- -
- 100%
- +
Позвонив родителям и сообщив, что вернулась из командировки, в которую, по легенде, уезжала, я сходила в душ и принялась разбирать вещи, думая о маме и папе. Это были классические советские пенсионеры – хоть картину пиши, даже сообщать им, что еду отдыхать за границу я не стала, чтобы не волновать.
Представила на минутку расширенные глаза мамы: «Ах, за границу, Ирочка, ты что?! Нельзя, нельзя, ни в коем случае, там же все по-другому, ты перепутаешь, не поймёшь и вообще оттуда не вернёшься! А если тебя заберут в рабство… ну, это сексуальное (понизив голос, слово «сексуальное» через «е») Я вот передачу недавно видела… Мы там не бывали и тебе нечего, чего там хорошего на этих югах? Езжай вон лучше на дачу, загоришь на грядках лучше всяких югов, да и нам с папой поможешь. Вон, ко всем дети каждый выходной помогать ездят, а ты у нас… Да-да, знаю, что далеко живешь, но ведь говорят уже люди… Что тебе наплевать?! Что значит, пусть говорят?! Нет уж, хватит с меня ещё той истории…» И за спиной её молчаливый, лысоватый, вечно кивающий папа – интеллигентный усталый человек в старомодных очках, всю жизнь мучающийся чувством вины из-за того, что когда-то так и не смог защитить дочь.
Мама же, напротив, стандартная российская женщина – локомотив: «я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик». Бойкая, говорливая, всё про всех знающая, неухоженная, везде успевающая, жертвующая собой, умеющая из трёх картошин приготовить первое, второе, третье и компот, с профессионально громким, чётким, проникающим в мозг учительским голосом – прекрасная счастливая пара, каких тысячи. Именно пара, потому что я – единственный ребёнок, вечно перекидываемый с рук на руки бабушек, нянюшек и детских садов никогда по-настоящему так и не почувствовала себя их частью. Даже когда была изнасилована. Особенно, когда была изнасилована.
Маленькой, перепуганной насмерть девочке требовалась как никогда забота, тёплая материнская рука, поддержка, а получила она только брезгливый, почти презрительный взгляд. Противное, оскорбительное любопытство до мелких, интимных деталей, да страх, безотчётный, всепоглощающий страх, который явственно плескался в родных глазах, страх под названием: «А что скажут люди?»
Наверное, я так и не простила родителей – ни поведения мамы, которая, без сомнения, очень любила меня и в итоге смогла справиться с собой, спрятать свои эмоции, и вести себя так, как положено матери в подобной ситуации, ни молчания отца, который переживал всё в себе, ни словом, ни взглядом не дав мне понять, что он меня поддерживает, любит, что готов растерзать ублюдка в клочки. И ещё была бабушка – мой добрый ангел – с ласковыми руками, тихим спокойным голосом, нежным взглядом, но и она не смогла мне помочь, не выдержала, умерла.
И потому, как ни крути, больше всех мне помог дядя Слава – молоденький, хваткий участковый, живший в нашем доме на двенадцатом этаже. Это он, увидев заплаканного, растрёпанного ребёнка в красноречиво разорванной одежде, выходящего из лифта на последнем, чужом этаже, остановил и, окинув фигуру девочки цепким, профессиональным взглядом, всё понял (Митинского маньяка искали давно), расспросил, допросил, вызвал детских психологов – прямо туда, к себе на квартиру.
Именно там, в маленькой однушке на двенадцатом этаже был организован оперативный штаб – педофила нельзя было спугнуть, он мог наблюдать за домом. Именно туда в штатской одежде, через другие подъезды, замаскированные, приходили следователи и оперативники – строгие дядьки с суровыми лицами, пахнущими перегаром и табаком; лицами, казавшимися самыми лучшими на свете только из-за того, что пытались помочь. Именно там был разработан план – дерзкий, кошмарный, но эффективный. Именно против этого плана срывая до хрипоты голос спорили педагоги-психологи и старая, держащаяся за грудь бабушка. И именно этот план позволил задержать неуловимого извращенца, человека, никогда ранее не оставлявшего в живых своих жертв.
План был прост как всё гениальное и кощунственен одновременно. Подсадной уткой должна была послужить девочка. Опергруппа была уверена, что педофил вернётся в тот подвал – не зря же он не убил ребёнка – а, значит, малышка должна была зайти туда и встретиться с ним лицом к лицу, и провести с ним там некоторое время, и подчиниться некоторым его требованиям – преступника надо было брать с поличным. Доказательств против него не было никаких, да и надежд на чистосердечное признание не было тоже – даже видавшие виды, матёрые следаки сомневались, есть ли у ублюдка сердце.
Всё удалось, и тут уж было не до психологического состояния ребёнка не на один месяц загремевшего в неврологию. Всё получилось, маньяк пойман, победителей не судят. А девочке даже вручили медаль «За смелость», отлитую умельцами на местном металлургическом заводе, которую та, истерически захохотав, надела на поздравлявшего её генерала, со словами: «Желаю, чтоб вы заслужили такую же. Так же как я, заслужили». Генерал распорядился и тут уж все спохватились, выяснилось, что ребёнку, забытому в пылу охоты на ведьм, даже не оказали помощь врачи. Исправляя ошибки, девочку надолго поместили в больницу, леча сначала тело, потом душу, оградили от участия в судебном процессе, перевели в другую школу, и только от любопытных жалостливых взглядов, оскорбительного перешептывания за спиной, или гнусных фразочек типа: «Сама виновата», избавить так и не смогли. И как только она подросла достаточно, чтобы распоряжаться завещанным бабушкой наследством – квартирой, тут же продала её и уехала прочь из города, навсегда распрощавшись с тускло-серыми дворами, обидным прозвищем «Ирка-дырка», и ставшим ругательным, навсегда исковерканным словом «девочка», которое она никогда уже больше не хотела слышать.
Глава 5
На работу я возвращалась спокойно, каменным выражением лица остановив все расспросы, а также кинувшуюся было с объятиями Ольгу, бодро приступила к трудовым обязанностям, сгоряча переделав такой фронт работ, которого раньше хватило бы на неделю. Коллег я усиленно игнорировала и они не приставали, чувствуя моё настроение. Когда в глазах уже рябило от монитора, за окном стемнело, а в офисе я осталась одна, я поднялась и, испытывая приятную усталость человека, завершившего большое и важное дело, засобиралась домой. Я прибрала на столе, накрасила губы, расчесалась и поняла, что намеренно тяну время. Домой идти не хотелось.
Впервые у меня, человека, никогда не скучавшего наедине с собой, возникло желание, чтоб дома меня встречали, ждали, чтоб возвращалась я не в пустую квартиру, а в тёплый, светлый, наполненный детскими голосами уютный дом, пахнущий пирогами и сдобой. Захотелось, чёрт побери, научиться печь эту сдобу, и рассовывать её по перепачканным маленьким ротикам, и умиляться, глядя на счастливые мордочки, и сердиться – не от души сердиться, а так, для дисциплины, если эти мордочки, во главе с самой главной, большой и довольной мордой замыслили очередную проказу.
Размышляя над своим некстати проснувшимся материнским инстинктом, я заехала в торговый центр прикупить еды. Сдобу я должна была научиться печь только в будущем, а сейчас намеревалась закупиться полуфабрикатами – дома после отпуска было шаром покати.
Выходила из супермаркета нагруженная пакетами, словно маленькое вьючное животное, пеняя себе на то, что не раз уже зарекалась посещать продуктовый магазин голодной, и неожиданно наткнулась на вывеску: «Круглосуточная парикмахерская». Подивившись докатившемуся до нас прогрессу, я вдруг решила зайти – спать не хотелось, сидеть в одиночестве и заниматься самокопанием тем более.
Открыв зазвеневшую китайскими колокольчиками дверь, я с опаской спросила:
– Работаете?
– Конечно, конечно, – проворковала прекрасная, но какая-то ненатуральная, словно кукла Барби, девушка, бросаясь навстречу и пытаясь перехватить сумки, – Что бы вы хотели? Маникюр, педикюр, прическа? Может быть, макияж?
– Корни подкрасить, – ответила я, разглядывая прейскурант и удивляясь вполне демократичным ценам. Менять мастера вот так, наобум, конечно, опасно, но с другой стороны, я вовсе не собиралась кардинально переделывать прическу. – Или у вас запись?
– Записи нет! – радостно сдала себя девушка, вероятнее всего, сидевшая на проценте, и тут же поправилась, – то есть на ночь нет, а днём у нас тут… не протолкнуться. – А вы цвет не хотели бы изменить? – переменила она тему, видя, что в кресло я сесть не решаюсь. Вопрос на некоторое время сбил меня с толку и она мягко, но настойчиво устроила меня перед зеркалом.
– Цвет? – эхом отозвалась я, и парикмахерша радостно закивала:
– Ну да, совсем немного, всего на тон кончики осветлим, а знаете как живенько получиться!
Я посмотрела на девушку, чьи волосы были в идеальном порядке, но «живенько» не выглядели, скорее, наоборот «мертвенько», она заулыбалась, перехватив мой взгляд:
– Да вы на меня внимания не обращайте – у меня волосы наращенные, искусственные и слишком белые – вам такие не пойдут. Да они и мне не идут, если честно, – неожиданно разоткровенничалась «Барби» и я сообразила, что попала в кресло к вчерашней ученице. – Я тут как кролик подопытный, надо же девчонкам нашим на ком-то тренироваться! Вот и страдаю. Мне сейчас ещё повезло, недавно вообще с афрокосами ходила! Эх, дай мне волю, я бы из вас такую конфетку сделала, – мечтательно закончила парикмахер.
Прямота девушки подкупила, и я махнула рукой:
– Берите!
– Что брать? – захлопала она глазами.
– Волю. Но только длину не состригать – прокляну!
На том и порешили. Под монотонный бубнёж парикмахерши, поведывавшей мне о каком-то жутко пафосном и талантливом мастере, я неожиданно для себя заснула, приоткрывая глаза только затем, чтобы поднять или повернуть голову. Удивительно, что пока я пребывала в дрёме, девушка продолжала говорить и как только она замолкла, я тут же открыла глаза, чувствуя себя бодрой и отдохнувшей.
– Вот видите, – засмеялась она, – давно хозяину говорю, что нам вывеску надо сменить – вместо «парикмахерской» «спа-салон» написать, почти все клиенты, попавшие в мои руки немедленно засыпают. А вам идет! Цвет потрясающий!
Я принялась разглядывать результат и осталась довольна – Аллочка была права, цвет шёл мне необычайно, хотя изменился не слишком сильно, если честно, совсем почти не изменился, просто непостижимым образом волос стало больше, глаза ярче, южный загар подчеркнулся, а тяжеловатый подбородок вдруг заострился.
– Хороша! – не смогла не согласиться я, и, расплачиваясь, оставила девушке приличные чаевые.
Сгрузив в багажник свои пакеты с растаявшими полуфабрикатами, я заметила, что лампочка, показывающая уровень бензина в бензобаке тревожно моргает и зарулила на заправку – на последних литрах топлива кататься по городу я побаивалась.
На автозаправке поджидал сюрприз – уже заехав, я заметила стоящий у колонки знакомый чёрный джип, к которому, на ходу засовывая телефон в карман, не торопясь шёл Лёнька. Мазнув по моей машине взглядом, он не обратил на неё внимания, уставившись на мигающие цифры бензоколонки, устало потирая лицо.
Это меня неожиданно раззадорило, чёрт знает почему – сама не знаю – но почему-то именно ему захотелось продемонстрировать результат Аллочкиных трудов. Оправдывая себя тем, что завтра моя прекрасная прическа все равно помнётся, а похвастать хочется, я не спеша покинула свой автомобиль, преувеличенно громко хлопнув дверью. Звук, конечно, привлёк его внимание, и он притормозил, глядя как я царственной походкой шагаю к кассам, мимоходом удостоив его кивком.
Пока я расплачивалась, он стоял, не двигаясь с места, успев собрать за собой небольшую очередь, и смотрел на меня в упор – лицо его ничего не выражало, но в том, что красоту мою он заметил и оценил я не сомневалась – что-то такое, очень похожее на восхищение, на секунду мелькнуло в его глазах.
– Ах, какое блаженство знать, что ты совершенство! – напевала я себе под нос, подъезжая к дому и испытывая прямо-таки садистский восторг от власти женской красоты над мужским умишком. Денег и времени, потраченных на парикмахерскую было ничуть не жаль.
Всё в том же приподнятом настроении я припарковалась, открыла багажник и вышла из машины, запинаясь на каждом шагу – темень во дворе стояла страшная, хоть глаз выколи – какой-то придурок снова разбил фонарь.
Взяв пакеты в обе руки, я уже собиралась зайти в подъезд, но не успела – посторонний шум, движение сзади – и вот уже кто-то тащит меня в кусты, зажав ладонью рот. От неожиданности я даже не сразу сообразила отпустить сумки, человек, волочащий меня за собой был очень сильным, и когда, бросив их, я всё же попыталась сопротивляться, он перехватил меня второй рукой, резко развернул к себе и приставил к груди нож:
– Будешь вопить – урою, – пообещал он тихо.
Это был молодой совсем парень – мой ровесник или около того, с простецким, ничем не примечательным лицом, прилично одетый, высокий, стройный, совсем не похожий на убийцу или грабителя. Но что-то в его глазах не позволило усомниться в его словах. «Ты и так уроешь», – лихорадочно подумала я, и, набрав в лёгкие побольше воздуха что есть мочи заорала:
– Помогите! Убивают! Грабят! Насилуют! – и видя, что парень от моей голосистости слегка опешил, добавила, чтоб уж точно привлечь внимание, – Пожар! Пожар!
Растерявшийся на секунду парень хватку свою не ослабил, а, заткнув мне рот, ткнул кулаком в солнечное сплетение – я задохнулась и кричать больше уже не cмогла, – он же снова сгреб меня в охапку и потащил к кустам. Я неистово сопротивлялась, укусила его за палец, и, почти теряя сознание от нехватки кислорода, – преступник с перепугу зажал мне и рот, и нос – всё же умудрялась издавать какие-то нечленораздельные звуки.
Через секунду мне стало хорошо – я наконец смогла надышаться вволю, парень, сшибленный с ног мощным ударом, отлетел в сторону на пару метров.
– С тобой всё в порядке? – перед лицом возникла озабоченная Лёнькина физиономия, вызвав нервный смешок – на ум пришли американские боевики, где главный герой, прыгнувший с небоскрёба и попавший под грузовик, в ответ на тот же вопрос бодро рапортует: « Всё О`Кей!» и бежит дальше, спасать мир. Физиономия исчезла, так и не дождавшись ответа, а вернулась лишь минут через пять, нещадно матерясь и дыша тяжело – от быстрого бега.
– Ушёл, гад! У него тачка в кустах была! Фу-уу! – он уселся рядом со мной на траву и протянул руку, – Ну чего разлеглась? Давай, поднимайся!
– Не могу. Мне больно, – пожаловалась я, не особенно рассчитывая на сочувствие.
Он поднялся, присел на корточки, профессионально ощупал меня с ног до головы и резюмировал:
– Жить будешь! – Дёрнув за плечи, поставил на ноги, – пойдём давай, неудачница!
По дороге я то и дело останавливалась, пытаясь спасти хоть что-то из раскиданной повсюду еды – наклонялась, подбирала с земли продукты, засовывала их в дырявый пакет, снова рассыпала, с ещё большим остервенением собирала их, толкала в пакет… Понаблюдав за моими мучениями, он отобрал пакет, отбросил его в сторону и, взяв меня за руку, предостерёг:
– Не смей реветь! Скажи лучше, чего хромаешь?
– Каблук отломила! – ответила я, отчаянно жалея новые туфли.
Он, тем временем, завёл меня в подъезд, отобрал сумку и принялся сосредоточенно в ней копаться, бурча себе что-то под нос по поводу бардака в женских сумочках вообще и моей в частности. От готовых пролиться слёз это отвлекло. Найдя то, что искал – ключи, конечно, он умело открыл мою дверь, прошел, на ходу зажигая везде свет, огляделся, на мгновение задержав взгляд на разобранном с утра диване, и, ни слова не говоря, вышел наружу, неслышно прикрыв за собой дверь.
Тупо постояв с минуту, я бросилась за ним, решив во что бы то не стало вернуть его назад – одна оставаться я не могла. Бежать далеко не пришлось, он стоял тут же, на площадке, курил, внимательно разглядывая стену напротив.
– Сорок секунд! – возвестил он, скосив взгляд на часы. – Чего так долго?
Я пожала плечами и широко распахнула дверь.
– Мне? Зайти? – притворно удивился он, округлив глаза.
– Ну да, – кротко начала я, потупившись, – я бы кофе сварила.
– Вот уж спасибо, но нет, – произнес он с нескрываемым удовольствием, – с некоторых пор желание пить чай, кофе, коньяк и другие горячительные напитки в твоей прекрасной компании у меня напрочь отшибло. К тому же, сегодня я уже достаточно набегался, решая чужие проблемы и проявляя благотворительность, но если вдруг снова захочется проявить таковую, адрес местного интерната для инвалидов мне известен. А сейчас, извини, пойду, наверное, по месту прописки, – добавил он, не двинувшись с места.
– Потрясающая злопамятность, – улыбнулась я и вздохнула, – Что я теперь должна сделать? Пасть ниц и вымаливать прощение?
– Это было бы забавное зрелище, но лучше всего, думаю, раздеться и лечь в постель.
– Твою?
– Что? – поперхнулся он дымом, – Вообще-то можно и в мою, но лучше бы, конечно, в свою. Сомневаюсь, что в моей постели сегодня от тебя был бы хоть какой-то толк.
Я была готова уже лечь в любую постель, лишь бы принять, наконец, горизонтальное положение, естественно, без всякого «толка» – на улице уже начинало светать. Оставаться одной было страшно и я бестолково топталась рядом с соседом, твердо решив ни за что не оставаться одной. Нервы мои в конец расстроились и я подумала, что если он сейчас уйдёт, я, наверное, начну ломиться к другим соседям. Лёнька же никуда не спешил – курил себе спокойно, разглядывая мою новую прическу, я не двигалась с места, – Идём уже, удачница ты моя, – отбросил он в сторону окурок, безобразно намусорив, и снова шагнул ко мне в квартиру, потянув меня за собой. – Надо же, как фартит – сначала выполняю функции добровольческой охранной дружины, спасая то от ревнивых жён, то от уличных хулиганов, потом становлюсь бесплатной сиделкой, что ещё меня ожидает? – но бурчал он беззлобно и смешинки снова танцевали в его глазах, поэтому я расслабилась и в себя пришла только когда он завёл меня в комнату и велел, – Раздевайся!
– Что? Послушай, я же сказала… – начала я, хотя, в общем, ничего не сказала, а он хохотнул:
– Да брось ты, чего я там не видел? Думаешь, у тебя есть что-то, чего нет у других? – с этими словами он подошел и резко, через голову, стянул с меня платье. Затем спокойно наклонился и, подняв с дивана брошенное кое-как одеяло, обстоятельно завернул меня в него, а завернув, уложил в кровать, сам же предпочёл убраться подальше, чтобы я, оправившись от шока, не начала вопить и лягаться.
Сил возмущаться не было, поэтому я, смирившись с его поступком, как с неизбежностью, негромко спросила вслед:
– Как думаешь, это нападение и маньяк… они как-то связаны?
Он притормозил, развернулся, опершись плечом о косяк, и ответил так же негромко:
– Я же сказал – он в тюрьме.
– Да… но срок ведь уже заканчивался, – напомнила я и попрекнула, – Кроме того, ты уверял, что во всем виновата Ольга, а здесь – молодой парень. Он собирался меня убить! – невесть зачем добавила я, хотя об истинных мотивах поступка парня мне было ничего не известно.
– Не вали все яйца в одну корзину, – поморщился Лёнька, так, словно я никак не желала признавать очевидное. – Дурацкая анонимка – одно, парень – совсем другое. Может, он просто мимо шёл, от твоей сногсшибательной красоты у него сдали нервишки, вот он и расстарался…
– Ага, и машину для этого заранее в кустах припрятал! – перебила я. – Кроме того, он ведь мне угрожал!
– Да ладно, угрожал! Попугал, чтобы ты была посговорчивее, вот и всё! Поверь мне, милая, – произнёс он со знанием дела, – чтобы убить человека, достаточно пары секунд, засунул нож в печень и – вуаля! Пишите завещание! Необязательно за этим человека, тем более женщину, куда-то тащить – начнет орать: «Пожар!», хлопот не оберёшься.
– Дурак, – слабо отразила я его глупый подкол, не имея сил как следует разозлиться. – А машина?
– Да мало ли народу в тех кустах машины бросает, – нетерпеливо дёрнул плечами он. – Лучше, мадам, за собой последите: ходить в одиночестве по улицам в тёмное время суток в коротких юбках я вам очень не рекомендую, кроме того…
Но до сей поры терзавшее меня чувство какой-то неправильности произошедшего, нехватки чего-то, вдруг оформилось в простую зрелую мысль, и, в который раз перебивая на полуслове, я вскричала:
– А где Дик?!
– Откуда мне знать? – удивился Лёнька. – Убежал по своим делам, может, завернул к какой-нибудь симпатичной сучке, – но смотрел сосед настороженно: раньше пёс на ночь всегда возвращался и амурные дела свои предпочитал решать исключительно в светлое время суток. – Завтра появится, – поспешил успокоить он, уходя и, по обыкновению, очень тихо закрывая за собой дверь.
Но ни завтра, ни послезавтра, ни через день собака не появилась, а в следующий вечер я, переполошив весь подъезд – местные бабульки и правда начали волноваться, Дик никогда раньше так надолго не покидал своё место, – сама нашла его умирающего, забившегося в угол деревянного домика на детской площадке, готового безропотно принять смерть. Он не пил и не ел, глаза потухли, шерсть лезла клочками, и смотреть на издыхающего, жалкого, ещё недавно такого бодрого и весёлого пса было больно. В борьбу за его жизнь вступили всем миром – собаку тотчас же отвезли к ветеринару, который не давал никаких прогнозов относительно того, выживет ли она. Вердикт врача был неутешительным – пса отравили, и отравили его как раз в тот день, когда на меня было совершено нападение, что, понятно, рождало в душе вполне объяснимую оторопь.
А ещё через неделю загремела в больницу Ольга – она наелась конфет, оставленных кем-то из клиентов в офисе и попала с сильнейшим отравлением в токсикологию, речь шла о жизни и смерти, все обиды были забыты и я, ошалев от горя, металась из больницы в больницу, почти не бывала дома и жалела только об одном – что не успела помириться с подругой, не поговорила с ней, не почувствовала беды.
Глава 6
В один из дней, когда я, серая от усталости, но осчастливленная Ольгиным лечащим врачом – завтра её собирались переводить из реанимации в обычную палату – возвращалась домой, по дороге заглянув в почтовый ящик, обнаружила там свежий номер «Карнавала» – был четверг, газету уже принесли.
Развернув издание прямо на лестнице я даже икнула от удивления, мучительное дежавю овладело всем существом – на первой полосе вновь красовалась моя фамилия. Я тут же бросилась читать заметку в тусклом свете подъездной лампы, даже не подумав зайти в дом. Она, впрочем, была небольшой:
«Во исполнение достигнутого представителями Чернова Леонида Александровича и газеты «Карнавал» мирового соглашения, заключенного в порядке гражданского судопроизводства 27 сентября текущего года, издательство «Карнавала» в лице её главного редактора Лазарева Ильи Романовича приносит свои извинения госпоже Степановой Ирине Николаевне за распространение сведений, касающихся подробностей её частной жизни без предварительного получения согласия на их публикацию. (Имеется в виду статья, напечатанная в «Карнавале» за №18, от 15 августа сего года под названием: «Митинский маньяк возвращается»). Извинения также приносятся Чернову Л.А. за фотосъемку в принадлежащем ему ресторане «Большая медведица» без разрешения администрации заведения».
– Вот идиот! Неужели он действительно это сделал?! – ругнулась в сердцах я, посчитавшая слова соседа о том, что заставит «Карнавал» напечатать опровержение обычным пустозвонством.
То, что эта история всплыла вновь, меня слегка удивило и здорово разозлило – люди, подзабывшие её, вспомнят её опять. Клиенты на работе только-только перестали спрашивать могут ли они чем-то помочь, соседи – косо смотреть, поутихли жалостливые комментарии в интернете, и вот он снова всколыхнул это болото! Зачем?!
Кинув злобный взгляд на его дверь, но посчитав ниже своего достоинства устраивать свару, я зашла квартиру и замерла: дома было неспокойно. Будто бы кто-то чужой, оставив свой след, только что побывал здесь. Не могу объяснить толком что изменилось – порядок вещей, запах, всё вроде бы было по-старому, но дом уже перестал быть домом, утратил своё основное назначение: «защита», казалось, в нём появилась чья-то враждебная энергетика.
– Господи, как нервы-то расшалились, – сказала я вслух, пытаясь прийти в себя, но ничего не помогало, все инстинкты кричали: «Беги! Беги!».
«Надо в горячей ванне полежать, – подумала я, – включу хорошую музыку, выпью бокал вина, расслаблюсь». Прихватив полотенце и на ходу раздеваясь, я двинула в ванную комнату, где, закрывшись на замок, сразу почувствовала себя лучше. Надев наушники, я минут сорок провела наедине с собой и любимыми мелодиями – это помогло, вода сняла стресс, тревога потихоньку отступила. Завёрнутая в полотенце, я вышла из санузла и направилась в комнату в поисках халата, подумав, между делом, что неплохо бы задернуть шторы, а то буду опять на виду у всего двора одеваться.