Я – здесь

© Любовь Чернега, 2024

ISBN 978-5-0064-9738-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Утро

На потолке снова скачут белые пупырышки. Перепрыгивая через солнечные лучи, сталкиваясь друг с другом, разлетаясь по сторонам, и снова тараня друг друга.

Странно, почему родители не замечают, что каждый раз потолок разный?

– Таня, почему ты опять со светом? – недовольный голос мамы заставил пупырышки замереть.

Мама, не глядя на меня, выключила свет.

А… Я вспомнила, почему родители не замечают. Они многого не замечают…

Я, зажмурила глаза. Всё равно темно. Почему мы не можем брать свет просто из воздуха? Подумаешь, горит одна несчастная лампочка. Почему её нужно экономить?

Я встала и подошла к окну. Таких несчастных лампочек в квартале было немного.

Интересно, там тоже есть такие пупырышки? Я смотрела на окно в доме напротив. Там каждую ночь горел свет. И никогда шторы не открывались. Очень хотелось узнать, что там. Но это так далеко – ничего не разглядеть.

Я прислушалась. Родительская кровать заскрипела. Мама легла спать. Я тихонько подошла к выключателю и нажала на него. Зажмурилась от яркого света. Потом посмотрела на потолок. Мои пупырышки уже вовсю прыгали. Странные они.

Утро.

Не люблю утро. Родители, не обращая на меня внимания, бегают по квартире и в спешке собираются на работу.

– Таня, еда на столе, – пробегая из зала в ванную, выкрикнула мама.

Интересно, а если вместо меня будет какой-то другой ребёнок, они заметят?

Я села на стул, и положила голову на кухонный стол. Папа, уткнувшись в телефон, жевал свой бутерброд.

Он – большой, мой папа. Целый папище.

Интересно, на работе он тоже такой угрюмый? А ещё интересно, он всех своих людей в лицо знает?

Папа запихнул последний кусок бутерброда в рот, подскочил, потрепал мои волосы и вышел из кухни. Я смотрела ему вслед и болтала ногами.

На его место села мама со своим телефоном. Придвинула к себе йогурт и, причмокивая, начала его есть.

Интересно, когда я вырасту, это будет как? Наверное, скучно.

Я посмотрела на мамины ноги. Она шевелила пальцами с красными ногтями. Это было смешно. Но, наверное, я так не хочу. Хочу сидеть на огромном стуле и болтать ногами, не доставая до пола. Может быть, ладно, пусть будут красные ногти.

– Ешь, – буркнула мама.

Она даже не смотрит. Она слушает. Если я ложкой не стучу по миске, значит, не ем. И я начала ковыряться в миске. Я уже миллион раз так проделывала. И причмокиваю, как мама. Папа думает, что я в неё пошла. Он тоже почти никогда не смотрит, что я делаю.

Иногда я думаю, что взрослыми, правда, быть скучно. Они всегда смотрят в телефоны. И если бы вместо меня им подсунуть Таню-робота, они бы даже не заметили. Они глазами в телефоне, а ушами – со мной, и то не всегда, если только кто-то другой с ними не говорит, или они не смотрят какое-то видео. Может это не плохо?

Я вытащила из-за пазухи волосы, которые срезала со своей куклы, и положила их себе на голову.

Не люблю кукол. А мама всё равно их мне всегда покупает. Они с папой сначала ругаются в магазине, потом покупают мне какую-нибудь куклу и какую-нибудь машинку. Машинки я тоже не люблю.

А у моего друга из садика нет машинок. Он говорит, что у него родители – бедные.

Не знаю, почему кто-то бедный. Ещё не поняла, что значит быть бедным. Всегда думала, что мы – бедные. У моих родителей всегда нет времени на меня. А Пашка говорит, что это его семья бедная. Но как так? Его же родители, когда его забирают, всегда его обнимают и смотрят ему в глаза.

Может быть, это как-то по-другому называется. Не бедность.

Машинки я Пашке отдаю. Он рад. А моим родителям – всё равно, думаю, они не помнят, сколько их мне уже купили.

Последнюю куклу я не люблю особенно. У неё фиолетовые волосы. Были… Они похожи на ежевичный йогурт. Йогурт я тоже не люблю. Он холодный.

Мама выбросила пластиковый стаканчик в мусорное ведро, потрепала волосы у меня на голове и поспешила в ванну.

Я стянула этот фиолетовый клок с головы. Я же говорила – ничего они не заметят.

Мюсли свои я снова выбросила в окно. Не знаю, что я буду делать зимой, когда родители не будут открывать окна. Может в туалет?

Там папа закрывается после завтрака. Странно. Я подошла к двери и прислушалась. Он там всегда с телефоном. Мама говорит, что он симулирует, и в туалете закрывается, чтобы переписываться с кем-то, пока она не видит. Я думаю, что это не так. Она всё равно не смотрит в его телефон, у неё есть свой. Он бы не прятался, незачем же.

В приоткрытую дверь ванной видно, что мама что-то намазывает на лицо. Она это всё косметикой называет. Наверное, я всё же не хочу быть взрослой.

Пошла к себе в комнату. На стуле висит розовый костюм. Мама говорит, что мне нужно самой одеваться. Я уже большая, мне целых 5 лет. Я подняла руки вверх и подпрыгнула. До потока не достаю, значит не большая. Почему нельзя ходить в садик в пижаме? Зачем делают такие красивые пижамы, если их никому нельзя показать?

– Таня, не задерживай всех, – мама уже закончила со своим макияжем.

Когда мама всё заканчивает, значит уже все готовы.

Я схватила свой рюкзак и побежала к выходу.

Сказала же – им всё равно. Мама засунула меня в машину и захлопнула дверь.

– Ты издеваешься, что ли? – потом всё же мама посмотрела на меня, опомнилась и начала кричать.

Да, иногда они смотрят не только в телефоны.

– Сереж, сделай что-нибудь со своей дочерью, – иногда мама похожа на курицу. Она так же смешно пищит.

– Дина, вы – девочки, сами разбирайтесь, – папа всегда так отмазывается.

Не пронесло меня сегодня. Мама вытащила меня из машины, вязла на руки, и побежала домой. А я люблю, когда она так делает. Она тогда смотрит на меня. Такая смешная.

– Ну, чего ты лыбишься? – мама разозлилась, поставила меня на землю, и потащила. – Я же тебе специально приготовила одежду. Ты хочешь, чтобы я на работу опоздала?

Интересно, а там там – у неё на работе?

А в садике Анна Петровна говорит, что она устала от работы. Мы слишком разболтанные. Пашка сказал, что у него дома двери разболтанные. Значит мы – как двери.

Я не могу так быстро, как мама, бежать. А она тащит меня. А там – голуби. А в кустах – кот сидит.

Это – Боня, кот нашей соседки снизу. У него одно ухо откусано. Папа не знает, кто откусил. А мама не даёт мне гладить этого кота.

За кустом кто-то шевелился. Жаль, что я маленькая, и не видно кто там. Кто-то большой. Может, медведь?

И тут кусты раздвинулись, и я увидела его…

Вот это «вау». Кажется, у меня челюсть отвисла. Так Анна Петровна говорит про детей, которые чему-то удивляются. Я потрогала свой рот. Может и отвисла челюсть.

– Ну, чего ты замерла, – мама опять взяла меня на руки, и понесла.

А этот большущий дедушка стоял и смотрел на меня своими чёрными глазками, почти полностью закрытыми бровями.

Вот это «вау». Я пощупала свои брови. А так и мне можно? Интересно, а папа тоже, как мама, свои выщипывает? Почему у него они не такие огромные?

А ещё у этого дедушки мои мюсли были на голове. Наверное, обиделся. Интересно, если бы он знал, что я не нарочно, он бы не злился на меня? А он злится, вообще-то?

Я почти вывернула шею, пытаясь разглядеть выражение его лица. Но мама уже затащила меня в подъезд.

Ладно, жалко, конечно. Хочу знать, кто это такой. Но вот брови…

Я посмотрела маме в лицо. Сейчас она совсем другая. И брови у нее – как будто нарисованы. Я их пощупала.

– Таня, – запищала мама. – Ты мне макияж испортишь.

А, значит это просто макияж. Я же просто хотела попробовать.

Дома мама бросила меня на кровать. Как на батуте. Я рассмеялась, а она опять забурчала. Начала стягивать с меня пижаму.

Я посмотрела на потолок, и затихла. Мои пупырышки сейчас перемещались медленно, как будто боялись себя выдать. Я покосилась на маму. Конечно, она не видит ничего. Кроме розового костюма, который на меня натягивает. Люблю так лежать и смотреть в потолок.

Мама закончила со мной, и потащила меня назад в машину. Мама – тёплая, только пахнет от неё странно. А я люблю, когда она после душа.

У подъезда я снова пыталась увидеть того дедушку. Но его не было. Только кот. Кажется, Боня поймал голубя. Я надеюсь, что голубь ничего не почувствовал. А, может, он потом превратится в один из пупырышков на потолке…

Садик

– Диночка, Вы же помните, что на следующей неделе нам нужна поделка? – Анна Петровна улыбалась моей маме, пока та пыталась стащить с меня сандалии, и надеть тапочки.

Я думаю, что Анна Петровна не любит улыбаться. Сейчас у неё глаза совсем не улыбаются. Только губы. Наверное, это так должно быть у взрослых. Но, по-моему, очень глупо.

Нужно улыбаться, особенно посторонним людям. Мама, например, сейчас улыбается Анне Петровне, но тоже не по-настоящему. А если бы это был папа, мама бы уже накричала на него.

Я это давно заметила…

– Пашенька, привет! – мама улыбалась Пашке. – Как дела?

– Здравствуйте, тетя Дина, – зевнул Пашка.

Он – почти как я. Если ему не весело, он не улыбается. Ещё он не любит садик с утра. Но потом привыкает, и уже рад.

Мама моя сейчас улыбается Пашке. Мне редко улыбается, до меня ей некогда. Но я не обижаюсь, всё равно это не настоящая улыбка. Это так принято у взрослых. Так же, как с нашей воспитательницей.

Анне Павловне нужны поделки. Моя мама в прошлый раз сделала собаку из носка. Это мы должны были делать дома вместе. Но маме было некогда со мной. Она сказала, что я удлиняю её работу. Поэтому она разговаривала с подругой, и шила носок.

Носок – потому что один потерялся. Она думает, что он потерялся, но это я. Я хотела согреть соседского кота. Я думала, что откушенное ухо непременно должно мёрзнуть. Думаю, что Боня не согласился со мной. Он удрал, а в следующий раз был без носка.

Но Анне Петровне наша с мамой собака-носок понравилась. Она сказала, что наша группа получила какую-то награду. Теперь она ждёт от нас на день защиты детей тематическую поделку.

Маме некогда. Она говорит, что у неё в голове каша, и нет идей для тематических поделок…

А я вспомнила про дедушку с мюсли на голове. Интересно, это как у него мюсли – у неё каша? Не знаю как это. Каши она не любит.

– Мы – в процессе, Анна Петровна, – мама натянуто улыбалась воспитательнице.

Они смотрят друг на друга, и улыбаются – обе ненастоящими улыбками.

А я знаю, что мама ни в каком ни в тематическом процессе, она сейчас почти ненавидит Анну Петровну. У неё же нет времени на поделки.

А Анна Петровна, думаю, почти ненавидит мою маму. Ей приходится заискивающе улыбаться и выпрашивать поделки у родителей, как будто ей это больше всех нужно. Это она так Елене Вениаминовне говорит. Нашей нянечке.

Заискивающе – это как искать что-то? Искать, может, зачем улыбаться? Я бы улыбалась, потому что это другому человеку приятно.

А кому это больше всех нужно, похоже, никто не знает. Может нужно спросить у того, кто даёт награды? А кому нужны награды?

Потом все разбежались по своим работам.

Анна Петровна, конечно, никуда не разбежалась, но это – как с улыбкой. Она здесь, но она своим планом занялась. А нас Вениаминовне предоставила.

Все дети её Витаминовной называют. Потому что сложно выговорить. Не знаю. Мне кажется, что, если бы я говорила, то выговорила бы. Но Пашка действительно не выговаривает. А Елене Вениаминовне всё равно нравится, когда её Витаминовной называют. Она говорит, что так она на полезные витамины похожа. Значит она для нас полезная.

А разве есть неполезные люди?

Даже наша соседка, у которой Боня без уха. Хотя мама с папой на неё ругаются из-за громкого телевизора, думаю, она полезная для Бони.

– Таня, – шепнул мне Пашка. – Смотри.

И он гордо показал мне царапину на руке. Я уже знаю, что он расскажет, как помогал папе чинить какую-нибудь штуку в гараже. Сегодня это был термостат. Пашка всегда заучивает названия. Это у него почти как алфавит. Думаю, когда вырастет, он будет чинить машины. Как его папа. Правда его папа всегда чинит одну машину. Она у них всегда ломается.

Наша не ломается. Может, потому что у нас новая, а они – бедные? Но Пашка рад, что у них ломается. Ему нравится копаться в машине.

Однажды он сам пытался починить зеркало. И сломал. Он сказал, что так сильно его ещё никогда не ругали.

А мой папа, наверное, меня за такое убил бы. Однажды я разбила его чашку. Не знаю, зачем так кричать.

Я думаю, что нужно делать то, от чего будет хорошо. От крика никому не легче, и чашку не спасешь. Но, может, папам легче от крика? Мама говорит, что у него много стресса на работе, и нужно выпускать пар. А чашка – это последняя капля.

Почему он на работе этот пар не выпускает? Но если нужно, я, конечно, могу ещё одну разбить, у нас много ещё. Но не хочу. Пусть лучше на работе кто-то разбивает и слушает, как он выпускает пар.

– Елена Витаминовна, смотрите, что у меня, – как только нянечка зашла в группу, Пашка побежал ей хвастаться.

– Больно было? – Елена Вениаминовна взволнованно смотрела на руку Пашки.

Ей всегда интересно нас слушать. Она одна улыбается тоже и глазами. Даже если ей грустно, когда она смотрит на нас, её глаза улыбаются. Думаю, она очень любит детей. Наверняка, она очень хорошая мама. Но она никогда не рассказывает о своих детях. Может, они у неё уже большие?

У неё много складок на лице. Она чуть-чуть старая. Но красивая. Красивая глазами. А на другое можно не смотреть. Другое – это просто, как одежда.

Люблю в садике нашу Витаминовну. С ней тепло. Иногда мне хочется назвать её мамой. Мне кажется, что с ней можно поговорить. Но я же не говорю. И только её это не бесит.

А родителей бесит. Особенно маму. А папа меня защищает, говорит, что лучше, чтобы женщина вообще не говорила, чем говорила много, как мама.

Но я их всё равно люблю. Они хорошие, просто у них жизнь тяжёлая.

Днём мы с Пашкой не спали. Анна Петровна с Еленой Вениаминовной обсуждали прибавку к зарплате. А мы с Пашкой – как ему стать гонщиком.

Мне нравится Пашка – он целеустремленный, как мне кажется. Так бы моя мама сказала. Она папу всегда ругает, что он не такой целеустремлённый, как другие нормальные мужики. Он не хочет нас свозить в Турцию.

Не знаю, мне кажется, что здесь тоже хорошо. А в Турцию мы всё равно возьмём с собой себя. А если им здесь вдвоём не хорошо, то почему в Турции будет лучше?

В общем, мне нравится, что Пашка – целеустремлённый. Я думаю, что он будет гонщиком, когда вырастет. Если бы от меня это зависело, я бы сделала его гонщиком.

Пашка много болтает. Думаю, это он за нас двоих. Ещё думаю, что если бы я могла болтать, то всё равно он бы мне не дал. У него столько всегда идей и новостей, что ему нужно ими делиться, чтоб в его голове освобождалось место.

Мне не нравится спать в садике. И не спать тоже не нравится, а вот болтать с Пашкой нравится. Но всё равно хочу домой. Иногда мои уши устают.

Я пощупала свои уши, а потом их закрыла. Голос Пашки стал приглушённый. Потом Пашка подёргал меня за руку. Он беспокоится, что его слова не дошли до меня. Ему нужен тот, кто его слушает. Иначе он злится.

Интересно, а может, соседскому коту кто-то откусил ухо, потому что он не хотел слушать?

Я покосилась на Пашку. Он тоже может откусить ухо? На всякий случай я открыла уши.

С другими детьми нам скучно. Особенно Пашке. Никто не хочет стать гонщиком. Две девочки хотят стать блогерами, несколько мальчиков – футболистами. Самый вредный – Даня, он говорит, что он будет президентом. Я же думаю, для президента он слишком нецелеустремленный. Ещё месяц назад он хотел быть киллером, чтобы убить стоматолога, который ему чинил зуб. Но из-за него Машка передумала стать стоматологом.

Анна Петровна как-то сказала, что стоматолог с неё содрал баснословную сумму. Машка тоже захотела сдирать с людей баснословные суммы. Но после Дани уже не хочет. Вдруг с кого-то сдерёт, а он потом отомстит.

В основном другие дети ещё не определились, что они хотят. У нас Анна Петровна очень влиятельная. Она всегда что-то рассказывает, потом дети меняют свои желания. Конфеты хотели делать, маникюр – особенно, когда ей пауков нарисовали.

А я хочу остаться собой. Мне нравится быть так.

Разочарование

Вечером меня забрали раньше. Мама, как всегда, очень спешила. Зачем забирать раньше, чтобы спешить? Лучше спокойно, но позже.

Но потом я поняла. Меня повели к психологу.

Оксана, мамина новая подруга, которой она тоже не по-настоящему улыбается, считает себя хорошим психологом. Она так и разговаривает всегда – как будто она посланник кого-то сверху. Она смотрит вверх и что-то непонятное говорит, но с важным видом. Ещё мне картинки подсовывает. Мне нужно их красить.

Я понимаю, почему мама её не очень любит. Она говорит, что Оксана выше нормального бюджетного уровня. Но она надеется, что Оксана мне поможет заговорить. Не знаю.

Я бы не очень хотела заговорить. Вдруг тоже так заговорю, закатывая глаза кверху. Я всегда смотрю вверх, когда она говорит. Думаю, что там у неё есть подсказка. Но там даже пупырышек нет. Скучно с ней.

Я люблю больше смотреть на пупырышки, чем на моего психолога.

Интересно, если мама узнает, что она платит Оксане за то, чтобы я ей раскрашивала картинки, она очень расстроится? Или разозлится? Но, наверное, это хорошо, что мама не знает, что я помогаю с картинками.

Оксана говорит, что раз я люблю чёрный цвет, то я склонна к депрессии. Их с мамой очень беспокоит мой выбор.

Но почему у меня должен быть другой выбор, если у неё чёрный карандаш был самый заточенный? А потом я уже просто не хотела её разочаровывать. Она так маме и сказала, что первый выбор – самый важный. Тогда зачем мне красить другими цветами?

Думаю, у Оксаны жизнь скучная. Поэтому она всё время на потолок и смотрит. Может, у неё тоже когда-то были пупырышки? А теперь она хочет картину. Может, у нее дома всё рисунками завешено? Тогда, наверное, это скучно, если я чёрное все крашу. Интересно, какой цвет ей нужен?

Я сидела и болтала ногами, а она задавала мне вопросы. Просила нарисовать ответы. Думаю, ей тоже нужен психолог.

Она мои ответы по-своему объясняет. А мне смешно.

Сегодня спрашивала сколько мне будет через год лет – больше или меньше. Я не знаю, что будет через год. Но я бы хотела, чтобы меньше, или хотя бы, как сейчас. Я ей так и показала на картинке – 5.

Я смотрю на старших детей, и они становятся больше похожи на взрослых. Они тоже начинают улыбаться и говорить неправдой. Мне так не нужно. И я знаю, что так не будет.

Мамина другая подруга, которая всем помогает достигать своих целей, говорит, что Вселенная нас слышит и делает так, как мы хотим.

Если я хочу оставаться, как сейчас, значит мне нужно так и думать. Тогда Вселенная меня послушает. Поэтому мой ответ очевиден. Но не для психолога.

Ещё Оксана показывала картинки и спрашивала, что там лишнее. Там была капуста, огурец, морковка и зелёная машина. Конечно, я сказала, что лишняя морковка. Оксана нахмурилась.

Потом она что-то тревожно рассказывала моей маме. Мама после этого ещё больше озабоченней из-за меня стала.

Не знаю, почему Оксане не понравилась морковка. Ведь только морковка не зелёная. Думаю, что она хотела, чтобы я выбрала несъедобное. Но я ненавижу капусту. Она же несъедобная. Как её можно есть? Тогда, получается, что машина и капуста несъедобная, а нужно выбрать одно. Поэтому – морковка.

После психолога мама ехала хмурая. Ещё хмурее, чем раньше. А должно быть наоборот, я думаю. Она же водит меня к Оксане, чтобы успокоиться. Вряд ли, чтобы помочь мне. Потому что помочь мне легко – нужно просто больше обращать на меня внимания.

Похоже, я мамино большое разочарование. Наверное, она хочет, чтобы я была такая же болтливая и умная, как Соня – дочка ещё одной её подруги.

Соня чуть-чуть скучная. Она любит повторять за взрослыми и хвастаться своими платьями. Она, наверняка, любит капусту. У неё всегда платья похожи на капусту. Она бы не разочаровала психолога.

А мне было интересно, как там дома у Оксаны. Почему она всегда смотрит в потолок и заставляет рисовать рисунки? И я даже подумала, что, может быть, у неё дома тоже есть пупырышки и мне нужно их ей нарисовать.

Размышляя об этом, я засмеялась. А мама покосилась на меня. Она, мне кажется, не любит, когда я смеюсь. Но я её понимаю, она просто не понимает из-за чего мне смешно.

Время

Перед ужином мама с папой опять ругались. Опять из-за меня.

Мама всегда после моего психолога рассказывает папе страшные вещи. Потом плачет. Она считает, что мне нужно в Турцию. Там сама атмосфера поможет мне заговорить. Папа считает, что это шантаж, и в Турцию нужно маме, а меня просто нужно больше любить.

Потом они спорили, кто из них должен меня любить больше.

Я всегда знаю, чем это закончится. Во всем обвинят Время и пообещают друг другу, что постараются его построить так, чтобы получалось меня любить чаще.

Я не знаю, кто такой Время, на которого они всё время жалуются. Но в Турцию я не хочу, наверное. Не знаю, какая там атмосфера, и почему она должна заставить меня заговорить, но знаю, что атмосферу мы создаём сами. Мне бы тут просто атмосферу другую. Может, этого Время попросить, чтоб он сам построился?

Ещё папа не рад, что Оксана такая дорогая. Он думает, что можно дешевле психолога найти.

Интересно, а Оксана знакома со Временем? Может, просто она его тоже не может правильно построить?

А если мама, например, не будет вести меня к психологу? Тогда у неё будет время, чтобы со мной искать это Время? Или тогда не нужно ничего искать?

Я решила нарисовать родителям картину, как Оксане. Только, чтобы не расстраивать их, я ещё и красный карандаш взяла.

Я нарисовала нас втроём. А красным цветом нас всех соединила. Много раз. Так паучок делает паутинку. Так они могут видеть, что мы вместе и есть много минуток, когда мы можем друг друга любить.

А ещё я смотрела на потолок. Мои пупырышки весело прыгали. Вот бы интересно посмотреть, прыгают ли они у других дома. У нас, например, только в моей комнате.

Я всё ещё думала о психологе. Хотелось посмотреть у неё. Может, взрослые просто не признаются, что они их видят? Я подумала, что нужно их нарисовать тоже на моей картинке.

Получилось ярко. Думаю, маме должно понравится. Она любит красную помаду.

– Таня, ужинать, – кричала мама.

Это потому, что этого Времени у неё нет. Нужно кричать, потому что прийти в комнату – это занимает время. Я уже привыкла. Я почти всегда бегу, когда она так кричит. Если не забываю, что нужно экономить время.

Но сейчас я ещё хотела посмотреть на дедушку с мюсли. Если он ещё там, то, может, нужно его ужином покормить. Но ещё не знаю, как.

В окно ничего не видно. Через стекло – тем более. Я полезла, чтобы открыть окно. Может, я уже большая, потому что на подоконник могу залезть?

Опять ничего не видно, даже в открытое окно. Пришлось высовываться на улицу. Мне кажется, что кто-то был в кустах, но я не могла рассмотреть. Ещё бы чуть-чуть. Почему люди придумали такие высокие дома?

И я выпала. Сначала мне показалось, что я, как птичка. Всегда хотелось быть как раньше…

Но я не могла летать. Я просто быстро падала вниз. Наверное, скоро я плюхнусь на землю. И, наверное, это будет не так мягко, как в облаках.

И тут я увидела его. Этот дедушка был там. Он почему-то не очень был рад меня видеть. Наверное, злился на мюсли. Но он меня поймал и вздохнул. По его глазам я поняла, что я его разочаровала.

Потом он меня подкинул вверх. И я полетела. Как раньше…

А потом я увидела мои пупырышки, и засмеялась. Это они меня поднимали вверх. Я посмотрела на дедушку. Он строго помахал пальцем, а потом улыбнулся. Я поняла, что он добрый, но так делать больше не нужно.

Но было так хорошо! Я увидела Боню. Он выглядывал в окно. Мне кажется, он с завистью смотрел на меня. Наверное, он тоже хотел бы летать. Или хотя бы чаще выходить на улицу. Бабушка Нина его выпускает не на целый день. Потом ловит во дворе. Не знаю, почему он поддаётся. Я бы, наверное, убежала. Но похоже, что он всё равно любит свою хозяйку.

Пупырышки меня доставили назад в комнату. И только они поставили меня на пол, как зашла мама. Или залетела… Когда она злится, она летает, как говорит папа.

– Сколько можно тебя звать? – ругалась мама. – Боже, а окно почему открыто? – охнула она, и кинулась его закрывать.

А я заглядывала ей за спину. Хотела посмотреть, как она летает. Но крыльев там не было. И пупырышек тоже. Мои пупырышки снова скакали по потолку. Наверное, мама летает ногами. Не руками точно. Потому что сейчас она тащила меня на кухню.