Колхозные каникулы

Глава 1. Варя

Автобус сдох за три километра до Берёзок.

Не сломался. Не заглох. Не остановился на минутку подумать о смысле жизни. Именно сдох. С хрипом, сизым облаком из-под капота и таким финальным металлическим стуком, будто внутри у него что-то взорвалось.

Водитель, дядька с лицом человека, который видел всё и уже ничему не удивлялся, вылез наружу, поднял капот и долго смотрел внутрь, почёсывая затылок.

Пассажиры тоже высыпали на дорогу. Их было немного: женщина с клетчатой сумкой, дед в кепке, подросток в наушниках и я. Все молча ждали приговора.

– Ну? – спросила женщина.

Водитель закрыл капот.

– Всё.

– Что всё?

– Приехали.

Я посмотрела на дорогу, уходящую между полями, потом на свой чемодан. Большой. Красивый. С колёсиками, которые идеально катались по плитке вокзала, по гладкому полу аэропорта, по московскому тротуару возле дома. Но сейчас перед ним лежала не городская жизнь, а просёлочная дорога с лужами, пылью, ямами и комьями глины.

Теперь он смотрелся просто нелепо.

– До Берёзок далеко? – спросила я, хотя уже подозревала ответ.

Дед в кепке повернулся ко мне, прищурился и бодро сказал:

– Да тут рукой подать. – Я обрадовалась ровно на секунду, пока он не добавил: – Километра три.

Я медленно выдохнула. Три километра с чемоданом, сумкой через плечо и пакетом с подарками для бабушки Зины. Три километра по дороге, которую явно строили люди, обиженные на человечество.

Прекрасно! Просто офигительно!

Я достала телефон. Связь показала одну палочку, потом подрыгалась и исчезла вовсе.

– Капец, – сказала я вслух.

Женщина с клетчатой сумкой сочувственно посмотрела на мои белые кеды.

– Дочка, ты бы их сняла, что ли.

Идти босиком ради спасения обуви? Нет уж. Ноги мне дороже каких-то там кед.

Я пошла вперёд так уверенно, будто родилась на этой дороге и лично знала каждую кочку. Ещё минуты две надеялась, что сейчас произойдёт чудо: автобус оживёт, рядом притормозит такси, бабушка каким-то образом узнает о моей беде и пришлёт спасательную бригаду с лошадьми, пирожками и переносным интернетом.

Ничего не произошло.

Только ветер прошёлся по полю, пахнул травой, пылью, тёплым железом и чем-то таким летним, забытым, отчего внутри приятно затрепетало, будто я не просто приехала в деревню, а вернулась в беззаботное, счастливое детство.

Я потянула чемодан, он не поехал. Я дёрнула сильнее.

Чемодан жалобно скрипнул и всё-таки двинулся за мной, подпрыгивая на каждой ямке. Через десять минут я уже ненавидела его. Через пятнадцать – себя. Через двадцать – всех производителей красивых чемоданов, которые никогда не тестировали свои колёсики на сельской дороге после дождя.

Солнце пекло в макушку. Волосы липли к шее. Пакет бил по бедру. Где-то в траве стрекотали кузнечики так громко, будто обсуждали моё унижение всем коллективом.

– Ничего, Варвара, – пробормотала я. – Ты взрослая женщина. Ты справишься. Ты пережила защиту диплома, ремонт в квартире и бывшего жениха с мамой-адвокатом. Три километра тебя не убьют.

На слове "не убьют" колесо чемодана попало в густую глиняную колею и село там намертво.

Я остановилась. Чемодан тоже. Мы смотрели друг на друга. Ну, точнее, я смотрела на него. Он просто стоял.

– Только попробуй, – предупредила я. – Я тебя выброшу на помойку!

Потянула ручку – не помогло. Поставила пакет на землю, упёрлась ногой в край чемодана и дёрнула уже по-настоящему.

Колесо хлюпнуло, чемодан накренился. Я потеряла равновесие, нелепо взмахнула рукой и едва не села прямо в эту самую колею.

– Да чтоб тебя!

И именно в этот момент за спиной послышался низкий, тяжёлый рокот. Я обернулась. По дороге медленно приближался трактор.

Большой. Синий. Пыльный. Важный.

"По полям, по полям. Синий трактор едет к нам..." – заиграло у меня в голове.

За рулём сидел мужчина. Темноволосый, широкоплечий, в выгоревшей рубашке с закатанными рукавами. Лицо загорелое, спокойное до раздражения. Он смотрел вперёд так, будто уже заранее знал: сейчас придётся остановиться, потому что городская идиотка не в состоянии победить свой чемодан.

Трактор действительно затормозил рядом. Мужчина заглушил двигатель, спрыгнул на землю, подошёл ко мне и без приветствия посмотрел на чемодан. Потом на меня. Потом снова на чемодан.

– Застрял, – сообщил он.

Я моргнула.

– Правда? А я думала, он решил тут пустить корни.

Мужчина не улыбнулся. Вообще. Даже уголком губ.

Он просто наклонился, взял чемодан за боковую ручку и выдернул его из грязи одним движением. Без усилия. Будто там был не мой неподъёмный багаж на всё лето, а коробка с ватой.

Я почувствовала себя ещё глупее и беспомощнее.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что.

Он поставил чемодан на более сухое место, вытер ладонь о штаны и повернулся к трактору.

И всё?

Ни "вы откуда", ни "вам помочь", ни "до деревни подвезти", ни хотя бы "живая?". Просто пришёл, выдернул, ушёл.

– Подождите! – не выдержала я.

Он остановился.

– Вы в Берёзки едете?

– В них.

– А можно… – я посмотрела на трактор. На высокую кабину. На своё платье. На кеды, уже не белые. – Можно с вами?

Он секунду молчал. Очень долгую секунду. Настолько долгую, что я успела пожалеть, что спросила.

Потом кивнул:

– Садитесь.

И снова ни одной лишней эмоции.

Подъём в кабину оказался отдельным испытанием. Я полезла первой, стараясь не думать, как выгляжу со стороны. Мужчина без слов подал мне сумку, потом чемодан пристроил сзади, закрепил какой-то верёвкой и сам сел за руль.

Трактор тронулся так резко, словно его ужалили в задницу. Меня швырнуло в сторону, и я, потеряв равновесие, впечаталась в твёрдую, нагретую солнцем грудь мужчины. Мои пальцы сами собой вцепились в его плечи – инстинктивно, отчаянно, как в последнюю спасательную опору.

На секунду я зависла. Пропали звуки, исчезла дорога, исчез даже этот проклятый чемодан, который я тащила через пол-области. Остался только он. Тепло его тела, просачивающееся сквозь тонкую ткань рубашки, и запах. Господи, этот запах…

Глава 2. Варя

Я не знала, что мужчина может так пахнуть. Не парфюмом, не дезодорантом из рекламы. Чистым, резким, терпким ароматом пота, смешанного с соляркой, гелем для душа, нагретым металлом и свежей травой. В нём было что-то первобытное, вызывающее головокружение. Я поняла, что с трудом дышу.

Под моими пальцами напряглись мышцы его плеч. Каменные, рельефные, будто выточенные скульптором. И сердцебиение...

Его сердце билось тяжело, медленно, уверенно, как тот самый трактор, на котором мы ехали. Я ощущала вибрацию, идущую от его грудной клетки, и она отзывалась во мне странным, запретным эхом. Моё собственное сердце, словно в ответ, пропустило удар.

Я отскочила от тракториста, будто меня обожгло. Щёки горели огнём. Я чувствовала, как краска заливает лицо, шею, даже кончики ушей. Это было унизительно. Я – взрослая, красивая женщина, привыкшая к мужскому вниманию, – и вдруг веду себя как перепуганная школьница на первом свидании.

– Извините, – выдохнула я, но голос предательски дрогнул. – Я не удержалась.

Он ничего не сказал. Просто переключил передачу, и трактор снова дёрнулся, но теперь я была готова. Я вцепилась в поручень над головой, стараясь не смотреть на него. Но краем глаза всё равно видела.

Его профиль. Острый подбородок, скулы, на которых играла тень от низкого солнца. Короткий ёжик волос, влажный от пота на затылке. Руки, сжимающие руль, – широкие, сильные, с тёмными прожилками вен, которые вздувались при каждом движении. Рабочие руки. И в этих руках была какая-то пугающая, завораживающая красота.

Я поймала себя на том, что разглядываю его как произведение искусства. И тут же одёрнула себя. Варя, твою мать, ты что, заинтересовалась каким-то трактористом? Ты вообще в своём уме?

Но внутри меня что-то трепетало. Бабочки. Нет, не так. Шмели. Огромные, наглые шмели, которые бились о рёбра изнутри, требуя свободы. Я зажмурилась, прикусила губу, пытаясь сосредоточиться на дороге.

Его молчание действовало на меня странно. В Москве мужчины болтали без умолку – о себе, о проектах, о деньгах, о своих амбициях. Они пытались заполнить тишину словами, чтобы не показаться скучными. А этот экземпляр молчал. И в его молчании было больше содержания, чем в любых монологах моих столичных знакомых. Оно давило, интриговало, заставляло додумывать, дорисовывать.

Он казался цельным, монолитным, без трещин. Уверенным в себе и невероятно мужественным.

Тряска не прекращалась. Трактор подпрыгивал на кочках, и каждый раз меня бросало то в одну сторону, то в другую. Я ловила себя на том, что пытаюсь угадать, когда будет очередной толчок, чтобы случайно не коснуться его снова. И одновременно ждала этого. Мне хотелось вжаться в этого мужика ещё раз, почувствовать его дыхание на своей коже, увидеть, как расширятся его зрачки.

Но он даже не взглянул на меня. Сидел как истукан, глядя вперёд. И это бесило. Почему? Почему он не смотрит на меня? Я привыкла, что мужчины оглядываются на мои ноги, на мою грудь, на мои волосы. А этот просто...

Едет.

У меня просто давно не было мужчины. Очень давно. Вот я уже и на колхозников бросаюсь.

– Вам не жарко? – спросила я, нарушая тишину.

Он повернул голову, и впервые наши взгляды встретились. Серые глаза стального оттенка, холодные, как осеннее небо. Но в глубине плескалось что-то тёплое, почти золотистое. Я моргнула, и мне показалось, что он чуть прищурился.

– Жарко, – ответил он односложно. – Но я привык.

И снова отвернулся. А я почувствовала себя маленькой, глупой, суетливой. Мои слова, моя попытка завязать диалог – всё это казалось фальшивым рядом с ним. Он не нуждался в пустых разговорах. Он просто делал своё дело. Вёз меня, помогал мне, потому что так надо. И ничего не ждал взамен.

Потом я всё же решила проявить воспитанность.

– Я Варя.

– Александр.

И всё.

Я подождала продолжения. Его не было.

– Очень приятно, – сказала я с нажимом.

– Угу.

Я повернулась к нему.

– Вы всегда такой разговорчивый?

– Нет.

Я прикусила щёку, чтобы не фыркнуть.

Перед нами тянулась дорога. По обеим сторонам стояли поля, высокие, золотистые, живые. Где-то далеко темнела полоска леса. Над ней висели большие облака. Красивые, конечно. Невыносимо красивые. Такие, что хотелось достать телефон и снять, но настроения не было, да и трясло нас так, что фотография вышла бы в жанре "последние секунды перед аварией".

– Я к бабушке приехала, – зачем-то сказала я. – К Зинаиде Павловне Антипиной.

Александр, наконец, повернул голову.

– К бабе Зине?

– Она моя бабушка.

– Ясно.

– Я давно здесь не была, – сказала я тише.

– Это заметно.

– По чему?

Он скользнул взглядом по моему чемодану.

– По багажу.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но не нашла, что ответить. Потому что он был прав. Никто в здравом уме не приезжает в деревню с чемоданом на колёсиках цвета "пыльная роза". Особенно если до деревни нужно добираться по дороге, где роза моментально становится грязной картошкой.

Берёзки показались неожиданно. Сначала водонапорная башня и труба школьной кочегарки, затем крыши, низкие заборы. Потом старый магазин с облупившейся вывеской. У колонки стояли две женщины и сразу повернули головы в нашу сторону. Одна даже прищурилась, как снайпер.

Я внутренне подобралась.

Да, началось.

Александр остановил трактор возле знакомого дома с голубыми ставнями. Когда-то они казались мне яркими, почти сказочными. Сейчас краска облупилась, калитка покосилась, но палисадник был ухоженный: бархатцы, мальвы, укроп зонтиками и старый куст сирени у окна.

– Приехали, – сказал мужчина, не глядя на меня, но вылез из трактора, чтобы помочь мне спуститься тоже.

Он подал мне руку, и я вцепилась в неё, чтобы не дай бог не сорваться вниз и снова не попасть в его объятия. У меня получилось. Я слезла с трактора, чувствуя, как дрожат ноги.

На улицу вышла бабушка.

Маленькая, сухонькая, в цветастом платке.

– Варенька! – крикнула она.

И я вдруг перестала злиться. На автобус, чемодан, дорогу, жару, Александра с его молчанием. Всё отступило. Я почти побежала к ней.

Бабушка пахла пирогами, мятой и домом. Обняла крепко, по-настоящему, прижала к себе, будто проверяла, вся ли я доехала.

– Худющая стала, – сказала она мне в плечо. – В городе вас там вообще кормят?

– Кормят, бабуль.

– Здрасьти, баба Зина! – пробасил рядом Александр.

Он тем временем снял мой чемодан, поставил у калитки и уже собирался уходить.

– Саша! – позвала бабушка. Он остановился. – Спасибо, что Вареньку довёз.

– Да, пустяки.

– Зайдёшь? Пирог с капустой.

– Не могу. Илья один.

При имени "Илья" бабушка как-то хитро прищурилась.

– Опять один?

– Пётр Егорович с ним.

– Значит, точно один, – хмыкнула она.

Александр впервые за всё это время едва заметно улыбнулся, но я увидела. Оказывается, умеет.

– До свидания, – сказала я.

Он посмотрел на меня.

– Бывайте!

Трактор снова зарокотал и покатил по улице. Я проводила его взглядом.

– Грубиян, – вырвалось у меня.

Бабушка засмеялась.

– Саша-то?

– А кто ещё? Он за всю дорогу сказал слов десять.

– Значит, ты ему понравилась.

– Что?

– Если б не понравилась, сказал бы пять.

– Бабушка!

– А что бабушка? Я его меру знаю.

Она подхватила мой пакет, оставив мне чемодан, и пошла к дому. Я потащила багаж следом, уже по утоптанной дорожке, и почувствовала, как странно сжимается сердце.

Глава 3. Варя

В домике всё было почти как раньше.

Половики на полу. Белые занавески. Икона в углу. Часы с кукушкой, которые всегда спешили ровно на семнадцать минут. Дедушка когда-то сказал, что это «наша собственная временная зона», и с тех пор никто не переставлял. Кухня, где пахло капустным пирогом, жареным луком и свежим хлебом. На столе уже стояла тарелка с огурцами – пупырчатыми, пахнущими укропом, – миска деревенской сметаны, такой густой, что её можно было резать ножом, чайник в цветочек и банка малинового варенья, которое бабушка варила ещё прошлым летом. Я помнила вкус этого варенья с детства: оно было кисло-сладким, с целыми ягодами, и от него немного першило в горле.

Это как зайти в машину времени.

– Садись, – приказала бабушка. – Потом вещи разберёшь.

– Ба, я не голодная.

– Это ты в городе не голодная. А у меня все всегда голодные. Ясно?

– Ага.

Я села на табуретку, которая подозрительно скрипнула. Через пять минут передо мной лежали два куска пирога, и я ела так, будто не завтракала вообще никогда в жизни. Хотя завтракала. Овсянкой. С чиа. И с мёдом. Полезно, черт возьми, и абсолютно безвкусно. А здесь…

Пирог хрустел корочкой, начинка таяла во рту, смешиваясь со сметаной, и я поймала себя на том, что чавкаю. Чавкаю как ребёнок, которому плевать на этикет. Бабушкин пирог каким-то образом отключал совесть, здравый смысл и все правила приличия, которые я так старательно вколачивала в себя долгие годы.

Я ела как голодная дворовая псина. Ещё не хватало облизать тарелку. Да пофиг вообще. Облизала.

Бабушка сидела напротив, смотрела на меня внимательно. Так, словно сканировала каждую морщинку на моём лице, каждую трещинку в моей городской броне. Её глаза – выцветшие, голубые, как небо после дождя – видели больше, чем мне хотелось показывать.

– Надолго приехала?

– До конца лета. Ну, или пока не выгонишь.

– Хорошо.

Я замерла. В этом «хорошо» было столько всего. И принятие, и благодарность, и, кажется, облегчение. Бабушка перевела дух, и я это услышала.

– Мама сказала, тебе помочь надо?

– Мне не помощь нужна, мне просто человек в доме нужен.

Я опустила взгляд в чашку. Чай был тёплым, с мятой и мёдом, и горьковатый вкус почему-то застревал в горле. Вот это было уже сложнее. Человек в доме. Не сиделка, не помощница, не «ну я же для тебя стараюсь». А просто человек. Живой. Который будет рядом.

После смерти деда бабушка осталась одна. Мы звонили ей, присылали деньги, уговаривали переехать в город. Она отказывалась. Говорила: «Куда я от своего дома? Здесь каждая доска помнит деда, здесь я его чувствую». А я всё откладывала приезд. Учёба, работа, отношения, расставание, снова работа. Всегда находились причины. Важные. Уважительные. Которые на самом деле были просто страхом. Страхом увидеть, как она постарела. Страхом осознать, что никто не вечен.

Теперь я сидела на её кухне и понимала: причины были фиговыми отмазками. Вообще ни разу не уважительными. Просто я была эгоистичной дурой, которая пряталась за небоскрёбами и дедлайнами.

– Я буду рядом, – сказала я. – Можешь на меня рассчитывать во всём.

– Знаю, – спокойно ответила бабушка и подвинула ко мне варенье. – Ешь.

Я полезла в банку, выловила ягоду, и она растаяла на языке, оставляя привкус детства и внезапного стыда. Чтобы сбежать от неприятных мыслей и не разреветься прямо в чай, я спросила:

– А кто такой Александр?

Бабушка оживилась подозрительно быстро.

– Морозов. Через два дома живёт. Отец-одиночка. Сын у него Илья, осенью в первый класс идёт.

– Почему одиночка? Где мать его сына?

– Померла когда Илюшке года два было. Ох, царство ей небесное! – бабушка перекрестилась. – С тех пор Саша всё один, да один. Хозяйство держит, технику чинит, людям помогает. Мужик хороший.

– Очень молчаливый хороший мужик.

– А тебе какого надо? Балабола как радио? — бабушка фыркнула, отрезая ещё кусок пирога. — Словами больше дел не сделаешь. Сашка руками работает, а не языком.

– Я его совсем не помню. Он местный?

– Местный, конечно. Саша постарше тебя будет, наверное, поэтому не запомнился.

После обеда я разобрала вещи в маленькой комнате, где когда-то спала летом. Кровать у окна, старый шкаф, вышитая салфетка на тумбочке. На стене всё ещё висел мой детский рисунок: кривой дом, солнце с ресницами и огромная корова, похожая на автобус с ногами. Я засмеялась, увидев его, и почему-то захотелось плакать.

К вечеру жара спала. Небо стало оранжевым, потом фиолетовым, и на горизонте зажглась первая звезда. Я вышла во двор, вдохнула полной грудью. Пахло зеленью, влажной землёй и, кажется, коровьим навозом. Экзотика, блин. Дышать этим воздухом было странно: он не пах выхлопными газами и асфальтом. Он был живым и навязчивым, как пьяный сосед, который лезет обниматься.

Бабушка поливала грядки, ловко управляясь с лейкой. Пластиковая, видавшая виды, с отломанным носиком, который она заклеила синей изолентой.

– Баб, тебе помочь?

– Завтра поможешь. Сегодня осваивайся. Ещё наработаешься, – сказала она, и в голосе послышалась ехидная нотка.

Я прошлась по двору. Куры подозрительно косились на меня. Наверное, чуяли чужачку. Одна рыжая, с особенно наглым видом, даже попыталась клюнуть мою ногу. Я отпрыгнула.

– Эй! Я здесь главная, понятно?!

Кура сделала вид, что не поняла. Ушла нагло, виляя задом. Деревенские куры – суровые тётки, им плевать на московский статус.

Рыжий кот сидел на заборе и делал вид, что меня не видит в упор. Я попыталась подойти, протянула руку, он фыркнул, спрыгнул и исчез в крапиве с такой скоростью, будто за ним гнались демоны.

Несколько дней я релаксировала. Ела, спала, читала, выполняла нехитрые бабушкины поручения. А по вечерам я ходила за сарай встречать закат. Там росла старая яблоня. Толстый ствол, раскидистые ветки, зелёные яблоки ещё маленькие, крепкие и, наверное, кислые до невозможности. Я подошла, тронула кору – шершавую, тёплую. Под ней билась жизнь, и я чувствовала это кончиками пальцев. Огромное дерево, посаженное дедушкой, когда меня ещё не было на свете. Оно пережило засухи, морозы, ураганы и его самого. А теперь стояло, раскинув ветви, и давало тень всему двору.

Красиво. Почему я раньше этого не замечала? Почему мне казалось, что здесь скучно?

Я только подумала, что в деревне вечером можно словить дзен, как вдруг над моей головой раздался пронзительный детский вопль, от которого у меня чуть сердце не выскочило из груди.

– А-а-а! Снимите меня-я-я! Я больше не могу-у-у!

Голос был отчаянным, визгливым, и в нём слышалась такая искренняя паника, что я мгновенно забыла про всё на свете. Задрав голову на ветке я увидела висящего мальчишку лет шести-семи. Светлые, выгоревшие на солнце волосы торчали во все стороны, веснушчатый, в футболке с супергероем, которая задралась до пупка. Он вцепился в ветку руками и ногами, как маленький уставший паучок. Лицо красное, на щеках разводы от слёз, нос шмыгает.

– Тётенька! Спасите меня! Я слезть боюсь!

Я перевела взгляд на дерево. Высота была приличной – метра три, не меньше. Ветка, на которой он сидел, тонкая, подозрительно скрипела, и я поняла: если не вмешаться, он свалится. Прямо на забор. Или на бабушкины грядки. Судя по панике в его глазах, вариант «слезть самому» он уже исключил.

Боже, детство, ты где? Я лазала по деревьям в десять лет, а сейчас, кажется, забыла, как это делать. Но что-то явно нужно было делать. Причём срочно.

– Держись! – крикнула я мальчику. – Я сейчас!

Глава 4. Саша

В пять утра казалось, что деревня ещё спит. На самом деле нет.

Деревня никогда не спала по-настоящему. В ней кто-то всегда скрипел калиткой, кашлял, хлопал дверью сарая, орал петухом не вовремя или заводил старый мотоцикл, собираясь на покос.

Я привык вставать раньше всех. Пока Илья спал, пока дом молчал, пока солнце только собиралось выкатываться из-за лесополосы, я успевал сделать половину того, чего потом всё равно оказывалось недостаточно. В деревне работа никогда не заканчивается. То одно, то другое.

На кухне было прохладно. Я налил воды в чайник, поставил на плиту, нарезал хлеб, достал из холодильника яйца. Кот Мурзик тут же нарисовался у ног, сел и посмотрел на меня так, будто я не кормил его вечность.

– Отстань, – сказал я.

Не тут-то было. Кошак упал на спину, изображая голодный обморок. Пришлось кинуть ему кусок варёной курицы из вчерашнего супа. Он презрительно понюхал, но всё же съел. С таким видом, будто его вынудили опуститься до крайности.

Из комнаты донёсся сонный голос:

– Пап…

Я замер.

– Чего?

– Можно я сегодня в садик не пойду?

– Сынок, ты уже год как не ходишь в садик.

Пауза.

– Тогда вообще хорошо.

Я рассмеялся себе под нос и разбил яйца на сковородку. Илья появился через несколько минут. В футболке задом наперёд, волосы торчали, на щеке отпечатался шов подушки. Босой, худой, лохматый, с лицом великого мученика.

– Что на завтрак? – спросил он, забираясь на табурет. – Яйца надоели, пап.

– Ешь, если хочешь быть сильным.

Он посмотрел в тарелку.

– Опять... У нормальных детей хлопья с молоком.

– Нормальным детям белок нужен, чтобы расти.

– Только белок? Желток можно не есть?

– Ешь, Илья, это полезно.

– Говоришь, как баба Зина, – буркнул сын, но взял в руку вилку.

Я поставил перед ним кружку молока и сел напротив.

– Договоришься, пойдёшь к ней жить. Она тебя кашей накормит. Манной.

Илья вздрогнул. Манку он ненавидел всей душой. Как и я. На то мы и родственники.

– Яйца очень вкусные. Спасибо, пап.

– Если всё съешь, куплю сегодня хлопья, – сжалился я над сыном.

– Большую пачку? Шоколадные? – с надеждой спросил он.

– Да.

Илья оживился и принялся работать вилкой быстрее.

Вот так мы и жили. Я, сын, кот с характером районного начальника, хозяйство, техника и вечное ощущение, что я ничего не успеваю, потому что сутки почему-то короче, чем должны быть.

После завтрака Илья остался под присмотром моего отца. Пётр Егорович пришёл в семь, как всегда. Без стука, с газетой под мышкой и банкой смородинового варенья.

– Галька соседка передала, – сказал он.

Папа "мутил" с этой Галькой уже много лет. С тех пор как мама умерла. Но отнекивался, как будто я слепой и вся деревня тоже.

– Она тебе передала или ты сам взял? – подколол я его.

– Не твоё дело.

Отец прошёл в дом, глянул на Илью.

– Опять футболка неправильно.

– Так сейчас модно, – буркнул сын, но футболку переодел.

– Будешь убегать от меня сегодня, крапивой отхожу!

– Илья, слушайся деда, или я сам тебя крапивой отхожу! – пригрозил я сыну, зная его дурацкую привычку сбегать и попадать во всякие переделки.

Ходить в детский сад сын наотрез отказался, а кроме деда присмотреть за ним было некому. Скорее бы он уже в школу пошёл, что ли.