- -
- 100%
- +
- Надеюсь, здесь ее у тебя не будет. Разве только на пыль краеведческого музея? – отозвался Паша. Мы воззрились на него с удивлением.
- Вам что, не сказали, что часть из нас поселят в музее, разве нет?
Мы все втроем одновременно покачали головами – создавалось ощущение, что все вокруг, кроме нас, были уже давно в курсе насчет того, чем именно мы будем заниматься. Организация информирования никогда не была коньком деканата нашего факультета.
- Слушайте, а хотите со мной в музее жить? – Павел оживился, - я скажу нашим руководителям, и нам разрешат. Просто остальных поселят в школу и к местным бабулькам, плавали – знаем. Ребята наши – этнографы и археологи – это перваки, с ними будет наша преподавательница этнографии, потом еще скоро преподы по археологии подтянутся, а мы с вами постарше, да и я вам тут все покажу – не в первый раз здесь. В музее я уже жил в прошлые годы – там на самом-то деле очень неплохо.
Делать было нечего – все аргументы говорили в пользу музея: мы устали и ничего не понимали, хотелось какой-то определенности, да и Паша казался приятным парнем.
- Веди нас за собой, Сусанин, - с ноткой фатализма в голосе провозгласил Дима.
- А ты, я смотрю, разбираешься в истории? Я думал, вы только своей архитектурой занимаетесь, – сказал Павел.
- Сложно найти человека, который бы так ненавидел архитектуру, как Дима, - Ира хихикнула. – А ты историк или чистый этнограф?
- Чистые этнографы только в бане бывают, - Паша захохотал, - так наш археолог говорит, - Я историк, но люблю ездить в экспедиции. Мне кажется, что сибирская деревня – прекрасное место для размышлений.
- Я сама как раз из такой деревни, - сказала я, улыбнувшись, - И, наверное, ты прав. Знаешь, как круто размышлять о жизни, когда за тобой бежит по деревне стая гусей?
Паша усмехнулся:
- Было дело – один раз у бабушки в деревне пошел в магазин, а они откуда-то вывернули и погнались за мной. Вся жизнь пролетела перед глазами. За одну секунду стал философом. И, если честно, мне в ту минуту было даже все равно, что когда-то они спасли Рим.
Я рассмеялась, и мне почему-то показалось, что с той самой минуты между мной и Павлом установилось негласное взаимное доверие. Ира и Дима как-то слегка удивленно смотрели на нас – впрочем, наверное, за ними никогда не бежала стая гусей. По крайней мере, за Димой уж точно.
- Эй, ребята! – послышался позади знакомый голос. Мы обернулись – за нами, тяжело отдуваясь, шел геодезист.
- Вы это куда намылились? – с улыбкой спросил он.
- Виктор Сергеевич, а мы… - начала Ира, но было видно, что она не знает, что говорить дальше.
- Мы в школу, - пришел на помощь Паша, - там распределение по местам дислокации будет. Вы, как преподаватель, скорее всего, будете именно там жить.
Копанов уставился на Павла так, словно он был привидением, которое вдруг обрело форму и к тому же получило способность изъясняться. Вообще-то, Виктор Сергеевич никогда не отличался способностью запоминать студентов хоть какого-то отделения, кроме тех, которые на определенный момент были объектами его рабочей деятельности, поэтому даже тот факт, что он лицезрел Павла на крытой палубе вместе с остальными, не заставил его вспомнить о том, кто это вообще такой.
- А вы, молодой человек…? – спросил он.
- Я историк, приехал с Мариной Викторовной, - он кивнул в сторону группы своих студентов, которые столпились вокруг высокой черноволосой преподавательницы лет сорока, - вот, предлагаю вашим подопечным пожить в этнографическом музее, заодно, так сказать, ознакомиться с темой нашей экспедиции, не отходя от кассы. Надеюсь, вы не против того, что они будут жить там? – Павел расплылся в широкой добродушной улыбке. Растаявший геодезист согласился, что неплохо было бы поближе познакомить нас с историей поселка.
- Вежливость – лучшее оружие вора, - шепнул мне Павел, беря в руки мои сумки. – Ребята! – крикнул он Ире и Диме, немного отставшим от нас, - идемте от берега в гору! Сейчас нужно идти все время прямо, а потом повернуть у старого купеческого дома.
Глинистый берег серой реки здесь был обрывистым и крутым, к тому же, дождь за последние несколько дней размыл глину, сделав ее вязкой и скользкой, наступая, можно было в любой момент поскользнуться и упасть.
У берега виднелись чахлые кустарники, корни которых проглядывали прямо из глины невысоких обрывов. За кустарниками берег постепенно поднимался еще метра на три, и пока мы стояли в самом низу, нам не было видно ничего, кроме пары дымовых труб домов. Я огляделась и увидела, как два парня историка помогают подняться своей преподавательнице, остальные хватали сумки и девчонок и шли с ними вверх. Не успела я ничего понять, как Паша уже утащил наверх нашего геодезиста и тут же вернулся за мной, протягивая мне руку:
- Идем!
Позади Димка тянул вверх Иру вместе с ее сумками. Было видно, что ему не очень легко, но бросать ее он явно не собирался. Я кивнула Паше и, взяв его за руку, стала осторожно подниматься вверх.
***
Как и обещал Павел, мы свернули у большого старого купеческого дома. Двухэтажный, он казался еще довольно крепким, слегка не внушал доверия разве что, только второй этаж, который был полностью деревянным. Первый же, каменный, явно был очень прочным и, должно быть, собирался простоять без каких-то вмешательств еще как минимум лет двести.
- Это дом купца Леонтия Внукова, - сказал нам Паша, - хороший был мужик, по крайней мере, по воспоминаниям старожилов. Я вам о нем тоже подробнее расскажу и покажу кое-что – уже в музее, правда. Впрочем, он в этом году – не наш клиент.
И тут я поняла, о чем хочу его спросить. За всеми этими заботами со сборами и дорогой, Ириной морской болезнью и Копановым, внезапно свалившимся на нашу голову, я все никак не могла не то что поразмыслить, но и банально спросить хоть у кого-нибудь, чем мы будем заниматься в Поречье.
Паша на мой вопрос удивленно присвистнул и улыбнулся, перекинул одну из сумок на плечо и тут же сказал:
- Вот уж не пойму: для вас специально сохранили интригу или просто забыли рассказать? Давайте-ка доберемся до школы, высушимся, перекусим, а там всё расскажут в подробностях. Но чтобы не заставлять вас ждать, скажу, что мы сюда приехали на реставрацию старинного дома. Вроде как, должны прибыть еще специалисты, а именно архитекторы-реставраторы, но знаю точно, что когда договаривались о том, чтобы прислать сюда студентов-архитекторов, попросили прислать самых лучших. Вы, получается, у себя там самые крутые на факультете?
- Ага, особенно я, - Дима фыркнул.
- Вот я и удивился немного, когда Ира сказала, что ты архитектуру ненавидишь. А кем хотел стать?
- Поваром, - с тоской в голосе ответил Димка, - предки не дали – они у меня все двинуты на строительстве.
- А я – военным, - Паша грустно улыбнулся, - только мне мама не разрешила, потому что у меня отец был офицером и в Афгане погиб. Я вздрогнула и заморгала – резкий посвист из моего сна прорезал наступившую неловкую тишину, которую прервал сам же Павел:
- Так значит, самые крутые на факультете – это Ира и Поля, так? – спросил он, повернувшись к нам.
Ира кокетливо прыснула, и пока я пыталась сообразить, как лучше выстроить свой ответ, в разговор снова вмешался Димка:
- Ну да, они правда круче всех. Мы вот третий курс закончили – ну как закончили? Они да, а я теорию конструкций завалил – а девчонки и четвертому курсу уже помогали с макетами и расчетами. Я в этом ничего не соображаю. Наверное, поэтому их сюда решили позвать, а вот зачем я?
- Ты будешь нам готовить, - отрезала Ира, - сто процентов, летом столовая в школе не работает, особенно в такую погоду, значит, кто-то должен будет в любом случае оставаться на хозяйстве.
Димины глаза загорелись, но я, начав раздумывать над этой перспективой, поняла, что ничего хорошего она не несет. Дима, и без того ничего не соображающий в нашей специальности, мог таким образом окончить университет без банальных знаний. Так дело не пойдет. Поймав себя на мысли о том, что я довольно поздно решила взяться за его перевоспитание, я кивнула Паше:
- Ну, Сусанин, продолжай нас вести.
***
Через двадцать минут, все-таки порядочно испачкавшись глиной, грязью и травой, мы наконец добрались до школы.
Хотя было еще время обеда, из-за погоды, тяжело нависшего над школой пасмурного неба и бесконечного стука капель дождя по оконным стеклам, мне, сидевшей в одном из кабинетов старого двухэтажного здания, казалось, будто наступил вечер. Я представляла, как придется снова выйти на улицу, ступить в черную вязкую грязь и по ней добираться через школьный стадион до краеведческого музея. В какой-то момент мне уже было подумалось, что неплохо остаться ночевать в школе, но потом я вспомнила, что Паша обещал нам что-то интересное. Если более сложный путь приводил к какому-то весомому результату, я всегда выбирала его, и именно поэтому на вопрос геодезиста, где мы хотим поселиться, я первая, чтобы опередить Иру и Диму, выпалила, что в музее.
- Это наш Павел вас зазвал? – с хитрой улыбкой спросила его преподавательница Марина Викторовна, - будет вас пугать своими сказками про местную знаменитость.
- Ага, точно, - поддакнула ей одна из девочек-историков, русоволосая, с длинной косой. Когда мы играли в «Коммерсанта», он купила у меня кафе «Ивушка», но все равно в конце заработала меньше, чем я. Кажется, ее звали Олей. – Пашка вам про свою Черную Софью будет вещать – это уж к гадалке не ходи, ему надо о ней кому-нибудь рассказывать.
Я заметила, что Паша вздрогнул и, резко повернув голову, посмотрел Оле прямо в глаза, словно пытаясь прожечь в ней дыру, и мне, признаться, показалось, что он почти это сделал, но девушка вовремя затихла и отвернулась. Видимо, пытаясь отвлечь всех от странной заминки, Марина Викторовна сразу же переключилась на составление списка желающих жить в школе и музее.
- Хорошо, итак, в школе живут преподаватели, то есть я, Виктор Сергеевич, через пару дней к нам приедет Иван Александрович – наш археолог. Козлова, Чинкина, Степанова, Семенова, Куликов, Зайцев, Приходько и Астапов – живете в школе, я всех назвала?
Археологи и этнографы закивали, подтверждая верность списка, в кабинете – очевидно, во время учебного годам там проходили уроки биологии, о чем услужливо напоминали плакаты, изображавшие строение мха-сфагнума и цветков семейства лилейных – поднялся гул: разнобойные голоса студентов, шепчущихся друг с другом, не давали Марине Викторовне сосредоточиться над вторым списком.
- Так, ну и что же… - продолжила она, когда все понемногу затихли. Полина Николаева, Ира Никонова, Дима Лебедев и Паша Захарьин. Все верно? Виктор Сергеевич уже сказал мне, что вы – самые ответственные его студенты, и что он вас помнит еще с практики по геодезии.
Геодезист тем временем важно кивал головой с видом средневекового судьи-инквизитора, и мне почему-то показалось, что он думает вовсе не о том, какие мы хорошие студенты, а о том, что непременно задаст нам, если мы попадемся хоть на малейшей провинности. О том, что Дима всю практику проболтался с рейкой в руках, поскольку в геодезии понимал ровно столько, сколько та самая свинья в апельсинах, Копанов, в силу особенностей своего характера, уже и не помнил. Я взяла себе на заметку, что все-таки стоит поучиться у Димы актерскому мастерству – так умело скрывать свою ненависть к получаемой профессии еще надо уметь. Если его выгонят где-нибудь в районе подготовки к защите диплома, надо будет посоветовать ему попробовать себя не только в пищевой, но и в актерской сфере. Все-таки какой талант пропадает!
- Итак, может, теперь Виктор Сергеевич расскажет, что мы будем делать? Думаю, что архитекторы уже дали вам инструкции на первые два дня.
Геодезист грузно поднялся со своего места, все еще запыхавшийся, пошел в центр кабинета, по пути зачем-то отряхивая свою рубашку. Должно быть, она еще не высушилась должным образом.
- Итак, ребята, - сказал он, почему-то смотря именно на нас троих, - в этом году наш факультет совместно с археологами с исторического факультета начинает работы по реставрации усадьбы чиновника Кологривова, проживавшего на территории данного поселка.
- Он будто партийный доклад читает, - шепнул Дима Ире. Подруга закивала.
- Наверное, по молодости было дело. А может, и совсем недавно тоже.
- Завтра, я думаю, уже после обеда, когда вы как следует отдохнете, вам будет изложена наша цель и наш план действий, которые нам необходимо принять, - последнее слово он сказал с горбачевским ударением, что незамедлительно заметил вездесущий Дима.
- Ага, принять и углубить, - усмехнулся он на ухо Ире, - иначе у нас ничего не получится!
Ира попыталась подавить смешок – я искренне надеялась, что хохот не прорвется наружу и не подведет нас под монастырь в первый же день практики с геодезистом.
- Если же вы хотите знать, за чей счет весь этот банкет, то я вам скажу, - голос Виктора Сергеевича изменился и стал каким-то напряженным, - один из очень влиятельных в нашей области бизнесменов, который родился в Поречье, изъявил желание, так сказать, поучаствовать в украшении своей малой родины и восстановлении ее исторического облика. Вот, в общем-то, и все. А теперь, Марина Викторовна, как думаете, можно располагаться на отдых?
- Можно, - преподавательница кивнула, - ребята, здесь есть душ и раздевалки. Спать будете в спортивном зале, он разделен перегородкой. Пока, пожалуй, вымойтесь и переоденьтесь в сухую одежду, а потом пойдем в столовую на соседней улице и поедим. Вопрос с организацией вашего систематического питания будет окончательно решен завтра.
- Не вздумай проболтаться, что ты умеешь готовить, - шепнула я Диме, - иначе тебя поставят варить на всю эту ораву, а мы с Ирой опять будем всю практику делать все без тебя.
- Точно, Поля права, - с совершенно безумным взглядом зашептала Ира, схватив Диму за руку и сжав его ладонь.
Дима попытался что-то возразить, чтобы отстоять право хотя бы здесь заниматься любимым делом, но у него не получилось. У меня в голове мелькнула мысль, что они оба были бы прекрасной парой, но я решила, что никогда не скажу этого вслух.
*Перевод С. Лихачевой
Altera pars*
*Altera pars - другая сторона (лат.)
Российская империя, Тарский округ Тобольской губернии, ноябрь 1864 года
Однажды отец спросил меня, что я чувствую, глядя на тяжелое заснеженное небо – небо поздней осени, ничего общего с осенью не имеющей. Мой взгляд перелетал от неба – сизого и дымчатого, как шумящая легкими крыльями стая голубей, к земле, приготовленной ко временному, но кажущемуся вечным, сну.
Я ничего не ответила тогда – лишь пожала плечами, чувствуя, как отец смотрит мне в спину, а затем открывает чернильницу и опускает в нее пишущий конец пера. Длинное перо, вырванное из правого крыла гуся, удобное для нас – зеркальных леворучек, вываренное в щелочи и закаленное в горячем песке. Из-под пера отца всегда выходили тонкие витиеватые письма его полковым друзьям, сдобренные подробностями нашей жизни в далеком медвежьем углу.
Одно из окон огромного кабинета отца выходило на широкий тракт, стелившийся вдали черной дорожной лентой. День-деньской последние месяцы по нему цокали копытами тяжеловозные битюги, тащившие телеги, на которых сидели закутанные в платки ссыльные. Их скарб, казалось, грозился опрокинуть каждую вторую повозку, и отец, поглядывавший на улицу, приблизительно раз в полтора часа восклицал:
- Sic transit gloria mundi![1]
Кабинет освещался двенадцатью канделябрами, свечной жир застывал в бронзовых чашах, не касаясь столов, уставленных странными диковинками: то здесь, то там мелькали деревянные божки и католические святые, индейские маски с перьями и даже набор охотника на упырей, которых еще называли вампирами. Молодость мой отец, Николай Михайлович Кологривов, полковник лейб-гвардии Конно-гренадерского (бывшего драгунского) полка и блестящий военный переводчик, провел бурно, но в меру, поскольку все его авантюры имели свойство либо давать значимые плоды, либо просто не приносить неприятностей. Атлетически сложенный в юности, он не утратил своей общей стати и к шестидесяти годам, приобретя, разве что только седину в висках да сеть глубоких морщин.
- Вот приедет твой брат… - вздыхал он все те дни, что мы сидели вдвоем в его кабинете, глядя, как в нашу белесую заснеженную Сибирь въезжают со своим скарбом горстки ссыльных. – Дай Бог, к Рождеству бы приехал, а то ведь это сколько недель конным добираться надо.
Мой брат Иван – младший и единственный оставшийся в живых сын моих родителей, сначала учился в городе – в нашем кадетском корпусе, а по его окончании отправился на службу в Петербург. Как ни противились тому родители, потерявшие на прошлой войне[2]двоих сыновей – Александра и Николая – он все же уехал. Вслед за ним через несколько месяцев уехала и мать, давным-давно мечтавшая путешествовать и ныне присылавшая милые бесполезные, но интересные отцу, вещицы из своих постоянных странствий. Родившаяся в столице, она так и не ужилась с Сибирью: ни я, ни отец, готовые провести здесь всю жизнь, не понимали ее, она же, со своей стороны закономерно не понимала нас. Отец смирился с ее долгим, уже почти двухлетним отсутствием, говоря, что радуется за нее. В те дни, стоя у окна и глядя на то, как наше далекое северное село покрывается снегом, я уже знала, что она путешествует по Италии. Должно быть, было прекрасно иметь возможность увидеть древности и блеск этой страны вживую: Колизей, римские термы, Венецию и площадь святого Марка, в спокойствии, нарушаемом кокетливым шепотом и протяжными песнями гондольеров да плеском весел, проехать по узким каналам водного города, увидеть купол Брунеллески на соборе Санта-Мария-дель-Фьоре…
Отец обещал, что и я когда-нибудь тоже там побываю, но пока меня впереди ждала лишь непролазная белизна зимы и пара деревянных лыж.
***
Сибирская жизнь никогда не располагала к следованию тем правилам – возможно, и негласным – которые принимались за основу где-нибудь в столицах. Простота либо стремление к внешнему лоску, с которым сибиряк не знает, что делать – две самые распространенные крайности нашей холодной стороны. Однако ж, нельзя сказать, что я считаю эти черты плохими – напротив, я всегда считала, что сибиряк – едва ли не самый радушный в мире человек. Он отдает последнее, пускает в свой дом, готовый отогреть и проводить в незнакомое место, угрюмый с виду, но поющий и разговорчивый на поверку.
Впрочем, есть ли резон об этом долго говорить? Кто жил в Сибири, тот будет полностью согласен со мной.
Пару дней назад пришло письмо от брата – он должен был приехать домой в отпуск. Мы с отцом обрадовались и стали готовиться к его приезду, пожалуй, даже слишком уж увлекшись этой целью.
Я, обычно проводившая будни, сидя в отцовской библиотеке или напротив – в высоком березняке, отмахивая по нескольку верст за день на длинных деревянных лыжах, показывала прислуге, что и куда стоит унести, иногда вспоминая о вещах, которые нужно было освежить, достав из многочисленных кладовых. В свободные минуты, уже ближе к вечеру, когда небо синело ранней темнотой, сквозь которую еще пробивался далекий свет, я останавливалась у окна в кабинете отца и глядела на тракт, который постепенно пустел. Старый отцовский кучер Федот, рассказал нам о том, что услышал от знакомцев новости из большого губернского города в трех сотнях верст от нас: похоже, в ближайшие месяцы новые ссыльные больше не приедут.
Когда родители поселились здесь больше тридцати лет назад, дом, который они приобрели у одного из купцов, уже был не самым новым. В бумагах о нем было сказано, что построили его в третьей четверти XVIII века, когда город стал окружным, но уже начал утрачивать свое прежнее значение и положение – Государеву дорогу – или Великий тракт – незадолго до этого сместили южнее. Построил дом, изначально небольшой, а потом постепенно дополнявшийся пристройками, купец Иван Круглов, хваткий и умный, ведший торговлю солью и специями, имевший какие-то связи с заграничными торговцами. Отец часто показывал мне старинный, весь выцветший и почти рассыпающийся на глазах план дома. Кое-где, например, в той части рисунка, где на деле находилась моя спальня, план был прорисован и виден очень плохо. Отец часто задавался вопросом, нет ли в доме мест, о которых мы чего-то не знаем, однако, вопрос этот всегда был словно обращен куда-то в воздух. Я же слушала его и думала, что потайные комнаты – удел огромных таинственных замков, где-нибудь в Италии или Испании. У отца лежал экземпляр польской версии зловещего романа Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе», из которого у меня хватило сил при помощи словаря перевести лишь одну главу. И после того все подобные высказывания отца о потайных комнатах почему-то прочно стали соотноситься у меня именно с этой книгой.
Наш дом – в общем-то, не слишком высокий, а более широкий, стоял в удобном месте – одна его сторона выходила на тот самый тракт, по которому в пору зимней Екатерининской ярмарки весело звенели бубенцы, а нынче проезжали угрюмые польские бунтовщики, другая же смотрела на Пореченск, от которого к дому вела широкая подъездная дорога. Из окна своей комнаты я видела стоящую в нагорной стороне города у спуска к реке высокую белую Успенскую церковь с совсем маленькими куполами и металлическими часами на колокольне. Церквей в городе было много, все они, большие и белые, стояли, протянувшись в линию, а между ними были дома, Базарная площадь, огороды, конюшни и лавки. Из окна спальни брата можно было лицезреть вдали лес, который только и ждал, чтобы я, наконец, надела лыжи и бежала по нему, размахивая палками, до самого края, где в конце недолгого дня садилось в густом закатном мареве солнце. А на другом краю леса было и небольшое озеро, кругом заросшее длинными стеблями рогоза.
Теперь же, благодаря рассказам нашего вездесущего старика Федота, который только притворялся, когда ему надо было, то слепым, то глухим, я знала, что за этим лесом в домах покрепче и избушках живут некоторые сосланные на житье поляки. Отец по молодости служил в гвардии, а в Пореченске был земским исправником, и в его ведение входила, в том числе, слежка за ссыльными, недопущение их непристойного поведения и предотвращение заговоров. Мне же было интересно, почему они оказались именно здесь, хотя, конечно, я знала про недавнее восстание в Польше. Но всякий сверчок знай свой шесток – отец запретил мне приближаться к их домам – и это, пожалуй, стало едва ли не единственным серьезным его запретом за последние годы.
К концу ноября снег полностью укрыл всю землю на мили окрест, и я поняла, что можно выдохнуть – наступление зимы всегда было сродни какому-то беспокойному сну. Ближе всех времен года мне всегда была осень, которая в наших краях коротка и мимолетна, словно жизнь бабочки-подёнки, и скорого прихода зимы я всегда почему-то внутренне страшилась. Этот страх, будто ожог, оставленный на груди птицы зимородка, проходил в те дни, когда я видела, что зима пришла. Тогда я обреченно выдыхала, принимая ее, как неизбежность, на следующие пять с лишним месяцев.
Вот тогда-то я чувствовала, что пришла пора хотя бы ненадолго расстаться с книгами и изучением каталогов древностей и безделиц, собранных отцом, брала свои лыжи и шла в лес. И, наверное, всё бы шло своим чередом, если бы не одна из таких прогулок.
***
Утром, позавтракав и проследив, чтобы горничные Варя и Татьяна – две бойкие, острые на язык сестрицы с кучерявыми рыжими локонами и веснушчатыми лицами - отыскали в кладовых ковер, который следовало уложить в комнате брата, я, отправилась на лыжах в лес. Отец, собиравшийся в самый центр города, перекрестил и, поцеловав меня в лоб, умчался в своем экипаже.
Надев лыжи и взяв в руки палки, я приступила к исполнению самой первой и сложной задачи зимы – прокладыванию лыжни. Снег толстым слоем укрыл землю несколько дней назад, вчера утром подтаял, а сегодня снова замерз, так, что получился плотный и твердый наст. В первые шаги приходилось с силой надавливать на лыжу для того, чтобы проделать в снегу полосу, и я уже чувствовала, что изрядно устану прежде, чем дойду до леса.
Было около часа пополудни, когда в снегу отпечатались первые следы лыжни и добраться до леса я рассчитывала через час. Решив, что, если прокладывать лыжню будет легко, я постараюсь продвинуться дальше – в лес, я надела пуховые варежки и двинулась в путь. Солнце стояло в зените, серебря широкие дали и тяжелые снеговые макушки сосен, мыслей в моей голове было много. В конце концов, я добрела до леса и, посмотрев назад и вверх, поняла, что наступило два часа пополудни.
Путешествие по лесу по снегу без лыжни обычно занимало у меня не меньше трех часов – и то не стоило надеяться, что темная хвойная громада будет пройдена до конца. Однако сейчас сил у меня оставалось на удивление много, я не была голодна и знала, что отец вернется домой не ранее, чем в шесть часов вечера, когда я уже буду сидеть дома и вышивать крестиком картину с оленями, как какая-нибудь безропотная девица на выданье.