Эльф в кармане

Глава первая. Одно измученное тело

Дверь отделения мокро чмокнула. В узкую щель просочилась медсестра, по ушам резанул крик. Сердце Игоря замерло, рухнуло, мгновенно взвилось и забухало с удвоенной силой, эхом отдаваясь в голове. Он дернулся и напрягся – кричала Варька.

– Ну?! – прохрипел.

Девушка в халате покачала головой и убежала вниз.

«Живи, живи!» – мысленно взмолился.

Варя кричала с тех пор, как попала в больницу. Ничего не помогало. Те крохи и крупицы информации, что удалось выудить из персонала, давали странную и страшную картину. Все тело Вари было испещрено порезами, но не это главное. Порезы имелись и на внутренних органах. Мелкие и множественные, точно повторяющие внешние, будто сделанные тончайшим скальпелем.

Один из врачей, прижатый Игорем к стенке, недоуменно поделился сомнениями:

– Нет у нас хирургических инструментов такой длины и толщины. Порезы сделаны так хитро, что тело может функционировать. Какой-то садист… – тут доктор подозрительно глянул на него, но смягчился: – мерзавец сделал все, чтобы она мучилась. Бедная девочка!

– Ее можно спасти? – Игорь нервно мял его халат в районе глотки, не замечая, что душит ни в чем неповинного врача.

– Мы делаем все возможное, – доктор вырвался, потер шею и поспешил уйти.

Слова словами, а вот выражение его глаз утвердило Игоря в самом худшем. И все же он старался не думать о том, что сейчас происходит в операционной, иначе боялся не выдержать и наломать дров. Его присутствие в больнице не было обязательным, потому что к Варе все равно никого не пускали. Поначалу Игорь пытался прорваться в отделение хирургии – его выгоняли, и тогда он сыпал угрозами, молил о снисхождении. Тщетно. Еще и пригрозили: «Не буянь, а не то вызовем охрану и вышвырнем вон».

Игорь сомневался в действенности предупреждения, но дипломатично поутих и принялся допекать вопросами медперсонал, потому что иначе не мог. Уйти тоже не мог. Он должен был находиться здесь ради памяти о любви, ради похорон потерпевшего крах будущего, ради поддержания злого тонуса и, самое главное, ради информации. По крохам, урывками, обмолвками он собирал и копил все, что касалось любимой. Ну и попутно сатанел от убогости пейзажа, унылости помещения, острого отчаяния и непрерывного курения на лестнице.

Круглые механические часы над входом в отделение показывали половину десятого. Навсегда. Время встало. Как остановилось оно и для Игоря. Было много и ярко – до, но будет мало и мрачно – теперь.

Не будучи верующим, он все же пытался неумело, но истово молиться. Ничего не обещал, просто просил помочь. Создавал в уме образы любимой и слал наверх. Кто их примет – Аллах, Иисус или Один – ему было все равно. Из скромных познаний о вере он вынес немного, но и этого хватило, чтобы не уповать на милость богов. Милость – не их добродетель. Он цеплялся за надежду, что боги умеют ценить красоту и жизненную силу. А оценив, не дадут пропасть Варьке.

Пытаясь взбодрить себя музыкой, порылся в памяти, выудил, почти целиком, альбом одной шведской рок-группы и ужаснулся. Название и группы, и альбома как нельзя точно характеризовали нынешнее положение дел. Боль Варьки и ее танцы со смертью. И все-таки пролаял любимую, вторую композицию. Стало еще тоскливей. Потом, добивая себя, исполнил близко к оригиналу и третью. А затем и следующие. Они с Варькой любили хороший рок! Держись, девочка!

Игорь одернул себя и едва сдержался, чтобы не ударить рукой по губам: «Почему любили? Любим! Любим, черт подери!»

Пока он пел, желающих подымить поубавилось, а один интерн вообще в ужасе выронил пачку сигарет. Игорь поднял ее, повертел в руках, пробормотал: «Жаль, не моя марка», – и закурил одну.

Сегодня утром позвонил следователь, вежливо и скучно назначил встречу. Игорь идти в полицию отказался. Сошлись на том, что тот придет в больницу. Тем более что ему все равно нужны показания медиков о состоянии потерпевшей.

Игорь подозревал, что встреча – просто формальность для заполнения необходимых протоколов. Записать и закрыть дело, что в просторечии означает – висяк или глухарь. Безнадега. Пустота. Без вариантов для потерпевшей.

Потерпевшей… Какое странное слово. Варя… и потерпевшая. В голове просто не укладывалось. Впрочем, там в последнее время много чего не укладывалось. Он не был готов к такому удару. Еще днем Игорь с надеждой провел взглядом толпу врачей, проследовавшую в отделение, а потом узнал, что это были местные светила от медицины. Медсестра проболталась, что их заинтересовал уникальный случай.

– Поглазеть пришли! – с яростью прошипел он в лицо девушки. – Статеек натискают, может, и на диссертацию кто наскребет материальчика, да?

Впрочем, до дебоша не дошло. Одно из светил, покинув отделение, участливо посмотрело на него и уронило:

– Потрясающе! В ее крови обнаружен неизвестное вещество, не дающее сворачиваться крови. Представьте себе! Мы ищем способы спасения. Не отчаивайтесь… пока.

«Что ты знаешь об отчаянии! – хотелось закричать Игорю. – Каково жить без почвы под ногами и смысла? Держаться за тоненькую, грозящую оборваться ниточку надежды и поддерживать себя лишь грезами о грядущей мести?»

Не закричал.

Слегка подвыпивший врач-анестезиолог, закурив, признался:

– Она постоянно вопит. Безостановочно. Мы уже накачали ее всем, чем можно и нельзя из сильнодействующих препаратов, да почти без толку. Прикинь, не действуют, а только чуточку понижают децибелы. Я послал в аптеку за берушами, – извиняющимся тоном добавил он. – Ну невозможно сосредоточиться, понимаешь? Это пытка! М-да…

Едва не потеряв сознание от жгучей жалости, Игорь отрешенно подумал: «Интересно только – пытка для кого?»

Больных в операционную не пускали, и как источник информации они были бесполезны.

Ординатор, стрельнув и неумело закурив сигарету, откашлявшись, промямлил:

– Ослепительные по мощи вопли!.. Это кошмар какой-то!..

Интерн в измазанном кровью халате сказал то же самое, только жестами и матами.

Медсестра, скользнув заинтересованным взглядом по фигуре и лицу Игоря, отклика не увидела, вздохнула и милостиво снизошла:

– Не ней места живого нет. Это ужас! Как она еще держится, ума не приложу…

«Почему я еще не сошел с ума?»

Игорь знал более-менее вразумительную картину произошедшего: мужчина, выгуливая собаку на пустыре за городом, обнаружил на снегу тело истекающей кровью девушки. Обнаженной и живой. Прежде чем потерять сознание, она назвалась. Мужчина вызвал полицию и «Скорую помощь».

Далее начинались странности: в окружности полусотни шагов не было ни единого следа обуви или автомобиля, а девушка в ложбине лежала явно недолго. Снег под телом подтаял, но не успел замерзнуть вновь, хотя температура в тот день была крепко минусовая. Парашют и катапульта поблизости отсутствовали. Запросив соответствующие службы, полиция выяснила, что ни вертолеты, ни частные самолеты ни в тот день, ни накануне в том районе не летали.

Дуболомы-участковые прессовали окрестных бомжей, оперативники опрашивали жителей близлежащих домов. Но уже к вечеру стало понятно, что дело, скорее всего, перекочует в архив с пометкой «Нераскрытое». Зацепиться оказалось не за что. То есть абсолютный, неимоверный, фантастический висяк.

Сегодня следователь поставит точку. «А я – запятую», – Игорь горько усмехнулся.

Дверь в отделение снова приоткрылась и тут же закрылась. Он смог уловить лишь леденящий, перевернувший душу стон и обрывок разговора:

– …безнадежно…

Старенький врач с бородкой и усталыми глазами близоруко прищурился и, мелко затянувшись сигаретой без фильтра, окончательно прояснил ситуацию:

– Она утыкана трубками повсюду. Мы, мням-мням, лишь впустую гоняем физраствор, глюкозу и прочее. Все проходит транзитом. Боюсь, мням-мням, об излечении не может быть и речи. Мы никогда не сталкивались с таким и сейчас решительно беспомощны. Все закончится, мням-мням, в течение нескольких часов. Крепись, мальчик!

Игорь, не помня себя, бросился с кулаками на стену. Отдышавшись и пососав саднившие костяшки пальцев, задумался.

«И ведь казнить себя вроде не за что! Отчего так погано на душе? Мы ж с ней договаривались, что пока я буду в командировке, никаких действий не предпринимать, сидеть мышью и не высовываться. Не лезть на рожон, не умничать, не искать приключений, не провоцировать наконец! Зачем она решила ускорить события? Одна, без помощника, без советчика. Э-эх, Варька… Торопыга любимая… Ну не мог я разорваться! Черт, я просто не готов… Я не хочу тебя потерять!»

На глаза навернулись слезы. Ничего не видя, он прижался лбом к оконному стеклу: «Неужели все кончено?»

Холод. Ветер. Снег. Дура-зима, плюя на март, добирала свое, устроив метель, мстя себе и людям за декабрьскую слякоть, январскую скромную морось и февральскую оттепель.

В широкое окно коридора третьего этажа больницы постоянно стучали широкие лапы елей. Бросая горстями в окно снежную крупу, приглашали угрюмо повеселиться, словно парочка крепко поддатых кумушек решила неуклюже сплясать в тяжелых зимних зипунах, бестолково взмахивая руками, приседая и кренясь в разные стороны.

Л-ляп, шух, пс-сс, тах.

Разболтанная металлическая рама дребезжала и постанывала толстым стеклом, ведя с ветром долгий и до тошноты однообразный разговор.

Ту-та, та-та, ту-ту.

Сумеречное небо, плотно забитое тучами. Гадко, мерзко и погано.

Игорь отвел взгляд и уставился перед собой, где тоже не было ничего выдающегося – две лифтовые кабинки со сжатыми, словно губы недовольной старушки, створками. Он в который раз прочитал, что «Лифт не работает», и то же самое, только в перевернутом виде, и скосил глаза на лестничную площадку – пусто и заплевано.

Люминесцентные лампы исправно помигивали, освещая неприглядное убранство предбанника – преддверия, аппендикса для страждущих посетить отделение хирургии. От лифтов, свернув налево, можно было попасть в различные службы и специализированные кабинеты, но там была дверь, закрытая по случаю праздника на огромный амбарный замок. Впрочем, Игорь уже сделал к нему дюжину лихорадочных подходов, пока не сломал. И если бы спросили: «Зачем?», то наверняка затруднился бы с ответом. Чего только не сделаешь от вынужденного безделья, если ты натура энергичная…

Две колченогие кушетки, на одной из которых он расположился, грозили умереть на посту, раскинув ножки.

«Атмосферное давление во столько-то там ртутных столбиков действует на все сущее!» – подумал Игорь и, поздравив себя с тупой шуткой, снова вышел покурить на лестницу. На первую затяжку горло, саднившее от бесчисленных выкуренных сегодня сигарет, отозвалось хриплым кашлем. Растоптав окурок, вздохнул и вернулся к кушеткам, ставшими родными. Чтоб рухлядь не обижалась, уселся на другую, и повел головой по сторонам. Смотреть было решительно не на что. Все опостылело.

Серый кафель на полу был уже скрупулезно посчитан, помножен на ноль, поделен на черта лысого и отправлен на двадцать третью, двадцать первую и одиннадцатую букву алфавита. Треснувшие и дефективные плитки получили свою долю внимания и были живо откомандированы в ад вместе с завхозом больницы. Помещение было измерено шагами, шажками, шажочками, прыжками на одной ноге и ходами шахматных фигур. Кроме того, Игорь изобрел еще одну игру «Безмозглый ишак», где ходить можно как в голову взбредет. Корявая надпись на стене «Все врачи – суки!» поддерживала его до обеда, а слово из пяти букв с мягким знаком в конце, старательно написанное на боковушке кушетки помадой с блестками, надоело только недавно. Фантики от конфет, мятые влажные салфетки и вызывающие нездоровые ассоциации в храме здоровья голубые комочки использованных бахил подверглись обструкции и похоронам в углу. Из разводов краски на стенах показались образы всех мыслимых и немыслимых чудовищ. Надпись «Добро пожаловаться!», сделанную фанатом готического шрифта над дверьми отделения, он бессчетное количество раз предал анафеме за глупость. Сложная гамма сплошь мерзких запахов напрочь вытеснила лекарственный дух помещения из ноздрей. Три плаката о туберкулезе, язве двенадцатиперстной кишки и предлежанию плаценты у беременных были прочитаны вдоль, поперек, наискосок, через слово и через маты. Причем он нашел в себе симптомы всех описанных заболеваний.

Днем хоть посетители были, с которыми Игорь перекидывался словами, слушал, отстраненно кивая, их жалобы – сплошь непризнанных светил медицины! – на врачей-неучей. Но чаще всего он сидел, обхватив себя руками, и унимал нервную дрожь, регулярно накатывавшую после ступора. Одна посетительница из жалости угостила его пирожком с чем-то сладким. Тот встал поперек горла и частенько просился на волю.

С верхних этажей, цокая каблучками и жизнерадостно смеясь, сбежала стайка ярко одетых девчат с букетами цветов.

«А я ведь тоже Варьке к празднику подарок приготовил заранее. Оригинальный и со смыслом. Большое полотно с рисунком и ровно сто катушек разноцветных ниток – швейные пазлы. Продавщица предложила использовать лишь одну катушку в год. Мы собирались жить и любить друг друга вечно!» – опустошенно подумал Игорь, отходя от окна.

Пока он предавался невеселым размышлениям, появился еще один посетитель.

«Ух, ты!» – удивился Игорь, глядя на невзрачного мужичка, который скромно примостился на кушетке и теперь рылся в древнего вида дерматиновом портфельчике с ученической защелкой. С виду в пожеванный и выплюнутый жизнью портфельчик можно было засунуть лишь банку шпрот, пару тощих бутербродов и газету.

Он ошибся все три раза. Из портфеля была извлечена только обычного вида папка с завязками и надписью «Дело №».

«Машина времени забросила проверяющего из советских времен. Даже кушетка признала своего!» – нехорошо развеселился Игорь и кашлянул.

– Ну-с, приступим! – посетитель, словно дождавшись сигнала, поднял на него бесцветные глаза и хлопнул ладонью по папке.

– Э-э… к чему приступим?

– Вы же Кравец, Игорь Леонидович?

– Да-а…

– Не беспокойтесь, допроса не будет – просто беседа для протокола. У вас же алиби! – веско произнес мужчина.

«Ч-черт! Это ж следователь! – Игорь бросил взгляд на часы на стене, ругнулся, вспомнив, что они стоят, и удивился, отчего на них посмотрел. – А какая мне разница который час? Время – это отрезок бытия, в котором Варька борется за жизнь. И все».

Усевшись на соседнюю кушетку, Игорь сцепил руки и принялся разглядывать следователя. Его, как ни странно, устраивало быстрое закрытие дела, ведь при более глубоком копании наверняка всплывет, что алиби у него нет. Удовлетворил и облик следователя – обычный клерк, циник и неудачник, подвизающийся на бумажной работе. Не орел, не голодный гончий опер.

«Хотя физиономист из меня никакой, – с опаской подумал он, – поэтому надо бы проследить за словами, чтобы лишнего не наболтать! Про то, что я из командировки вернулся не сегодня, например».

– А вас как звать-величать? – поинтересовался Игорь.

– Авангард Иванович… мы, – запнувшись, поморгал белесыми ресницами следователь.

«Да-а, – подумал Игорь, – у твоего батяни амбиции были ого-го! Я тебя сделаю…»

Последние слова он мысленно повторил сначала с вопросительной, а потом восклицательной интонацией и, подумав, остановился на последней.

Авангард Иванович переплел тощие ноги, пристроил папку на коленке, выудил из кармана куртки ручку с обгрызенным колпачком и принялся что-то писать. Игорь заглянул: «Ну да, протокол».

– Год рождения?

Он назвал. Следователь черканул несколько каракулей.

– Место рождения?

Игорь старательно продиктовал и зачем-то добавил:

– Местный я.

Авангард Иванович поморщился и нудно пробубнил, что подобная отсебятина в протокол не вносится, почесал кончик носа и рассказал, как однажды пришлось переписывать целых семь страниц из-за того, что подследственный назвал неправильное отчество бабушки.

«Блин, ты надеешься, что я утону в слезах жалости?» – возмущенно подумал Игорь.

Впрочем, он быстро, с ноткой злорадства, утешился, обратив внимание на ножки кушетки, на которой восседал следователь. Они медленно и неуклонно разъезжались.

Как Игорь не старался, но полностью сосредоточиться на ответах не получалось. Отделение хирургии жило своей жизнью – двери поминутно распахивались, впуская и выпуская людей. Игорь сжимался, вскидывал голову, ловил взглядом выражения лиц, ушами – обрывки разговоров, мурашками по телу и секундными головокружениями – звуки, доносящиеся из отделения. По телу, постоянно меняя географию, волнами проносилась непроизвольная нервная дрожь.

– Где учитесь?

Он продиктовал аббревиатуру и факультет института.

– Химиком будете, – удовлетворенно произнес Авангард Иванович, благосклонно покивав. – Это хорошо.

Игорь безразлично пожал плечами.

– Курс?

– Четвертый.

– Не выпускной, – глубокомысленно отметил следователь.

«Это точно. Закончить его не получится», – отрешенно подумал Игорь, проводив безнадежным взглядом напряженную спину одного из врачей.

– Когда и как познакомились с… – следователь запнулся, почесал нос и виновато закончил: – потерпевшей?

Игорь с изумлением уставился на следователя.

«Как я раньше не догадался! Дурью маялся и ломал тут имущество, блин! Нужно было нырнуть в воспоминания! В безопасный и сладостный карман памяти. Есть же что вспомнить! Тем более что последние вопросы Авангарда были напрямую связаны. Если бы я не учился на химика, если бы не пошел в тот день в парк, если бы…»

– Когда и как познакомился, говорите? – улыбнулся он и плавно погрузился в воспоминания.

«Если бы не пошел к бабушкам…»

Глава вторая. Две удалые старушки

– А что сейчас слушаешь? – поинтересовалась Ирина Андреевна, затянувшись папироской.

– Да все шведский слиз-метал продолжаю, бабуля, – не стал скрывать Игорь.

– Молодец! – похвалила та. – Глэм-то потихоньку возрождается. Вот, помню, в девяносто первом…

– Ну, началось!.. – прервала провал в воспоминания, грозивший, как и бывало обычно, нешуточным многословием, ее подруга и компаньонка Зинаида Никифоровна – вторая бабуля. Так он, не мудрствуя, называл обеих, хотя, казалось бы, по крови ближе Ирина Андреевна. Во-первых, сложилось это исторически, а во-вторых, просто было за что.

– В чем дело?! – возмутилась первая.

– Если собираешься грузить молодое поколение рассказом о посещении дерьмового по подбору исполнителей и песен фестиваля «Монстры рока» в Тушино, то учти – меня там не было. А значит, можешь и приврать, – со значением произнесла компаньонка. – Ты не находишь, что мальчик растет и заслуживает самых лучших и качественных наших воспоминаний, а?

Ирина Андреевна передала тлеющую папироску подруге и благосклонно кивнула.

«Только не о Вудстоке!» – ужаснулся Игорь. О-о, то была потрясающая история, как две подружки из славного города Иваново, с высоты девятнадцати лет наплевав на легкую промышленность, очутились в Ленинграде и охмурили боцмана судна, отправлявшегося за границу. В рейсе они научились пить, курить, материться, потеряли девственность на всех уровнях и… очутились в Нью-Йорке, откуда уже рукой было подать до городка Бетел.

Три дня фестиваля перевернули их до этого, чего греха таить, весьма скудный внутренний мир. Подружки влюбились в рок, проехали Америку автостопом туда и обратно, досконально выучили английский, стали убежденными хиппи и навсегда привязались к однолетнему двудомному растению, запрещенному во многих странах. Потом были два старпома, дикая, не только из-за штормов, качка и Лондон. Дальше еще кто-то на бричке, под бричкой, на капоте авто, верхом и на одномоторном самолете… Короче, почти вся Европа, не исключая тайных троп Карпатских гор в обществе милых пастухов. В общем, после трехлетнего отсутствия подружки-путешественницы вернулись домой.

Молох системы, перемалывающей в то время и за меньшую провинность, девушек не тронул, но дальше их пути на некоторое время разошлись. Перед расставанием они сделали одинаковые татуировки – он сам не видел, мама рассказывала! – от подмышки до бедра с полным перечнем городов, которые посетили во время путешествия.

Излучающую непривычную свободу и уверенность Ирину Андреевну приняли в крупное столичное издательство переводчицей. Ее подружка вышла замуж за дипломата и поселилась в Берлине. Связи не теряли и часто тусили на различных рок-сейшнах. Под старость же Зинаида Никифоровна, не заведя детей и потеряв мужа, но не изменив себе, переехала жить к подружке, прихватив в качестве приданого почти трехметровый кусок Берлинской стены. К счастью, имелись фото самой стены, поэтому, отламывая и продавая куски во времена безденежья, подружки не имели проблем с доказательством подлинности раритета…

История, конечно супер, но слушать ее в тысячный раз? Увольте!

Пока старушки искали удовлетворяющий обеих пласт воспоминаний, Игорь рассматривал комнату. Вещи, населявшие ее, были с богатейшей историей и, казалось, имели дополнительный вес, излучая достоинство. Коллекция севрского фарфора на полке, комод времен хождения золотых червонцев с профилем последнего царя и несколько картин художников-передвижников мирно соседствовали с рок-плакатами. Два книжных шкафа, битком набитые книгами с автографами авторов, плюс еще один шкаф с переводной классикой. Стол в середине комнаты, покрытый тяжелой скатертью с кистями, на которой в беспорядке лежали фотокарточки рок-звезд ушедшей эпохи, придавленные толстым стеклом в форме столешницы. Бронзовая пепельница в виде расширенной вульвы была битком набита окурками. Тихо, фоном, звучал психоделический рок. Испещренный граффити, уже двухметровый, кусок стены из Берлина за время его отсутствия не уменьшился – значит, с деньгами у бабулек все в порядке.

«Пора делать ноги», – поежившись, решил он, вертя в руках кубик для игры в кости.

Бабушки, вкусно и с треском затягиваясь, окутываясь клубами терпкого, со специфическим запахом дыма, сидели друг напротив друга и были удивительно похожи. Обе сухопарые, с длинными седыми волосами и ремешками на лбу, в безразмерных рубашках с вышивкой в виде цветов, слаксах, шлепанцах и в миллионе – на двоих – фенечек. Они одинаково поджимали губы, одинаково фыркали и щедро сыпали ругательствами, интимными подробностями и рок-цитатами.

Бабушки-старушки, м-да. И, тем не менее, они прекрасно освоили компьютер и прочие гаджеты, по электронной почте и скайпу делали выволочки Оззи Озборну за пьянки с дебошами и слали Дио рецепты народной медицины на основе меда, надеясь помочь ему одолеть страшную болезнь. Еще планировали попасть на концерт воссоединенной группы «Cinderella» и заодно отругать вокалиста Тома Кифера за долгое молчание – кажется, у одной из старушек был с ним стремительный роман или секс. Мало того, они взялись за неподъемное дело написания мемуаров о Вудстоке. Списывались с участниками и зрителями, рукопись пухла и пополнялась новыми деталями. Три дня великого фестиваля уже занимали более пяти сотен страниц текста и работа продолжалась.

Игорь не был ханжой. Его детство и юность прошли счастливо. В полной семье и с минимумом запретов. Только недавно, уверившись, что он не пропадет, родители мирно разошлись и разъехались в разные концы страны, обзаведясь там новыми семьями, сдав порядочным людям опустевшую квартиру – все равно Игорь жил в институтском общежитии. В итоге, денежки ощутимо пополняли его ежемесячный бюджет, а требование раз в две недели проведывать бабушку ничуть не напрягало.

Точнее, бабушек. Зинаида Никифоровна давно стала полноправным членом семьи, однако слушать сокровенные вещи да еще с детальными подробностями от убеленных сединами старушек было выше его сил. Травка, что бабушки растили в тайной теплице и регулярно курили, всегда держала их в тонусе и, что удивительно, они никогда не болели. Раз и навсегда вбив себе в голову, что все болезни от неправильного кислотно-щелочного баланса, сидели на железной диете, разве что иногда срываясь в жуткий жор вследствие обильного накуривания.

Пока Игорь предавался размышлениям, бабушки не на шутку разошлись, заспорив, в каком году Эрик Клэптон подарил свой «Fender» знаменитому лондонскому кафе.

«Это надолго», – опечалился Игорь, услышав, что они начали, как в юности, называть друг дружку Гердой и Бетти, и метнул кубик на стол. Тот повертелся и остановился на фотографии с Хендриксом. Старушки частенько играли в подобную игру, проверяя память, а заодно вываливая груду историй о той или иной звезде.

– Ага! – крикнула Герда – Ирина Андреевна. – Вот этой истории ты…

– Нет, я! – взвизгнула Бетти – Зинаида Никифоровна. – Игорьку интересно будет услышать, как Джимми поцеловал…