Арамис. Зов Крови

Глава 1. Добро пожаловать в дивный мир!

«До нашей эры Абсолют дремал глубоким сном в ядре планеты до тех пор, пока Аданель и Эвиан не были сосланы на землю за искушение. Они продолжили род человеческий, и так появилась цивилизация — дети Абсолюта. Отец всего мира не мог нарадоваться своими творениями и всячески спускался на цветущую землю. Дети Абсолюта учились выживать без его помощи, и вскоре превратили планету в настоящий живой мир.

Но живым он был до тех пор, пока дети не начали пренебрегать дарами Единого. Чтобы навести порядок, Абсолют создал братьев — несущего добро Лиараэля и несущего зло Азралиона. Они инь и ян, не способные жить друг без друга. Однажды им наскучил мир людей, и они попросили Абсолюта создать место для добрых, злых и не определившихся. Горячо любимые Абсолютом сыновья заполучили его дозволение и создали империи, жившие в согласии тысячелетиями. Добрые умирали и попадали к светлому брату в прекрасное место, злые — в мучительное, где те жестоко наказывались за грехи. Однажды обитель Азралиона едва не разрушилась из-за огромного количества душ. Лиараэлю было завидно, что Азралион значительно превосходил брата по силе, отчего объявил ему войну. Азралион одержал победу, и с тех пор полным было только его тёмное царство — Велизар. Абсолют спускался на землю и пытался понять, отчего люди попадали в Велизар, и ужаснулся, узнав причину — почти каждый был грешен. Лиараэль пришёл в ярость и предложил Абсолюту убить брата, но он отказал. Тогда мир превратился в одну большую гильотину. Каждый день умирало около двадцати миллионов человек. Вскоре, увидев полыхающие земли и воюющих друг с другом людей из-за двух братьев, Абсолют пришёл в ярость.

Тогда в мир людей ступило творение Абсолюта — всадница на белом коне, несущая болезни. Неизвестная хворь разлетелась по всему миру, убивая миллионы людей. Абсолют дал всаднице имя Чума. Следом за Чумой на Землю ступил всадник на рыжем коне — Война. Суровый воин появлялся в любом месте мира и сразу же начинал бойни и междоусобицы. После Войны ступил всадник на чёрном коне — Голод с весами в руках. Он отравитель, тот, кто ослабевал людей, находясь рядом с ними. Свежие куски хлеба становились камнями.

Затем явилась Матерь мертвых — Смерть на бледном коне, способная убивать одним взглядом. Смерть являлась людям в Судный день и начинала кровавый созыв. Война, Голод и Чума были разозлены. Смерть несла всё то, что нес каждый всадник по одиночке: она разрушала здания, морила голодом, заражала хворью и уничтожала. Всадники объединились и начали войну со Смертью, в которой та была повержена. В ярости Абсолют запечатал всадников в тюрьме и наколдовал им сон. Они явятся тогда, когда мир погрязнет во лжи, ополоснется в крови, чтобы довести начатое до конца и снять печати с Книги жизни».

«Оно ненавидит уделы слабости. Мир уже ополоснулся в крови. Метис с зовом прольет гораздо больше крови. Зло из нечистот ненасытно. Оно избавит мир от своего гнева лишь после Судного дня,когда от земли останется лишь пепел.»

Обрывок бумаги с этими словами был найден подле мертвого тела ученицы Академии. Убийство это или несчастный случай — нет никакой разницы, ведь эта смерть уже восьмая. Это началось, когда в Академию имени Шона Мендерса перевелись его правнуки.

Стоя в центре коридора, наследница рода Мендерс Свеа, которой недавно исполнилось восемнадцать, думала, что все взгляды обращены на нее, а не на мертвую руку под белой простыней. Младший брат Свеи Арамис стоял дальше всех. У Свеи появилось четкое осознание: смерти неспроста. Месяц назад она проснулась в холодном поту после жуткого сна, в котором ее преследовали души умерших. Они все тянули к ней холодные руки и пытались утащить за собой в глубокую неизвестность.

Неизвестность, где ее достанут головные боли.

Бартоломео — ее отец — говорил, что у нее не может быть таких головных болей. Но Астарот — ее проводник — утверждал, что головные боли — звено проклятия, наложенного на род Мендерс.

«Сердце... к сердцу... кровь... за кровь...»

Свеа схватилась за виски. Открыв глаза и немного придя в себя, она словила на себе изучающий взгляд Арамиса. Хоть ему и было девять лет, относился он ко всему со всей серьезностью.

Тупая боль смогла вернуть Свеу в реальность окончательно. Теперь ей показалось, что позади брата ухмылялась сама Смерть. Еще немного мыслей и подозрений, и Свеа упадет в обморок.

«Сердце... к сердцу... кровь... за кровь...»

Когда Свеа снова схватилась за голову, предплечья коснулся учитель. Арамиса уже нигде не было видно. Мертвую ученицу унесли из школы, за ее руку держалась убитая горем мать. Истерический крик эхом раздался в ушах Свеи, как будто это была очередная головная боль.

— Свеа, тебе следует пройти в кабинет медсестры.

Все, что слышала Свеа — «Сердце... к сердцу... кровь... за кровь...». Она будто находилась в трансе.

Вселенная подавала знаки, что скоро начнутся катаклизмы. Когда тридцатого августа две тысячи двадцать третьего года Свеа узнала о том, что остров на карте почти полностью ушел под воду, ее жизнь уже не была прежней. Каждый день она думала о том, чтонагрянуло на землю. То, о чем она читала в украденной у деда книге.

Судный день.

— Свеа, ты меня слышишь?!

Когда учительница крикнула, Свеа пришла в себя.

— Господи, у тебя шок. — Учительница пощупала лоб Свеи и стерла слезинку с щеки. — Милая моя...

Свеа не нуждалась ни в поддержке, ни в теплых словах. Ей было необходимо остаться одной, но учительница не могла так просто ее оставить. Она обняла Свеу и погладила макушку как мать.

— Где мой брат?

— Побежал в туалет. Его чуть не вырвало.

— Почему?

— Ему не нравится запах крови. Каждый раз Арамис убегал в туалет, чтобы вырваться. Неужели ты совсем ничего не знаешь о своем брате?

Свеа не ответила. Все было слишком странным — смерти, убийственное спокойствие брата и побеги в туалет от вида крови, к которой раньше был равнодушен.

Уборщица разгоняла учеников шваброй и обреченно вздыхала каждый раз, когда наступала на место трагедии. Свеа так и стояла в тисках учительницы и не могла пошевелиться. Кажется, учительница спустя месяц обучения закрыла глаза на внешний вид и сомнительные увлечения Свеи, ведь когда в Академии происходила трагедия, правила уходили на второй план.

— Отпустите меня.

Учительница послушалась. Свеа приняла суровый вид и дернула головой.

— Может, тебе следует сходить в медпункт?

— Я не пойду.

— Тогда на сегодня твой класс освобожден от занятий. Сюда едет полиция, поэтому Арамис не может покинуть школу. Тебе придется остаться здесь.

— Но наш водитель... он приедет сюда ровно к тридцати минутам. Зачем вообще полиции понадобилось не выпускать нас отсюда?

— Вы не являетесь подозреваемыми, поэтому имеете право покинуть место преступления. Но ты же не оставишь здесь своего брата?

— Отец отругает нас обоих. Вы ничего не можете поделать?

Учительница поджала губы. Ей хотелось помочь, но она не могла идти против представителей власти.

— Я объясню герру Альдани всю ситуацию. Думаю, он знает о загадочных смертях одноклассников Арамиса. Но скажи мне, Свеа...

Учительница сложила руки на груди и выпрямилась. Теперь она казалась выше и опаснее.

— Почему именно Арамис не чувствует ничего, когда видит, как в Академии кто-то умирает? Сомневаюсь, что ему настолько все равно. И что происходит с тобой? Одни головные боли, падения в обморок и недомолвки.

Свее бы тоже хотелось знать, что с ней происходит. Вселенная так готовила ее к испытаниям, но способна ли она пройти, а тем более — пережить их?

— Вопросы к моему отцу, — отмахнулась Свеа и развернулась.

Учительнице ничего не осталось, как просто отпустить Свеу. Девушка пошла в кабинет за рюкзаком, но увидела его возле закрытой двери. Подруга Свеи, Лотти Стриндебрг, вынесла ее вещи, но не стала ждать, поскольку понимала, в каком состоянии будет подруга. Девушка похлопала по карманам и выдохнула, когда почувствовала упаковку шоколада.

Свеа вбежала в женский туалет, проигнорировала недавно принесенную от параллельного класса коробку с прокладками, тампонами и влажными салфетками, открыла дверь в самой дальней кабинке, опустила крышку унитаза и села на нее. Затем она вытащила шоколадку так, будто это было единственное, что держало ее на плаву. Обертка чуть порвалась, сам шоколад подтаял, но главное, что не потерял вкус. Свеа принялась уплетать шоколадку за обе щеки, равнодушно осматривая каракули на двери кабинки. В карманах у нее всегда в запасе лежало три шоколадки, которые теперь для простого народа были некоторой роскошью. Хоть за окном светило солнце, дул легкий ветер и, казалось бы, всё было совершенно прекрасно, Свеа считала, что весь мир — в полном упадке.

В туалет кто-то вошел. Свее было все равно, даже если бы это была вдруг изменившая свои планы Лотти. Когда она ела, мир вокруг становился сплошной серой массой, и ничто не могло ее побеспокоить. Свеа слышала шмыганье носом и шуршание упаковкой прокладки. Зашедшая девушка вдруг окликнула Свеу, подойдя к ее кабинке:

— Эй, у тебя обезболивающее есть? Взорвусь сейчас.

Свеа одолжила девушке таблетки и сказала вернуть. Девушка поблагодарила ее, отошла к раковине, чтобы запить таблетку и вскоре вернула обезболивающее Свее. Затем девушка, видимо, услышав шуршание фольги, решила понаглеть еще.

— Спасибо, Свеа. А шоколадку не одолжишь?

— Я не даю ничего, кроме средств гигиены.

Девушка не обиделась, а сказала «ну, ладно». Вскоре Свеа снова осталась одна. Съев шоколадку, Свеа кинула в рот две жевательные подушки, вышла из туалета и накинула рюкзак на плечи. Хлопнув дверью и едва не выдернув ручку, Свеа направилась в комнату отдыха и развлечений.

В комнате отдыха уже несколько дней подряд было мало учеников. Свеа приходила сюда одна, но иногда к ней могли присоединиться Лотти с братом-двойняшкой. Чаще всего Свее было все равно, шли ли с ней двойняшки или нет. Однако сегодня ей стало грустно.

Свеа бросила на пол толстую книгу, блокнот для записей и рисунков и расселась на мягком ковре. От тяжелых черных ботинок остался след, но Свее было плевать. Оказывается, Свеа была в комнате отдыха не одна. Из-за книжного стеллажа показалась винноволосая голова, и Свеа боковым зрением уловила ухмылку.

— Я думала, тебя еще неделю не будет в Академии, Баалам.

Баалам — так звали сына Вельзевула Мон-Геррет и его жены Буфовирт — уже полтора года жил в Линдхавне совершенно один. В Академии никто не знал, кем на самом деле являлся Баалам, ибо он шифровался под именем Ботильд Сьоберг. Вельзевул на все вопросы говорил ему врать. Если спрашивали про семью, Баалам говорил, что жил с близкой родственницей Дагоной Спенсер, и что родители часто в разъездах, поэтому почти не живут в Линдхавне . Вопросы про внешний вид уже давно не задавали. Несмотря на бунтарство и стойкий характер, Баалам являлся одним из лучших учеников Академии, что для рода Мон-Герретов в целом не было чем-то удивительным. В их роду просто не существуетглупых.

— Аудиенции неделю не идут, — ответил Баалам и провел кончиком языка по клыкам.

Свеа вернулась к книге. На нее смотрело название «Книга Судного Дня».

— Ты все пытаешься понять как это читать? — Баалам вышел из своего укрытия и встал сзади Свеи. — Людям не дано понять, как был устроен древний язык, Свеа. Это смесь латинского...

— И греческого. — Свеа поднятой рукой намекала Бааламу заткнуться, и юноша послушался. — И все же я попробую.

— Переводчик понятия не имеет, что существует такой язык, если что. Ты даже алфавит найти не сможешь.

— Ты зачем пришел? — не поняла Свеа и повернулась к Бааламу. — Умничать? Если я сижу над этой книгой, значит, на то есть причина. А если я теряюсь или что-то не понимаю, то сразу закрываю книгу.

— Во-первых, ты уже давно молчишь и не говоришь, где вообще отрыла эту книгу. — Баалам сел на корточки и взял толстую книгу за корешок так, будто она была легкой. — Во-вторых, то, что ты метис, не дает гарантии на осмысление книги. В-третьих, тебе просто не следует вообще как-либо взаимодействовать с этим. Это опасно.

Свеа выдернула книгу и открыла ее на случайной странице. Баалам приложил ладони к щекам и оскалился.

— Считай я спасла книгу от не того хозяина.

— От твоего дедушки? Ну, да. Но этим не отмажешься. Мне нужно повторить, что тебе не следует углубляться в эту затею? Клянусь, Свеа, если мой дед узнает...

— А ты поменьше языком чеши, тогда он и не узнает.

— Громко сказано. У деда феноменальная способность знать всё обо всех. Когда я вернулся в Велизар, дед с ходу начал причитать, что ты совсем от рук отбилась. Он очень осуждал тебя, Свеа.

— Пусть мне в рот не заглядывает.

Баалам подвинулся к Свее ближе. Он был лучшим другом, оттого Свеа позволяла нарушать свое личное пространство. Баалам обратил внимание на берцы Свеи и сообразил, что его обувь почти такая же. Разбираться в том, кто у кого украл идею, не было смысла. Баалам просто отметил прекрасный вкус что у себя, что у Свеи.

Внимание Баалама привлекли израненные костяшки. Он запомнил: если у Свеи раны на руках, значит, она пыталась успокоиться после сильной ссоры с отцом.

— Из-за чего поругались с отцом? — спросил Баалам прямо.

Свеа покрутила в пальцах карандаш, стерла пометку над транскрипцией и ответила:

— Огрызалась с ним во время ужина. Арамис сидел напротив меня и наблюдал за нашей ссорой. Мама не стала принимать чью-то сторону.

Свеа всегда ругалась с отцом, когда Арамис находился с ней рядом. Брат будто нарочно доводил сестру до конфликта. Баалам начал связывать странное поведение Арамиса с возникающими беспочвенными конфликтами отца и дочери.

— Мне жаль, — вздохнул Баалам.

— Засунь свою жалость себе в... — не договорила Свеа, ибо Баалам приложил к ее губам палец.

— Мы не ругаемся в Академии. Я не удивлюсь, если кроме камер здесь есть прослушки. А ты помнишь наказание за брань.

— К сожалению, — вспомнила Свеа и посмотрела на костяшки.

Учителя били не так сильно, как разгневанные отец или дедушка. Но у учителей не было дорогих ремней с большими и острыми бляхами. Они использовали линейку или указку, чтобы наказать, а дедушка и отец — всë, что было заостренное и серебряное.

Свеа нарисовала в блокноте странный узор из пересекающихся линий. Рисунок выбивался из общей картины страниц: здесь, кроме исследований, было всё — каракули, случайные заметки, странные схемы и наброски непонятных фигур. Каждый лист блокнота хранил кусочек знаний о древнедемонических существах и Судном дне, смешанный с личными размышлениями и бессвязными штрихами. Если бы у Свеи была возможность выкрасть мемуары прадедушки, исследование книги Судного Дня шло бы быстрее, но пока она довольствовалась собственными записями и странными символами.

Баалам без разрешения взял блокнот Свеи и медленно открыл его. На первой странице — неровный, неумелый портрет Астарота с подписью «Глава Велизара», на второй — попытки изобразить всадников Апокалипсиса. Чуму Свеа рисовала в маске чумного доктора, Голода — бледным и ужасающе худым, Война в ее представлении с несколькими мечами и в тяжелых доспехах казался готовым сразиться с каждым, кто взглянет, а Смерть в черной мантии с косой в разлагающейся руке.

— У тебя неправильное представление о Смерти. Та, что может махом убить всех людей на земле, не будет прятаться под мантией и держать в руке косу. Смерть и есть оружие.

— Раз ты такой умник, какой ты видишь Смерть?

Баалам промолчал. Он, безусловно, знал, как выглядела Смерть, и потому решил не травмировать подругу шокирующими подробностями.

— Ну, молчи и дальше.

Свеа обратила внимание на подъехавшую к главным дверям Академии полицейскуюмашину. Баалам, встав с пола, подбежал к окну и сложил руки на груди, когда увидел лицо полицейского. Кроме серой формы и перевязи с оружием на полицейском был значок засекреченной организации ЛКЯ — ликвидации катаклизмических явлений. Люди, занимающиеся подобным, у Баалама и его семьи доверия не вызывали. Мужчина со значком скрылся в Академии. Баалам закатил глаза, отвернулся от окна и обратился к Свее.

— Еще одна научная челядь. Полицейский из засекреченной организации пришёл в Академию. Может, он и вовсе шпион?

— Зачем ЛКЯ приходить в Академию? Скорее всего, этот мужик параллельно подчиняется ЛКЯ, никто не собирался лишать его работы в полиции. Хоть в мире и происходит что-то непонятное, проблемы с законом все еще есть.

Свеа перелистнула исписанную страницу блокнота и задержала взгляд на транскрипции. Не успела она и подписать что-то, как дверь в комнату отдыха открыла учительница. Свеа ловко спрятала блокнот под подол черного платья и сделала непринужденный вид. Учительница не успела заметить движение.

— Свеа, ваш водитель уже подъехал, но он в курсе ситуации. Неизвестно, как долго здесь пробудет полиция, но он будет ждать. Ботильд, а разве ты не должен был идти домой?

— Я хотел подготовиться к контрольной, а потом пришла Свеа.

Баалам сказал так, будто обвинял Свеу в том, что она не дала подготовиться к контрольной. Свеа посмотрела на друга таким взглядом, который вынудил его закрыть рот.

В дверях комнаты отдыха показалось две головы. Сначала на Свеу скептически посмотрел полицейский, затем — спокойно — ее брат.

— Фрекен Мендерс-Альдани, — кивнул полицейский и крепче сжал руку на плече Арамиса. Мальчик не подал виду, что он ненавидит чужие касания.

— Герр Бергман... — ухмыльнулась Свеа. — Вы твердили моей семье о ненависти к ЛКЯ и стремлении защищать простой народ, а теперь влились в ряды засекреченной организации?

— Не юной фрекен говорить о засекреченной организации. — Полицейский переключил внимание на учительницу. — Вам следует пройти со мной, фрау Ньюберг.

Учительница не стала спрашивать, откуда полицейский знает Свеу. В Швеции не существует людей, которые понятия не имеют, кто такие Бартоломео Морэй Мендерс-Альдани и его отец Леон Линденссон Мендерс.

В разговоре с полицейским Баалам уловил исходящее от герра Бергмана презрение. Будто Свеа являлась той, кого он всем сердцем ненавидит.

— Язва, — выругалась Свеа, поднялась с пола и убрала блокнот с книгой в рюкзак.

То, как она яростно пыталась застегнуть молнию, заставило Баалама сделать шаг назад. Раньше Баалам не придал значения злости Свеи, но если один раз она гневно застегнула рюкзак, то во второй раз она кого-нибудь ударит. Герр Бергман определенно вызывал у Свеи чувства хуже, чем она у него.

Вскоре Свее разрешили забрать брата. Баалам решил проводить подругу до класса, но он передумал, когда герр Бергман хотел к нему обратиться. Пришлось заговорить учительницу насчет контрольной по истории Швеции, хоть Баалам и понимал, что пытался разговорить классного руководителя «началки». Свеа нехотя взяла брата за руку и посмотрела на герра Бергмана. По взгляду она поняла: «мы еще с тобой поговорим». Возникло желание показать ему средний палец и послать глубоко и надолго, но рядом стояла учительница. Младший брат ее не смущал.

Баалам не вышел из Академии. Либо герр Бергман его достал, либо он решил не встречаться с водителем семьи Альдани. Свеа, выведя брата за ворота, села на корточки и схватила его обеими руками за плечи. Арамис это от сестры и ожидал.

— Скажешь отцу о том, что я была в комнате отдыха с Бааламом — придушу, понял? Еще не хватало, чтобы меня наказали.

— Будто папа не знает, что ты общаешься с Бааламом. Это как дважды два сложить.

Свеа хотела замахнуться и прописать оплеуху брату, но дверь в машине открылась, и из нее вышел... не водитель.

— Еще раз поднимешь на своего брата руку, я сделаю с тобой то же самое.

Девушка поднялась с колен и сложила руки за спиной. Арамис сел на заднее сиденье и приоткрыл окно, чтобы можно было слышать разговор.

— Я больше не буду, пап.

Бартоломео смотрел на дочь сощуренными глазами. У Свеи не появилась смелость поднять голову и встретиться со взглядом отца. Вместо этого она смотрела ему в ноги.

— В машину, — приказал Бартоломео и открыл дочери дверь сзади.

Свеа послушно села и поставила на колени рюкзак. Бартоломео, пристегнувшись, кивнул водителю, и тот тронулся с места. В окне Свеа увидела, как герр Бергман беседовал с Баалом, а точнее — пытался на него накричать. Завтра она обязательно спросит, что произошло между ними. Повернув голову в сторону Арамиса, Свеа заметила, что он неожиданно уснул. Пока отец смотрел на дорогу, Свеа щупала руки брата.

Иногда во время сна тело Арамиса могло быть горячим, а могло быть и холодным. Сейчас же его тело было холоднее льда в Антарктиде.

— Пап... Арамис...

— Что с ним не так?

— Он уснул... и он опять холодный.

Свеа и Бартоломео знали, что делать в случаях такого сна Арамиса. Его нужно уложить либо в постель, либо кому-то на колени, облегчить дыхание и укрыть одеялом на случай судорог. Если изо рта начнут течь слюни — их нужно вытереть промоченной салфеткой.

Арамис находился в другой реальности. Врачи не смогли объяснить аномальное падение температуры во время сна, но уверяли, что это глубокое состояние не считается смертью и путешествием в астрал. Арамис мог терять сознание в абсолютно случайный момент, и в Академии для пробуждения ему оказывали первую помощь. Врач семьи Мендерс, который глубоко изучил глубокий сон Арамиса, говорил, что его ни в коем случае нельзя пытаться пробудить раньше времени. Арамис в конце концов проснется, а попытки «оживить» его приведут к шоку или развитию паралича.

Темное царство Велизар принадлежало только одним. Те, кто хотел править — лишь кусали кулаки. Только единственной удалось оккупировать заброшенную территорию Велизара и обустроить ее под базу для злодеяний.

На троне из костей уже шесть лет восседала всадница Чума. Ее глаза сверкали холодом, кожа была бледной, а с рта стекала кровь. Челядь быстро вытирала мраморный пол, иначе могла оказаться в пасти владычицы. Чума наедалась свежим стейком и ухмылялась, наблюдая за страхом в глазах слуг. Все эти шесть лет она ставила на колени самых униженных бессмертных, заставляла идти за собой и каждый день угрожала. Ей почти никогда ничего не нравилось. Малейшая ошибка слуг превращалась в наказание.

— Убирайтесь, идиоты, — заявила Чума и пнула ногой воздух, отчего челядь разлетелась по сторонам. — Вылизывайте эту кровь, и если она попадет мне на подошву, вы будете слизывать это с моей обуви. Каждый по очереди.

Челядь не успела убраться. Уборку прервал грохот по ту сторону двери. Чума напряглась и спрыгнула с высокого трона. Когда она собралась подбегать к двери и атаковать, ее отбросило в стену невидимой силой, а вся челядь пала на пол. Дверь с грохотом распахнулась, и от вошедшего бессмертного повеяло холодом. Чума быстро пришла в себя и встала на ноги, но почти сразу же оказалась на четвереньках. Чья-то сила вынудила ее ползти до вошедшего. По ботинкам и серебряным доспехам Чума поняла, кто склонил ее на колени. Наконец, явился Война, чьего присутствия Чума долго ждала. Без Войны, который забрал силу, она не сможет снять печать с Книги Жизни.

— Здравствуй... братец... — выдавила из себя Чума, хоть и не хотела называть Войну братом.

Пусть она ждала его ради Книги Жизни, Война был ее самым ненавистным братом. Он забрал у нее всю власть и оставил в тени, сделав отшельником.

— До чего ж ты отвратительна, — ухмыльнулся Война, наклонился к Чуме и со всей силы ударил ее ногой по лицу.

— Ты наказывал людей, как велел Абсолют, пока я искала того, кто откроет Книгу Жизни! Нам не нужно пять метисов, чтобы убрать имена всех нечестивых из Книги! Нужен только один... метис, который пробудит в себе зов, равносильный моему безумию... нужен тот, кто особо уязвим и зол, когда кто-то посягает на него и близких... о, сколько ярости я увидела в этом метисе! Нет такой злости! Это чудовище...

Война спрыгнул к всаднице и взял меч.

— Назови имя этого метиса.

Война заставил Чуму смотреть ему в глаза. Всадница молчала и раздражала Войну непокорностью. Тогда он воткнул ей когти в глаза и, услышав истошный крик, добился краткого ответа. То, что сказала Чума, было неправдоподобным, неправильным... она не могла сказать такое, она дразнила Войну! Всадник не поверил ей и потребовал честный ответ. Тогда Чума снова назвала имя метиса и перечислила его способности. Войне пришлось принять это.