Повесть о песнях

В дождливую погоду мы с Галькой усаживались на теплую лежанку, брали песенник и, поглядывая в него, пели все песни подряд. Мы их выучили уже по радио, у нас в доме оно не выключалось. «Эх, дороги, пыль да туман…», «Летят перелетные птицы…» Короче, все военные и послевоенные песни. Это были настоящие песни. Мы думать не думали, что могут быть другие. Как сейчас. Большая их часть ни о чем. Странно, дожились до песен- однодневок. И какую-нибудь полуголую безголосую попрыгунью с легкостью называют « звездой». А наши тогдашние песни поют до сих пор! Мама мимоходом слушала наше с Галькой пение и однажды сказала соседской бабке: – У Линки есть слух. Я долго недоумевала и до сих пор не согласна, что в пении важнее слух, а не голос. А у меня не было голоса. … Все же я сдала экзамен по пению при поступлении в дошкольное педучилище. Абитуриенты пели то, что было у всех на слуху в этом году после какого-нибудь фильма. Я пела из кинофильма «Верные друзья»: «Шел ли дальней стороною, плыл ли морем я, всюду были вы со мною верные друзья». Леонид, преподаватель музыки, давал дополнительные аккорды на пианино, я должна была их повторить. Иногда он морщился, но поставил зачет. А как я умудрилась получить пятерку на зачете в конце учебного года – удивительно. Но это уже на втором курсе, когда мы немного напитались музыкой. Дома я готовилась, часто напевала эту « Грушицу кудрявую», тряслась от страха. А вся группа затихла – вытяну ли я эту песню. Это же не литература и даже не рисование, где я была в первом ряду. Правда, здорово спела! В смысле, правильно, не сфальшивила. Уж не до красоты голоса…

Грузинская песня. Я услышала, как поют грузины по дороге в Казбеги. Не по радио, а рядом со мной. Экскурсия в Грузию. Мои попутчики – сотрудницы швейной фабрики, где я недолго работала после школы. Три парня на обочине дороги. Взмах рукой вверх – просьба остановить машину. Наши девчата постучали по кабине шофера, он притормозил. Ребята мигом вскочили в машину, женщины подвинулись на лавках и мы покатили дальше. Девушки попытались разговорить неожиданных попутчиков, но те отвечали односложно.

– Если нечего рассказывать, спойте! Да, да, спойте! Вы же грузины хорошо поете.

– А что спеть? Не знаем…

– Как это « не знаем?» Хоть «Сулико» – эту песню все знают.

– «Сулико?» Нет…

Им не дали договорить.

– По радио ее поют часто, а вы не знаете?! Ну-ка, пойте тогда, что знаете!

Парни переглянулись, перемолвились словом, выпрямились и…

Ах, не передать словами мне, далекой от музыки и словесного мастерства, эти неожиданно волшебные звуки! По обе стороны дороги – горы, светло-зеленые, темно-зеленые в ущельях, просто местами голые скалы; справа шумная быстрая речушка, а над нами купол синего – синего неба. Такое уместное пение по-грузински, здесь в ущелье Военно- Грузинской дороги! Иносказательно я бы передала это волшебство так: казалось, что это слаженный ансамбль, до такого совершенства достигший мастерства, словно это трио уже много лет завораживало публику со сцены. Скорее всего, это умение петь у грузин от рождения. Видно, в каждой семье так поют. И прадеды, и деды, и отцы сохраняют и передают дальше это переливчатое многоголосие. Иначе откуда у наших певцов такое чутье на то, когда нужно присоединить свой голос к первому, а третий уже чувствует момент вступления к первым двум. Такой подарок не забывается.

«Случайный вальс». В нашем селе была детская колония. Там жили, учились, работали мальчишки, выловленные на задворках военной и послевоенной жизни. А у начальника колонии лежала на столе книга Макаренко «Педагогическая поэма». Об этом мы узнали от Люськи, его дочки. Мальчишек отпускали в село поесть тутовник и курагу. Они сыпались с деревьев в траву около наших саманных домиков. Летом можно было посмотреть в колонии кино. Мальчишки сидели на скамейках перед экраном – растянутой белой простыней, а девчонки лазили в удобные дыры в саманном заборе и усаживались в пухлую от пыли траву около киноаппарата. Зимой было труднее попасть в кино, но возможно. Если около двери стоял злой дядька- вахтер, то мы лезли в окна, которые услужливо открывали нам пацаны. Прижимались к стене – вроде бы нас и не видит вахтер и наслаждались чудесным зрелищем: мы смотрели кино! В классе шестом нас пригласили в хор и разрешили свободно посещать все кинофильмы, а по воскресеньям ходили в этот же клуб на танцы. Учились танцевать. Кто-то научился…

С первого по четвертый класс дети учились в одной комнате с одним учителем. Один ряд парт мы, первоклашки, через метр от нашего ряда – третий класс, в следующий год – второй класс соседствовал с четвертым. Что вы хотите, первый послевоенный 46 год. Я могла успеть послушать «Родную речь» другого класса, Витька радовался лишний раз послушать что-то из математики. Эта теснота, голод дома и холодина в школе не помешали Витьке стать летчиком, Натка поступила в нефтяной институт, Жорка в военное училище. Выучились все. Я всю жизнь знаю, что не только из элитных школ выходят настоящие люди. И очень жалею детей, которые ездят в райцентры на автобусах, а не учатся у себя в селах хоть бы до 4 класса с одним учителем!

Школьникам нашли домик с двумя классными комнатами и образовалась семилетка. А после куда же? Четверо из нашей школы до 10 класса ходили по степи 4 км. в Грозненскую школу, а я была такая дохлая, что мама определила меня к старшей сестре Люде в Гудермес.

… Приехала я десятиклассница из Гудермеса с радостным ожиданием танцев в колонии. Старые знакомые уже служили в армии. Впрочем, многие возвращались опять в свои уже родные стены колонии и их устраивали или на учебу в вузах, или оставляли тут же работать. Быстрые сборы уже по привычке – ожидание чего-нибудь интересного. В колонском клубе освобождено место для танцев. Радиола хрипит. Тусклая лампочка. Из девчонок моя одноклассница Надя с подружками, подросшая мелкота. Мальчишки? Ничего особенного. Длинный красавец Буч никогда не танцует, он в вестибюле с группкой таких же старших парней. Натки нет, некому любоваться Бучем. Еще никто не танцует, пацаны с умным видом что-то подкручивают в радиоле, чтобы она не так заходилась в хрипе.

Как-то неожиданно красиво и заметно уверенно возник мальчишка – высокий, русоволосый, улыбчивый. И тусклая лампочка засветила ярче, не слишком заметны стали наваленные друг на друга клубные скамейки. -Валек! Валек! – это шумок из группки девчонок. Он раскланялся во все стороны, шагнул к столу, что-то подкрутил и полилась чистая музыка.» Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» Валек только раз взглянул в мою сторону, и вот он уже передо мной. Улыбка, наклон головы, протянутая рука. Только что каблуками не щелкнул. Как в старой гимназии. Вежливое приглашение на танец.

– Ты Лина, я знаю. А меня зовут Валентин.

Легко было с ним разговаривать и пока « солнце с морем прощалось», мы успели поделиться впечатлениями о каком-то новом фильме. Я понравилась Вальку как собеседница, и он решил доверить мне свою песню. Эта песня любима всеми. Гурченко описала в своей книге одну поездку в автобусе с артистами русскими и иностранцами. Она вдруг запела:

Ночь коротка, спят облака,

И лежит у меня на ладони

Незнакомая ваша рука.

Пела как певица и как артистка. По обстановке в автобусе она почувствовала: – О, значит, есть у них такое… Непередаваемое словами по значительности и силе нежности. Я своими словами передаю ее мнение. Примерно так она думала тогда. А по молодежному радио однажды назвали эту песню « великой на все времена».

Настоящий русский мужик и великий писатель Виктор Астафьев в рассказе « Ясным ли днем» назвал ее « щемяще родной».

Серебряный голос Петербурга Олег Погудин раньше пел только романсы, и вдруг он тоже не выдержал и отдал дань этой прекрасной песне о жизни, войне, любви – обо всех воевавших в Отечественную войну и еще раз подарил ее нам живущим. Впрочем, и для будущих поколений, потому что никогда не умрет любовь, нежность, память.

А мой отец никогда не умел писать письма, открытки подписывал необычным стилем начала прошлого века. И вдруг я нашла среди его записей слова этой песни, написанной от начала и до конца. Ему было тогда 97 лет.

… Валек метнулся к радиоле, мальчишки расступились, и с первыми звуками его песни он был уже возле меня. Улыбался, как будто нашел сокровище. Я его поняла:

– Мне тоже всегда нравится эта песня!

Валек вспыхнул, обрадовано закивал и почему-то прошептал:

– Слушай!

– Я и так знаю эту песню наизусть, – сказала я и, кажется, разочаровала его простотой ответа.

– Слушай же!– требовательно, даже сердито приказал он.

«Покидая ваш маленький город,

Я пройду мимо ваших ворот»

Песня закончилась. Но не для Валентина. Он побежал опять к столу, поставил ту же пластинку и бегом ко мне.

– Думай! – приказывал Валек. – Ты понимаешь, как много прошлого в словах «незнакомая ваша рука?»

Минуты через две опять его раздумчивые вопросы:

– Ты понимаешь, почему: – «Так скажите хоть слово, сам не знаю, о чем?» А как ты думаешь: – «Я пройду мимо ваших ворот» – это… навсегда?

Мальчишка мучился словами песни, страдал от невозможности войти в ту далекую жизнь и… как-то помочь? Еще раз поставил эту пластинку. И когда я стала сочинять варианты, что было, как еще могло случиться в той военной жизни во время короткой встречи двух близких по духу людей. Валентин успокоился. Прерывисто вздохнул, улыбнулся уже веселее и сказал церемонно:

– Мы могли бы стать друзьями.

Это был язык не прежних наших колонских мальчишек. Кажется кто-то еще танцевал, я никого не видела, давно перестала спотыкаться под негодующими взглядами девчонок – не до того стало. Так я и протанцевала весь вечер с этим интересным человеком под одну и ту же песню.

… Через много лет я рассказывала на классном часе своим десятиклассникам об удивительном человеке Валентине, Вальке. Об удивительной песне. О встречах на войне, переворачивающих солдатам прежнюю жизнь. Я начала словами поэта: «Нам красота давалась по немного» Тем она ценнее. Мне не приходилось сочинять, как возник этот случайный вальс: пересказывала только то, что мы сочинили с мальчишкой – поэтом в душе. Мы сочиняли, дополняя друг друга.

Валек предупредил вахтера, что скоро вернется, и мы по дороге к моему дому и около дома предсказывали даже будущее случайно встретившихся людей. А начало было очень разным тоже. Их было придумано много.

Расскажу об одном: две девушки допоздна работали в библиотеке, расставляли припрятанные во время оккупации книги. Поставили пластинку на сохранившийся патефон. И неожиданно вошли двое военных.

Но песня об одной красивой девушке и одном офицере.

Родственные души.

Так случается.

Вальку так хотелось, чтобы они встретились после войны. И навсегда! Мы не допускали мысль, что он может погибнуть, нет, он встретит Победу в Берлине. Ведь наши войска уже шли на восток, освобождая Россию.

Но… что-то и меня и Валька настораживало. Конечно, девушка ждала этого симпатичного капитана, пусть будет капитаном, это не так важно. И, наверное, ждала его появления, радостного, счастливого после Победы.

Долго ждала. Так нам казалось.

А он… «Так скажите хоть слово, сам не знаю о чем». Если бы он спросил, она бы ответила. Но храбрый наш капитан не спросил. И сам не сказал то, что хотел бы.

– Знаешь, Валентин, наверное, дома у него была семья.

– Я не хотел бы так думать. Но получается, что ты права, – как-то безнадежно вздохнул мальчишка.

Мы замолчали. А в этот момент у меня всплыла последняя строчка: «Я пройду мимо ваших ворот». Да, он думал об оставленной им девушке всю ночь! Защипало в глазах. Отвернулась. Не скажу о чем сейчас подумала. Голос задрожит и … И что, мы заплачем вместе? Усмехнулась про себя, успокоилась, повернула голову и сказала бодрым, успокаивающим голосом:

– Знаешь что? Хорошо, что встретились эти двое НАШИХ людей! Пусть не повторится встреча больше никогда, но память никуда не уйдет от них. Они будут помнить о том вальсе всю жизнь. И это прекрасно! Ты согласен?

– Да, теперь я согласен! Они остались в песне, а песня будет жить долго.

… Я рассказываю и рассказываю на классном часе своему 10б и о разных вариантах встречи во время войны и о Валентине, о вечно живой этой песне, о том, что не узнала о дальнейшей судьбе мальчишки из детской колонии, откуда он там взялся этот умница, и что он сейчас делает, может быть пишет стихи или книгу. О нем спросила бы тогда, но нам мешали крики от Надиного дома: – Валек! Валек! Мы бы много еще говорили с ним…

Пришлось распрощаться: – Иди скорее, а то девчонки совсем охрипнут от крика! Валек виновато улыбнулся, наклонил голову – попрощался. Увели от меня Валентина.

Моя ученица-красавица Вика Адилова укоризненно покачала головой.

Певица Валя. Валю приодела ее подруга Алла: она дала ей свое пальто-разлетайку. А Валя до 5 курса носила свое школьное пальтишко. Вернулась Валя из хлебного магазина важная и сияющая:

– Представляете, какая я была! Не отличишь от других взрослых симпатичных девчат!

Всего лишь пальто, да и то, данное на часок так преобразило Валю и подняло ей настроение.

Кстати, о моем пальто. Свекровь спросила у меня озабоченно, есть ли у меня зимнее пальто. Конечно, оно у меня было – погордилась я. Его купили еще год назад: простое коричневое сукно и кроличий воротник. Лучше бы, без воротника, уж очень некрасиво был он выкроен. Я сначала недоумевала: что-то непонятное творится с этой обновкой, непонятное ощущение. Потом я поняла: это же спине моей непривычно тепло! До 24 лет я не носила одежды на вате, донашивала длинные осенние пальтишки сестер.

Так вот: слава Богу, Валя вышла замуж за прапорщика, которого послали служить в ГДР. Прапорщик не капитан или майор, зарплата не ахти какая. Но она сумела, видно, там продеться. Я рада за нее.

В институте я наломала кучу дров. «С дурного ума», сказала бы мама. Мне было мало учебы, и я придумала « учебную комиссию» с моими такими же « активистками», как и я. Ненавижу это слово. Намного позже я даже исповедывалась в церкви за свой грех-глупось. Единственное доброе дело я сделала в институте – надумала, как победить физмат доселе долгие годы неприступный. Физмат всегда побеждал на смотрах художественной самодеятельности. Кто помнит, какие жаркие споры велись в 60х годах: кто значительнее, физики или лирики. Тут и думать нечего, физики, конечно. Если возле меня был большой шум вокруг этого вопроса, то я тоже шла в бой и орала, что мы только в литературе что-то соображаем, а физики и нашу литературу знают, и свое дело, до которого нам никогда не добраться. Доказательство моей правоты пришло в нашей Ералиевской школе на Мангышлаке: наш физик Батыр Дамдинович был умницей из умниц!

Не могу без отступлений… На нашем факультете уже чувствовалось волнение даже среди преподавателей – опять второе или последнее место. Великий наш преподаватель современной литературы Харчевников даже подошел к нашей группе « деятелей». И, слава Богу, отвлек наши усилия загонять прогульщиков на лекции и настроил на победу над физматом. Жаль, что я не записала подробности нашей подготовки. И думали, и репетировали, и убегали из института к ночи, пока не захлопнут перед нами двери в общежитие. Главной была Валя. Чтобы не только она одна пела, включали ее и в дуэт, и в трио, и в квартет. Но вытягивал ее голос всех помощников.

Алла мастерски танцевала. Особенно красив был гопак в маминой украинской одежде. А стихи читали, конечно, лучше физиков. Первое место – наконец- то за филологами!

Надо продолжать писать о Валином пении. Но сделать бы еще одно отступление. «Старшие товарищи» решили неугомонную студентку сделать секретарем комсомольской организации всего огромного филологического факультета. Это еще до подготовки к смотру. И на обычном комсомольском собрании решили сделать и какие-то перевыборы или выборы кого-то куда-то. Я никогда не знала, о чем говорили на таких собраниях:

читала что-то нужное, доучивала немецкий, проводила время с пользой. В конце собрания поставили ящик для голосования, раздали бюллетени с фамилиями, и я с этой бумажкой выскочила из актового зала, чтобы найти Харчевникова и спросить что-то о моей курсовой работе. Прибежала в зал, когда заканчивалось голосование. Что-то зажатое в руке мне мешало, а, так это же бюллетень с фамилиями! Немного разгладила помятый листок, бросила его в ящик и уселась читать стихи Вознесенского, который тоже должен был присутствовать в курсовой. Услышала свою фамилию и поздравление с чем-то: оказывается, за Расторгуеву проголосовали единогласно и теперь я тот секретарь, кого мы выбирали. Щекам стало жарко: я же не вычеркнула свою фамилию, значит, и я сама за себя голосовала! А почему же не вычеркнули мою фамилию те студентки, которых я с такими же дурами предлагала менять свободу на лекцию? Ясно было по нашему поведению, что мы ненавидели даже слово « карьера», но все же… Откуда появилось это знакомое по газетам и ТВ слово «единогласно»? Все в стране знали, откуда это единогласие и поднятые вверх руки все до одной. Теперь и я узнала, как это делается на своем опыте. Ладно, уж, годик потерплю…

Помню два случая из своей секретарской работы. Мне дали ребят – это называлось «бюро». Мы жили – не тужили до подготовки победы над физматом. Однажды я написала объявление: собраться на заседание бюро в кабинет философии. Появились ребята, знакомые лица. А в конце этого узкого кабинета уселась девушка, явно, не с нашего факультета. Полусидя на столе, я попросила студентов поискать по группам ребят с талантами для выступления на сцене. Все, на этом наше заседание закончилось. А тут подскочила ко мне та дамочка и чуть ли не с оскорбленными слезами стала мне выговаривать: а где протокол, а кто «за» и кто «против» и другие подобные глупости, которых народ насмотрелся по ТВ, когда обязательно показывают какие-то значительные пленумы компартии.

– Зачем писать, работать надо, – прервала я возмущение формалистки, быстро уходя от нее. Но этим выговором на ходу дело не закончилось. Меня разыскал секретарь комсомола всего института и серьезно доложил, что меня вызывают для проработки в горком Грозного.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Что ты! Не боюсь я никаких горкомов! Вот нечего им делать, придется время терять…

Нашла я это величественное здание, нашла среди уймы кабинетов табличку «Первый секретарь…».

– Здравствуйте! Меня, наверное, вызывали: «кто, «за?», кто «против?»

Этот молодой секретарь был нормальным человеком. Посмеялся и отпустил с миром.

Вот и вся моя секретарская работа. Да, еще был случай. В Экажево, ингушском селе наш факультет поработал недели две на уборке урожая, мы ломали кукурузу. Уже закончили работу, но нас не отпускали, потому что колхоз не мог найти транспорт, чтобы отвезти студентов к поезду. Надоело ждать, сколько можно бездельничать! Кто-то предложил идти большой группой к председателю колхоза – жаловаться. Кто-то составил речь. Примерную.

– Лина, пойдем!

Я вдохнула. Нашли командира, а что я смогу сделать? Пришли и всей гурьбой встали около двери. А меня подтолкнули вперед. За столом сидел и наш декан. Он понял наш протест и видел, как меня выставили для… чего?

– Лина, – хмуро сказал он. – Идите, еще один вечер пойте песни. Утром поедем.

Вот и вся моя официальная работа. А когда говорят, почему распался Советский Союз, то я точно знаю: из-за формализма. Недалеко от Ералиевской школы в Казахстане соседствовал райком партии и все знали, что работали там три человека, а остальные перекладывали бумаги с места на место. Члена партии нельзя было не только осудить, но и выгнать с работы – это позор для компартии. Одного беднягу переводили на наших глазах с одной работы на другую, но он заваливал все, что ему предлагали. Слышала, как выхоленный армянин из санэпидстанции открыто говорил, что надо постараться здесь вступить в партию, а то на Кавказе это обойдется в тысячу рублей. И это такая великая руководящая сила, которая вела страну, куда? И дорулила до распада страны! И не извиняется до сих пор…

Я иногда говорила моей Сауле, когда она что-то интересное придумает с ребятами в школе:

– Тебе, Сауле, надо поработать в ЦК КПСС, ты бы навела шороха среди стариков!

Молодые люди знают ли, что в эту «элитную» организацию принимали не всех, кто почему-то захочет. Нет, первыми на прием были рабочие, потом крестьяне, а уж потом, если «посчастливиться» принимали интеллигенцию. Мне казались эти правила и им подобные какой-то игрой, которая действует по придуманным правилам, далеким от жизни и настоящей работы. Жалко, конечно, что друзья теперь живут в разных государствах.

Чаще всего вспоминаю Валю в экажевском клубе перед сном на постели из соломы. Экажево – это Ингушетия. Вечером у нас были концерты. За стеной мальчишки. В наше филологическое отделение входил такой же многочисленный чеченский факультет. Нас поселили в сельском клубе. Пели хором, дуэтом, по заявкам. Ждали в основном Валино пение. Она вставала во весь рост и… Ее голосу тесно было только в нашей комнате, его хорошо слышали замершие за дверью мальчишки. Чаще всего Валю не отпускали со «сцены» пока не наслушаются вдоволь. А однажды она заупрямилась: то ли настроения не было, то ли чувствовала себя плохо. Категорически отказалалась петь. У нас быстро отступили, а за дверью ныли:

– Валя, спой! Валя, Валя, да хоть одну песню!

Мольбы продолжались, не давали уснуть. Наконец, студенты за дверью снизили свои просьбы:

– Валя, ну, пожалуйста, хоть две строчки…

Сердитая Валя вскочила и гаркнула в сторону двери для неугомонных слушателей:

« Ой, ты степь широ-о-о-окая, степь раздо-о-о-ольная!»

Плюхнулась на шуршащую подушку и накрылась с головой своим пальтишком.

Успокоились на двух строчках… Да каких!

На практике. В Тазбичах приближался праздник Октября. Надо же что-то приготовить с классом, так правильно думала я. И разучила с мальчишками, их в моем классе шестеро, хорошую песню. Собрались учителя, кое-кто из детей, мои все пришли – как же, готовились, будем выступать. Что-то праздник никак не начинается, директор ходит туда- сюда мимо нас. А мы уже из нижнего класса, в котором так и не был еще замазан глиной потолок из плетня, пришли наверх, ближе к празднику. Надо прорепетировать перед концертом. Нашли место в коридорчике. Я дирижировала, воодушевляя своих ребят, полусидя на краю стола. Мальчишки, стоя или сидя по двое на табуретках, бодро грянули с притопом вместо музыкального сопровождения:

«Главное, ребята, сердцем не стареть,

Песню, что придумали – до конца допеть.

В дальний путь собрались мы,

А в этот край таежный

Только самолетом можно долететь»

Романтика. Мальчишкам нравится. Ни радио, ни ТВ в это горном селе еще не было. Может быть, кто-то из ребят слышал эту песню, спускаясь по выходным в Итум- кале, а кто-то выучил только с моего слуха без голоса. Но получилось хорошо. Нам понравилось. Спели еще раз. И вдруг подходит директор и, скрывая смущение, предлагает мне открыть собрание или как там его… праздник, поздравить с Днем… Я замахала руками:

– Что вы, причем здесь я! Я не умею…

Странно, нашел главную. Я же практикантка… Позже я поняла: неуместно было здесь рядом с тучами отмечать день Великого или не великого Октября, когда-то в конце войны турнувшего (мамино слово) здешних жителей в те места, куда Макар телят не гонял. Но зато мы с мальчишками порадовались, с хорошим настроением исполнив для себя песню романтиков 60х годов. Точно знаю, что ребята запомнят ее навсегда. К новому году я вернусь в институт. И что? Так и останется мой 6 класс без истории и русского языка? И кого пришлют сюда на работу, и приживется ли здесь рядом с облаками тот «кто-то». А мне уже жалко расставаться с этим селом, с детьми, которые приходят из жилищ, невидимых от школы, потому что находятся в разных ущельях гор. Не войду прямо в облако по дороге в школу… Нам прибавили еще один год учебы в институте за эту практику-работу.

Тазбичи. Мысленно я часто там бываю. Интересное, хорошее было то время. Я думала, что буду помнить фамилии моих учеников всегда и не оставила список детей. А теперь не помню фамилию того мальчишечки, который все диктанты и сочинения писал только на пятерки.

Муслим Магомаев. Первый раз я попала на концерт Магомаева случайно. На объявление о концерте не обратила внимание – зачем тратить время на какого-то незнакомого певца. Просто мимоходом увидела в первых рядах актового зала девчонок из нашей немецкой группы и присела с ними отдохнуть от своих бестолковых общественных дел.

Через несколько лет я увидела Магомаева по ТВ с чуть-чуть округлившимися щеками и это мне не понравилось. А в тот вечер стремительно вышел на нашу сцену высокий стройный паренек с тонким красивым мальчишеским лицом. Неожиданно прекрасный мощный голос разлетелся по этажам и моментально привлек столько студентов, что к концу второй песни плотно заполнились все переходы между креслами и, казалось, что ребята уже сидели чуть не на плечах друг друга. Муслим уморил аккомпаниатора, и концерт мог бы окончиться. Но его не отпускали! Заказывали криками из зала все новые и новые песни. Все на свете песни знал этот парень, так что ли? С Смущенно и радостно Магомаев сел за пианино, и концерт продолжался еще целый час.