Чужие мемуары. Сборник рассказов

© Сергий Чернец, 2018

ISBN 978-5-4490-2117-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие от автора

Эпиграф: «Моисей 40 лет водил по пустыне свой народ. История повторяется: сегодня у нас пустыня – фактически власти нет никакой. И события, происходящие сейчас – совпадают с событиями, которые происходили с народом Моисея в той пустыне, аналогий можно найти множество».

Часть 1.

Не надо иметь филологическое литературное образование, чтобы написать воспоминания о своей жизни, – многие и пишут мемуары.

Собственно литературные произведения тоже автобиографичны очень часто. Но истинная художественная литература, это все же не просто воспоминания писателя. В своих литературных произведениях писатель отражает и показывает свое время, жизнь того времени о котором художественное произведение написано. А, кроме того, писатель показывает различные типы людей, разные характеры и выводит многие проблемы общества на суд читателя. И еще и еще можно сказать много умного о художественных произведениях литературы, – но об этом лучше знают ученые литературоведы и критики.

А в общем, можно сказать короче: писатель зашифровывает в своих произведениях множество информации – и о людях и об их взаимоотношениях, а также и об окружающем его мире. Иногда он это делает сознательно, а иногда даже не осознанно.

И только потомки находят множество смыслов, прочитав художественные произведения писателей. Например, на роман Достоевского «Преступление и наказание» написано сотни книг толкования по смыслу, о чем и сам Достоевский не подозревал. Поэты особенно много смысла вкладывают в свои четверостишия. Все знают катрэны Нострадамуса. На расшифровку одного его четверостишия написано в среднем более 300 печатных листов. Представляете (!) сколько информации заложено в этих четырех строчках?!

И далеко не каждому дано в этом разобраться!

Внешняя форма художественного произведения скрывает истинную информацию от случайных людей, от тех кто не готов, без искажения точно, ее воспринять. Как, например, в сказках Пушкина многие люди видят только прямую мораль, но не все могут разглядеть пародию на общественное устройство, на осуждение неправильных социальных отношений, на критику общественного строя. Так царь Додон слушал своих слуг и верил всяким наветам: родила, якобы, царица… неизвестную зверушку.

Часть 2

В нашем обществе все сведения о мире ученых и писателей исчерпываются анекдотами о необыкновенной рассеянности старых профессоров и двумя-тремя остротами, которые приписываются то Пушкину, то Горькому, то Чехову: как «в человеке все должно быть прекрасно и лицо и одежда, и душа и мысли» или «рожденный ползать летать не может: гордо реет буревестник», «у Лукоморья дуб зеленый» и так далее.

Для образованного общества этого мало. Надо понимать и больше того, что «на виду», на поверхности художественных произведений. Почему. Потому, что от развлекательной и технической – истинная литература отличается именно своей гениальностью. А уж гениальность сродни ученому с большой буквы. Факт.

В науке такое же подразделение, как и в искусстве. Вот, бывает, сидит за столом в кабинете, низко нагнувшись над книгой или препаратом ученый, – трудолюбивый, скромный, но бесталанный человек, лет тридцати пяти (сорока), уже плешивый и с большим животом. Работает он от утра до ночи, читает массу, отлично помнит все прочитанное – и в этом отношении он не человек, а золото. Но в остальном, ведь это рабочий конь, а по-другому – он «ученый-тупица». Характерные черты, отличающие его от таланта простые: его кругозор ограничен своей специальностью, вне своей специальности он наивен как ребенок и не знает сути, а только верхи, если еще знает вообще что-нибудь, кроме своей специальности. Бывают такие же литераторы, называющие себя писателями, а пишут только об одном и только одним стилем.

Другая черта такого «просто ученого» – фанатичная вера в непогрешимость науки. Он уверен в самом себе и совершенно незнаком с сомнениями и разочарованиями, от которых таланты седеют. Отсюда рождается рабское поклонение авторитетам и отсутствие потребности самостоятельно мыслить. Разубедить такого ученого «работягу» очень трудно, спорить с ним невозможно.

Попробуйте поспорить с человеком, который глубоко убежден, что самая лучшая наука – медицина. От недоброго медицинского прошлого уцелела одна традиция – белый халат.

Будущность такого «работяги» ученого, и будь то хоть и литератор, называющий себя писателем, – представляется очень ясно. За всю жизнь он приготовит несколько препаратов, напишет много сухих очень больших рефератов, статей, – но «пороха» или теории не выдумает. Для «пороха», чтобы его изобрести, нужны были: и фантазия, и изобретательность, умение угадывать, мыслить нестандартно. Короче говоря, такой ученый или писатель не хозяин в своей науке, а работник.

Работники тоже нужны, они создают массу тех знаний, из совокупности которых потом может что-нибудь и получится великое и большое.

Настоящий талант и гений, как хороший дирижер. Руководя оркестром, передавая мысль композитора, дирижер делает сразу много дел: читает партитуру, машет палочкой, следит за певцом, делает движения в сторону то барабана, то скрипки и прочее. Тоже самое делает и настоящий ученый, и талантливый писатель. Перед его взором не один человек, но множество людей, для которых и творит и ученый и писатель. И цель тут другая, чем просто рассказать, цель донести до возможно большего числа людей свои находки мысли. Поэтому каждую минуту, пока он творит, он имеет ясное представление о степени внимания общества людей и о силе разумения человеческой массой всех знаний, которые он намерен передать. Надо иметь ввиду, что это делать не просто, нелегко и дано не всем.

Другое нелегкое дело сидит в нем самом, в писателе или ученом, когда он работает, на благо людей, создавая свои произведения. Это – бесконечное разнообразие форм, явлений и законов и множество ими обусловленных своих и чужих мыслей. И ученый, и писатель должен иметь понятие выхватывать из этого громадного материала самое важное и нужное; и так облекать мысли в форму, которая была бы доступна разумению массой людей и возбуждала бы ее внимание к проблемам, которые для писателя важны. И тут надо стараться, чтобы речь была литературно правильна, определения краткие и точные, фразы и выражения по возможности простые и красивые. Одним словом – работы тут немало. И во всем нужна мера: приходится в одно и то же время изображать из себя и ученого и педагога, и плохо дело, если ученый победит педагога или наоборот.

В общем, из всего сказанного исходя, можно заключить: что нелегкое это дело – создать, именно создать, хорошее художественное произведение. Да хоть бы и из воспоминаний своих, из мемуаров.

Часть 3

К несчастью, я не ученый философ и не богослов. Мне отлично известно, что проживу я на свете еще совсем немного – близится смерть. Казалось бы, теперь меня должны бы больше всего занимать вопросы о загробной жизни и о тех видениях, которые встретят меня за могильной чертой. Но почему-то душа моя не хочет знать умных фолософско-богословских вопросов, хотя разум осознает всю их важность.

А присутствует в душе моей, как тридцать и сорок лет назад, вера в силу искусства и науки: красота спасет мир, а научный прогресс облегчает существование людей. Испуская последний вздох, я все-таки буду верить, наверное, что наука – самое важное, самое прекрасное и нужное в жизни человека и что только наукой одной человек победит мир (природу) и себя. Вера эта, быть может, наивна и несправедлива в основе своей, но я не виноват, что верю так, а не иначе и победить эту веру в себе я, наверное, не смогу.

Сегодня мы увидели вокруг искусства так называемых продюсеров и еще так называемых спонсоров. Они не играют и не поют, у них имеется, как всегда свой бизнес: по продаже роялей или тех же музыкальных дисков. Но они, эти близко стоящие к искусству люди, контролируют всех звезд и регулируют искусство. Они, эти продюсеры, распоряжаются и музыкой и самими музыкантами, и с ними все соглашаются. Грустно, но такое дело…

Богатые люди всегда имеют около себя приживалов, науки и искусства, к сожалению тоже. И, кажется, нет на свете такого искусства или науки, которые были бы свободны от присутствия «инородных тел», вроде влиятельных спонсоров. Если ученый не хочет ни с кем считаться, – тогда он рискует погибнуть в забвении. Только через года и даже века бывают признаны некоторые таланты и гении, а при жизни они умирают в нищете и забвении. Разве Гомер зависел от спонсоров или он работал по их указке. Так же и Ван Гог – не делал то, что нравилось спонсорам, и за это он окончил жизнь в дурдоме.

Жалко все это осознавать, но ничего невозможно изменить. Печально. А все-таки я верю, что наука и искусство победят все препятствия рано или поздно.

Моисей, в конце концов, вывел свой народ в землю обетованную, хотя сам в нее не вошел.

Автор.

Рассказ Белка

Часть 1

Детство всегда и всеми вспоминается как сказочное время, – когда деревья были большими, как в одноименном фильме. Так и мне часто видятся яркие детские события.

– Белка, дай пас – кричит мне Толяба, парнишка из соседнего дома. Это, помню, как мы играли в хоккей в проходе между домами, из двора на дорогу к школе. Тут всегда намерзал толстый слой льда, с крыши капала и стекала вода. И чтобы не ходить далеко на школьный каток, мы играли в хоккей рядом с домом. Как хорошо, как здОрово это было! Играли до темноты. Домой придешь усталый, мокрый, извалявшись в снегу на льду, – но довольный и счастливый.

Такие счастливые минуты из своего детства каждый может вспомнить о себе.

Но память возвращает нам, как в калейдоскопе, не только звездочки, но и треугольники, квадраты и круги. И мы вспоминаем не только хорошие события, отпечатанные ярким пятном в нашей памяти, но и плохие.

Мы всегда играли в ближайшем парке, а до его надо было пере бежать дорогу с быстрым движением машин. Тогда нас было трое: Толяба, я и татарин, Санька «Мансур». Перебежал первым Толяба, за ним, перед самой машиной перебегали дорогу мы с Мансуром.

Я успел проскочить, а Мансура сбила машина. Его откинуло на середину дороги, а встречная машина передним колесом переехала ему грудь и затормозила со скрипом и визгом. Это было ужасно. Было страшно, так что я застыл на месте. Толяба первый опомнился: он схватил меня за руку и потянул в парк: «Белка, бежим!».

Машина сбившая Мансура остановилась, скрипя тормозами, сразу же. Остановилась и другая встречная, так что Мансур лежал у задних колес под той машиной, которая переехала его по груди передним колесом. Я опешил, глядя на все что случилось на моих глазах, стоял застывший, пока меня не взял за руку и не потянул Толяба.

Тогда мы убежали в глубину парка и спрятались среди деревьев и кустов. Ходили до вечера потом в других окрестных дворах. Рассказывали друзьям и знакомым, что Мансура сбила машина. Но домой все-таки надо было возвращаться. Нас тогда на другой день нашли в школе. Приходил милиционер, расспрашивал….

Это только одно из всех ужасных событий, которые произошли в моем детстве. Были и другие.

Я почему вспомнил про Мансура. Просто с этого все и началось. Ведь я занял потом место Мансура среди нашей местной шпаны.

Мы жили на краю города, в «Жилиных» дворах. Был такой Жилин Миша, который всех говорят бил и все его боялись. Раз я тоже попадался к ним. В школу пошел не по дороге, а решили мы, с одноклассником, срезать, через дыру в заборе пройти. Там перед школой дом строили.

Только пролезли мы на стройку, а там трое парней старшеклассников стояли и курили. Они учились в 8-ом классе. И с ними был «Жила», который недавно с малолетки освободился. Они тогда забрали у нас все деньги. А как раз мне мать дала 1р 25к, за школьные обеды тогда платили. Так я и не обедал в школе всю неделю потом, маму обманывал, не сказал, что меня ограбили. Но это было еще за год до смерти Мансура.

А когда Мансур умер – я попал в друзья с тем же Жилой. Они все на голубятне собирались на пустыре за двором. А голубятня была Рифата татарина, он с Мансуром родственник. И когда Рифат узнал, что мы с Толябой друзья у Мансура были, он привел нас к своей голубятне и со всеми познакомил.

«Белкой» меня звали в детстве, потом я стал «Белый». Многим в детстве прозвища дают. Вот и Толика, моего друга, прозвали «Толяба». А у меня и фамилия была Белавин, но прозвали в школе, еще в 1-ом классе – «Белкой».

Это в детском кино хорошо показано: в фильме «Кыш и два портфеля». И фамилия в фильме у мальчика была Сероглазов – а прозвали его «Два портфеля». А у меня знакомый есть – его зовут сейчас «Жаба», он не обижается. Но в детстве он был «Лягушонок», и это мало кто знает теперь, только самые близкие его друзья. Вот и меня все зовут Серега Белый, и совсем мало кто помнит, что я был «Белка» в детстве.

Времена тогда были хорошие, скажу я вам, с сегодняшними не сравнить. И жили мы хорошо.

Отец у меня – Белавин Михаил, работал прорабом и в своем стройтресте на доске почета висел. И мне родители ни в чем не отказывали: велосипед купили, ещё когда я в школу только пошел. А потом, уже в классе 6-ом, купили мне гитару и самоучитель. И я выносил гитару во двор: учился у старших ребят «брякать» дворовые песни.

Только все одно к одному сложилось у меня в жизни. Все пошло наперекосяк.

Сначала мама моя, работая в больнице, заразилась, и после долгой болезни – умерла. Это было как раз в то время, когда я начал с гитарой своей на голубятню к Рифату бегать. А Жила умел неплохо играть на гитаре, вот мы и подружились. Но тогда я стал и школу пропускать, уроки. Тогда я стал и учиться все хуже. Потому что отец с работы часто стал пьяный приходить. Он не ругался, нет, – наоборот, он давал мне по пьянке деньги, и по многу. Наверное, с год, он все пил и «сорил» деньгами. И друзья какие-то приходили к нам, и устраивали пьянки….

Для меня это была «райская жизнь», я ходил с деньгами и покупал что хотел. Начал я тогда курить и вино уже распробовал не раз, после пьянок дома всегда оставалось. Но недолго продлилась такая «райская» жизнь. Отца вскоре забрали и посадили в тюрьму. А домой ко мне приехала его мать-старушка, бабушка. Оказывается, отец торговал стройматериалом. Он был прорабом и продавал плитку кафельную и даже кирпичи…

Мы стали жить с бабушкой вдвоем. Отцу тогда 8 лет сроку дали, за хищение в крупных размерах. А бабушка пыталась меня перевоспитать. Но было поздно, ничего у нее не получалось.

Я прожил с деньгами легкой жизнью с отцом и привык к бесконтрольности. И это был 8-й, последний класс в школе, знаменитый переходный возраст.

Вдруг денег у меня не стало, а уже нужны были деньги на сигареты и на расходы, к которым я привык. Достать деньги мне предложил тот же Жила. Он учился в ПТУ на слесаря. И вместе мы пошли с ним и с Толябой (как же я без друга, без него я никуда, мы тогда были друзья с Толябой – «не разлей водой») – на первое свое дело. Как и что – без подробностей, но взяли мы тогда не очень много. А все я смог проделать. Я тогда был худой и небольшого роста. Меня подсаживали в форточку, а потом я открывал окно, и все залезали. Так мы с Жилой несколько раз еще ходили – как «форточники». Но обо мне узнал один из местных карманников и предложил пойти с ним на «пропаль» поработать….

Это было, когда мы пришли после очередного «форточника», принесли вещи к Голубю на «хату», там за них нам деньги дали. Этот Голубь тогда «фарцевал» в привокзальном районе. Он скупал краденное по дешевке, и все жулики ему несли. Мы тогда решили «обмыть» – Жила сбегал за вином, по 1р 42к (руб-сорок-две) агдам было, как помню. И пришел на ту хату к Голубю – «Полкоша», мужик старше 50 лет. Так мы и познакомились там. Полкоша не обижался за такую «кликуху», и даже более того, никто и не знал, как его точно зовут, – ни фамилию его… (так, наверное, ему лучше, что не знают, подумал я тогда и почти был прав).

Вот Полкоша меня и присмотрел. Я выглядел младше своих лет, – смотрелся, как пионер-пятикласник, вот что ему тогда понравилось.

А когда пошли мы с ним работать, – и точно, я одел школьную форму и красный галстук и портфель взял.

Вот так я познакомился с настоящими жуликами, с ворами. Полкоша жил в районе частного сектора на окраине города, у какой-то бабы в своем доме. К нему по вечерам иногда собирались друзья его – все неоднократно судимые. Не часто, но я тоже бывал на их «вечеринках». Кстати пили они не так много, как обычно мужики у нас пьют – до «свинячего состояния», у Полкоши все было в меру. Много романтичного я узнал тогда «из первых уст», от самих воров. «Карманники, – они как фокусники, понимаешь, – говорил Полкоша – это виртуозы! Учись пока я живой!».

Как раз в это время показывали фильм про Доцента – «Джентльмены удачи», где он говорил знаменитую фразу: «Украл, выпил – в тюрьму, – романтика!» Так мне, на тот период, рассказы самих воров-карманников действительно казались романтикой. Тем более, я наглядно видел как «работает» Полкоша. Он мог снять часы с руки человека так, что тот и не почувствует…

Как люди жили в Советское время у нас, теперь молодые знают только по фильмам. Но как говорила управдом в фильме «Бриллиантовая рука»: «наши люди в булочную на такси не ездят» – это было верно.

Общественный транспорт был всегда переполнен, люди ездили на автобусах и утром и вечером был «час пик». Вот мы и работали с Полкошей по утрам и по вечерам на «подсаде» и на маршруте.

Начинали с вокзала, когда утром рано, в 6ч 30м приходил Московский поезд.

Люди спешили к автобусам с сумками и чемоданами. Они, перед остановкой, перед автобусом, доставали кошельки, готовили деньги за проезд. А Полкоша присматривался и запоминал, куда, в какой карман кошелек возвращался. Он запоминал не одного, а многих людей. И мы «садились», залезали в автобус. Полкоша «подсаживал» пассажиров, а я на «пропаль» держался за ним, как хвост и только успевал принимать кошельки, складывая их в свой портфель. Потом я бежал к другой двери (или от задней к передней или наоборот), и мы оказывались в разных концах автобуса. По пути проезда кто-то выходил, а кто-то входил, и в автобусе случалось движение людей на каждой остановке. Полкоша двигался в мою сторону, а я в его сторону, так мы встречались в автобусе. Тогда я выгребал у него из кармана, наложенные туда кошельки, часы и даже кулоны и браслеты. Тут же, получив сигнал от Полкоши – моргание глазами, я выходил из автобуса на ближайшей остановке. С портфелем, нагруженным кошельками, я шел в сквер на наше место встречи. Вскоре подходил и Полкоша, но он проходил мимо, а я ждал и смотрел – нет ли за ним «хвоста», слежки. Только потом мы шли на набережную, к стоку от «ливневки», место было укрытое от посторонних глаз. И там мы разбирали все, что «наработали», кошельки кидали в реку.

После этого, подсчитав «выручку», как всегда мы шли к «фарце», чаще к Голубю, но и к другим тоже ходили, – и «скидывали» им часы и прочие вещи. Только тогда Полкоша давал мне деньги, и мы шли по домам. Это было утро, так мы «работали».

Другое дело – вечер. Тут и маршрут другой, – от заводов до рынка и от рынка до вокзала. Работали мы с Полкошей не каждый день, но здорово и долго, около двух лет, пока я учился в школе….

Но, случилось, за ним, вдруг, пустили менты хвост – это я первый заметил, не зря Полкоша заранее страховался и учил меня смотреть.

Мы пробовали «оторваться», как раз у нас деньги были на исходе, кончились, и надо было подзаработать. Но как только Полкоша появлялся на вокзале, сразу я видел «хвост», -«штатского» мента, без формы, обычный человек, вдруг, начинал за Полкошей следить. Полкоша решил рискнуть на другой день. И мы поехали по маршруту, без «подсада». Где-то у рынка уже, я только что сработал на «пропаль» незаметно, Полкошу взяли с двух сторон под руки и вывели из автобуса какие-то люди, явно с ментовскими мордами. Они не обратили на меня никакого внимания, что привлекательного в мальчике. Автобус еще стоял, и я слышал, как женщина запричитала: «точно украли мой кошелек, ай! Ай! Ай!» Но я тут же слышал, как Полкоша говорил этим «операм»: «начальник, да я завязал давно ты чё!» Автобус поехал дальше, и я «пропал» вместе с кошельками, – вот он – «прОпаль»!

Я знал, что Полкоша пустой, и радовался по-своему, что ментам ничего не досталось! Тут уж, действительно, романтическое чувство игры в самой реальности врезалось мне в юное сердце. Это первое чувство настолько запоминающееся, что его уже в дальнейшем было не вытравить, оно-то и захватило….

Еще больше романтичного я узнал потом из рассказов Полкоши. Его тогда отпустили через 48 часов, больше не смогли его держать. И вот он рассказал много опасностей для воров того времени.

В Советское время милиция работала лучше. В каждом крупном городе были специальные группы оперативников для борьбы с карманными ворами. В городе Свердловске, где один раз Полкоша попался, женщина «подставлялась» под воровство. Она ложила кошелек в авоську навиду и нарочно отвлекалась. Оказалось, она майор милиции и чуть ли не руководитель группы оперативников.

А в Ижевске, тоже майор, которого потом до полковника повысили, вообще зверство придумал: он вшил в края кошелька лезвия бритвенные. И Полкоша попался, он порезал пальцы до кости и конечно, вскрикнул, – кошелек-то он сжал, когда хотел его спрятать…. На рынках и на вокзалах всегда есть вторые этажи, балконы, так что сверху стоят оперативники в штатском и смотрят в зал – приглядываются. Романтика от опасности становилась еще заманчивей для меня, тогдашнего пацана.

Хоть милиция и работала, но ворики тоже были хороши, из рассказов Полкоши.

Еще в 50-е годы приехал мужичок из деревни и ходил по рынку. Ему видать про карманников говорили, что деньги из кармана украдут в городе. Так он решил деньги в руках держать и руку из кармана не вынимать. Так и ходил он, как однорукий, все руку из кармана не вынимал. И что с ним придумали ворики! – они плюнули ему на предплечье свободной руки большую зеленую соплю. Ужас. Он тянулся этой свободной рукой с платком и не мог убрать соплю, а когда вытащил другую руку, взял платок и вытер плечо, его толкнули, а деньги-то и вытащили. «Заплакал мужичок, как малый ребенок, прости Господи!» – говорил с юмором Полкоша.

А вот еще, – баба деревенская приехала и деньги она прятала в чулок на ноге, завернула и резинкой прижала на ляжке около самого паха. Сверху рейтузами закрыла, да одела две юбки. Ее бабы «воровайки» заприметили в туалете, – когда чуть-чуть достанет, две десятки, а остальные – целую пачку денег, завернет опять в чулок. Она приценилась к чему-то, хотела купить, и пошла в туалет деньги доставать. И сколько крику было: выбежала баба из туалета на люди и орала во всю глотку: «вырезали гады, из под пи… вырезали!». «Разрезали ей сзади юбки ее и чулки с рейтузами, как она не чуяла?!!» – громко смеялся тогда Полкоша.

Из этих и многих других рассказов, так мне понравилась этакая «тайная» и богатая жизнь…. Денег у меня было теперь всегда много. И жил я с бабушкой припеваючи. Она наверное что-то подозревала, но ничего не могла сделать, только охала. Вот, скажет мне, например, ботинки, мол, у тебя плохие, я с пенсии куплю тебе новые. А «не успеет оглянуться» – на другой день я уже в обновках хожу. На вопрос: где взял? – всегда уклончивый ответ – друг подарил (!) или еще что-нибудь невразумительное скажу: типа – «отстань бабушка» – сам знаю, нашел, по дороге шел и нашел.

С этой работой, однако, и под наставлениями моего «учителя» Полкоши я и учиться стал лучше. Стал я спокойнее, но как-то умудреннее. Как будто резко повзрослел. Ведь, я знал много «такого» из взрослой «настоящей» жизни, такого, что пацанам – детям и не снилось.

И тогда я стал из Белки – уже Серегой Белым. И Серега Белый вскоре заменил в нашем районе Жилу, которого посадили в тюрьму надолго. Тогда Жилины дворы, наш район, стали называть районом Сереги Белого. «Это там где Белый живет!» – так ориентировались в нашем районе все пацаны. «У Белого во дворах» – говорили между собой шпана. Ну, конечно, я же ходил со старшими парнями на сборищах при голубятне у Рифата я держал себя «с гордо поднятой головой», уже не «прыгал, не скакал», как мои сверстники, но чувствовал себя гордым «графом, с голубой кровью», «авторитетом»!

Однако к такому положению не сразу дело повернулось. Не сразу меня во «дворах Жилиных» стали уважать и бояться. Ведь я выглядел моложе своих лет, – точно: на «пионера!» похож был.

Случай всему виной. Один из пацанов, на год-два постарше меня, по прозвищу Чемодан (фамилия такая, наверное) – был как-то пьяный и решил видно перед остальными покрасоваться «вЫпендриться». Этот Чемодан с несколькими мальчишками и среди них были еще девчонки из соседнего дома, – сидел около подъезда на лавочке и о чем-то «брехал», рассказывал о своих каких-то «подвигах».