цепкие лапки Маринки – молодой, беспечной девахи, до самозабвения любящей посплетничать. Маринка обладала внушительных размеров попой и ещё более внушительным бюстом и умудрялась упаковывать все это так, что все окрестные любители рубенсовских форм ходили у девки в любовниках.