Хранитель лабиринта и пленница белой комнаты

ГЛАВА 4. МЕТРО

Гор привел нас к заброшенному общественному туалету, расположенному в торце торгового центра. Этот туалет закрыли железными дверями почти двадцать лет назад, и уже даже старожилы забыли, что он там когда-то находился. Приезжающая в университет учиться молодежь этого факта, в принципе, никогда и не знала, зато видела загадочные железные двери. А там, где появляется неизвестность, Лабиринт соединяется с Поверхностью, рождая промежуточный этаж – Цоколь.

Мы иногда обнаруживаем его во снах. Комнаты, которых никогда не существовало в квартирах, или тайные проходы в шкафах – это все влияние Цоколя. Иногда такие образы становятся общими для множества людей, и если говорить о Городке, то его жители видели в своих снах метро, потому что они всегда мечтали о нем. Мечта встретилась с таинственными дверями, и сон поместил станцию метрополитена в заброшенном туалете торгового центра. Этот факт мог бы рассыпаться горстью плоских шуток, но нам было не до смеха. Напряжение достигло такого уровня, что любая шутка могла вызвать не смех, а кровоизлияние от выстрела в голову.

Я открыл железные двери, и мы молча вошли в вестибюль метро, всем своим нутром напоминавший старый туалет. Ядовитые ярко-желтые лампы, свисавшие на самых дешевых пластмассовых плафонах, освещали старый белый кафель, пропитавшийся желтоватым налетом извести. Хуже этого вида здесь была только вонь туалета. К счастью, около турникетов запах рельсов начинал перебивать аромат унитазов.

Мы остановились около эскалатора, спускающегося в темноту подземной станции, – внизу лампы почему-то не горели. Вместо света по ступенькам поднимался холодный, морозный ветер. Он обволакивал мокрое от дождя тело, вынуждая своими ледяными прикосновениями отойти подальше от спуска, что я и сделал. Навстречу ветру Рене отправил разведчиков, и мы стали ждать их возвращения. Алексей Георгиевич нашел в этом повод для назойливых уколов и спросил:

– А тебя почему не берут в разведку?

Такие бессмысленные вопросы любят задавать юношам старики, считающие себя умудренными опытом мудрецами. Они знают, как правильно, и когда этого правильного не видят, пытаются спровоцировать молодежь на признание ошибок и активные действия по их исправлению, но провоцируют только сопротивление.

– Я и не просил, – ответил я.

– Разведчик – это самая достойная должность в армии! – возвышенно заявил Алексей Георгиевич.

– Поэтому ты пошел в штаб? – спросил я.

– Я-то просил взять меня в разведчики, но меня не взяли. А ты просил?

– Просят милостыню в церкви, а треплют языком на ярмарке. В армии нет места ни тому, ни другому, – пресек нашу перебранку Рене.

Он зажег сигарету и начал курить. Его раздражали все выпады Алексея Георгиевича в мой адрес – для него они были оскорблениями всего братства. Еще больше его раздражало, что я не мог на эти выпады достойно ответить. Рене сомневался в моей способности быть главой клана. Не лидером, нет, лидером Рене считал себя, и это право уступать мне он не собирался. Он сомневался в моей способности быть главой клана хотя бы номинально. И это заставляло нервничать уже меня.

Когда вернулись разведчики, они стали жестами что-то объяснять Рене, отчего стало понятно, что не все в порядке на нашем пути. Мои опасения подтвердились, когда лидер клана повернулся и перевел доклад:

– Парни! Внизу – ледяная зажигалка. Если рванет – сожжет всех. Если не рванет – заморозит. Мы можем попробовать отправить ее в Бездну, но никто нам не выпишет индульгенции с обещанием Рая. А можно не лезть в берлогу к медведю и пойти другим путем, но тогда мы потеряем время. Решай, парень, как поступить: рискнуть душами или пожертвовать временем. Это теперь твоя прерогатива принимать такие решения.

Нежданное бремя… Рене мог принять решение, я – нет. Я и ожидал, что он закончит речь решением, которому мы последуем. Я вообще не понимал, о чем идет речь, чтобы можно было сделать хоть сколь-нибудь осознанный выбор между альтернативами.

– Что такое зажигалка? – спросил я.

– Это огненная душа, покрытая ледяным доспехом. Она утоляет свой голод, выжигая добычу пламенем, – ответил мертвец.

Описанный Рене образ был мне знаком. От него я бежал из дома, чтобы потом заключить сделку с Патрицио и проникнуть в запретные этажи Лаборатории. Преследовавший меня страх вернулся, но теперь он совсем не казался страшным, напротив, он радовал, а не пугал.

– Кажется, я знаю Дочь ледяных объятий, ждущую внизу. Я знал ее при жизни, я освободил ее после смерти, и я не рискнул рассказать ей о ее собственной смерти. Она искала свое тело, и я отправил ее спросить об этом нашего общего друга, которого она убила от шока или от голода. Между нами нет вражды, и я думаю, что мы можем спуститься вниз и попросить ее пропустить нас, – сказал я.

– Ты забываешь, что после смерти люди меняются. Твой лучший друг чуть тебя не съел, и теперь ты хочешь допустить ту же ошибку? – возразил Рене.

– Иногда одинаковые поступки приводят к разным результатам. Если у меня ничего не получится, то ты убьешь ее. Моих друзей ты убивать научился. Но даже ты согласишься, что если получится договориться, то это будет лучший результат из возможных, – заключил я.

Рене выбросил недокуренную сигарету на кафельный пол и ответил:

– Если начнется драка, то мы будем в худшем положении, чем при неожиданном нападении.

Справедливое замечание, но я возразил:

– Я уже заметил, что вы привыкли решать проблемы нападениями. Да, среди мертвецов сложно найти друзей! И именно поэтому мы не будем пренебрегать возможностью подружиться. Мы поступим так, как говорю я.

Алексей Георгиевич недовольно фыркнул, а Рене слегка и на мгновение, но все же улыбнулся. У меня стало складываться впечатление, что незаметной мимикой и случайно брошенными фразами он показывал мне, каких поступков ждет от вождя клана. Как бы то ни было, Рене перестал спорить.

Эскалатор повез нас на встречу с пришельцем из прошлой жизни. С момента гибели Кристины прошло полгода, и смерть могла изуродовать ее душу до неузнаваемости, но я находился в необъяснимой уверенности, что она будет рада встрече. Мы оба застряли на границе миров и могли слышать друг друга так же, как слышали обоюдные желания, страхи и надежды в момент нашего знакомства. Я видел, как люди теряли человечность вместе с жизнью, но Кристина не могла полностью превратиться в застывшего мертвеца. В конце концов, под ее ледяной оболочкой горело пламенное сердце. Нужно только пробиться через лед и мороз, отделявшие меня от него, как в переносном, так и в буквальном смысле. Зима сковала станцию метрополитена.

Я и сам покрывался коркой льда – чем ниже мы спускались на эскалаторе, тем холоднее становилось. Почувствовав отметку в ноль градусов, мокрая одежда решила замерзнуть, отчего нежная кожа покрылась пупырышками, а слабые мышцы задрожали от ледяного покалывания. Я старался держать спину прямо и не скукоживаться в дрожащий комок, но трезво оценивая свою стойкость, я желал найти Дочь ледяных объятий и договориться с ней о дружбе до того, как упаду застывшей статуей на пол.

Нижняя станция, погруженная в тишину и сугробы, скрывала в своей темноте Кристину. Я осторожно ступал по скрипящему инею, ожидая оклика девушки, но она молчала. Тогда я вытащил меч из ножен, чтобы пламя клинка осветило помещение.

Свет разогнал темноту и дотянулся своими лучами до Дочери ледяных объятий, сидевшей на ледяной скамье посередине станции. Я увидел в ней сразу двух человек: бледного, покрытого саваном голубого инея мертвеца и юную ученую, мечтавшую менять мир.

Кристина внимательно смотрела на меня и, так же, как и я, пыталась понять, кем я стал. Она заговорила первой:

– Я рада, что ты пришел. Я ждала тебя. Мне сказали, что я встречу тебя здесь, – и вот мы встретились.

Я оказался прав насчет Кристины: она пропустит нас. Я улыбнулся и посмотрел на Рене, но его суровое лицо не разделяло моей радости. Железный голос брата спросил:

– Леди! Кто же оказался столь любезен и прозорлив, что посоветовал тебе ждать нас здесь в тот момент, когда мы и сами не знали, что придем сюда?

– Те, кто хотят возвращения мертвых из плена смерти, – ответила девушка.

– Язычники? – уточнил Рене.

– Да, – подтвердила Кристина.

Я сжал зубы и веки; моя рука опустилась, и меч со звоном ударился о ледяной пол. Цепляясь за надежду, я сказал:

– Я рад тебя видеть, Кристина. Рад, что ты нашла себя и снова улыбаешься. Вот только… язычники… Какое отношение к тебе имеют язычники?

Девушка отвела взгляд в сторону пола, подыскивая слова для ответа. Ее глаза бегали, не находя его, и тогда Кристина подскочила со скамейки, чтобы подойти ко мне. Ее шаги сопровождал ее голос:

– Давай не сейчас… Лучше обними меня, мне не хватало твоего…

Девушка протягивала ко мне руку, но я испугался того, насколько опасно близким стало расстояние между нами, и поднял перед Дочерью ледяных объятий меч.

– …Тепла, – завершила Кристина фразу, растерянно остановившись в нескольких шагах от лезвия.

Я постарался найти слова, чтобы сгладить обиду и сказал:

– Не обижайся: Лабиринт научил меня опасаться даже друзей. А язычники далеко не мои друзья.

Я не ждал, что эти слова оправдают мой поступок, но они подействовали. Кристина легко улыбнулась и произнесла:

– Я знаю. Они говорили мне, что ты хочешь помешать им. Я пообещала им, что не пропущу тебя и…

За мной раздались звуки взведенного оружия. Рене наверняка уже отдавал жестами приказы клану занимать позицию для атаки. Не поворачивая головы, я показал ладонью, чтобы они не спешили, но Кристина уже испугалась: ее улыбка исчезла, а встревоженные глаза перебегали с одного мужчину на другого. Она закончила зависшую фразу потухшим голосом:

– …И смогу убедить тебя присоединиться к нам…

– Ты хоть понимаешь, чего они хотят?! – воскликнул я.

– Да. Они хотят освободить мертвых из заточения. Немногие успеют вырваться на Поверхность, но кто-то успеет. Они больше не будут испытывать тех страданий, которые испытала я, когда спустилась в Лабиринт. Разве ты не хочешь, чтобы тебя вновь обняла твоя бабушка или дедушка? Или чтобы нелепо погибшие друзья, Дима… и другие, сели напротив и болтали с тобой всю ночь напролет? Разве это справедливо, чтобы близкие к нашим душам люди продолжали страдать? – говорила Кристина, прижимая ладонь к сердцу, набиравшему силу. Если так пойдет дальше, слабый огонек внутри Дочери ледяных объятий взорвется испепеляющим пламенем.

– Парень! Она не понимает, что несет. Пора заканчивать этот разговор, – давил Рене.

– Дай нам время поговорить! – криком сорвался я на брата клана.

«Лишь бы Рене не сорвался и не убил Кристину», – подумал я.

Мысль прозвучала слишком громко и заставила Кристину сделать испуганный шаг назад. Но она подействовала и на Рене.

– Можете говорить сколько угодно. Пока не придет поезд, – сказал он.

– Четыре минуты сорок секунд, – обозначил Гор время до этого события.

Мало. Я успевал бросить всего несколько фраз, способных убедить Кристину пропустить нас.

– Кристина, мертвые в Лабиринте – монстры, которым нет места среди живых! – заявил я. Такие фразы кричат от отчаянья, они не действует, и она не подействовала.

– Такие же люди, как я или ты. Я тоже монстр? – уверенно и даже вызывающе возразила Кристина.

– Ты хоть понимаешь, что мертвые должны убивать живых, чтобы просто существовать? – настаивал я.

– Я это понимаю, почему не понимаешь ты?! Никого не нужно убивать! Мы можем делиться своей жизнью, своей кровью с другими! Неужели ты бы отказался пожертвовать частичкой своей жизни ради жизни близкого тебе человека?!

Девушка прижимала ладони к груди, пылавшим алым пламенем. Сердце жаждало взорваться и спалить нас, но Кристина его еще удерживала.

– Парень, ты бы отошел за колонну! – предложил Рене.

Его голос звучал издалека, значит, сам он уже отошел, а убийцы встали на позиции, готовые открыть огонь на поражение. Но если они сделают это сейчас, то Дочь ледяных объятий взорвется и сожжет своим пламенем смерти меня. Поэтому-то они и хотели, чтобы я укрылся от огня.

Они торопились – еще можно было все уладить миром. Вместо побега я опустил меч и сделал несколько шагов навстречу Дочери ледяных объятий, остановившись на расстоянии вытянутых рук. Кристина разжала плечи и опустила ладони. Пламя в ее груди стало чуть слабее.

– Одного мертвого, может, и получится насытить, но не миллиарды! Ты совсем не видела Лабиринта – в день твоей смерти я выпустил тебя на Поверхность. Может быть, ты говорила со своим отцом? Очень сомневаюсь.

– Причем тут мой отец? – растерялась Кристина.

– А ты не задавалась вопросом, что он увидел в Лабиринте такого, после чего бросил семью, призвание и сбежал в церковь? Может быть, ты спросишь его о своей идее выпустить в наш мир страхи, от которых он сбегал всю жизнь?

– Я хотела бы спросить его! Хотела бы услышать его совет! Ты знаешь, как я желаю просто увидеть папу, но папы здесь нет. Есть только ты, и есть я. Второго шанса спасти людей у меня не будет. Я хочу, чтобы ты был со мной, прошу!

Дочь ледяных объятий протянула руку. Из туннеля подул ветер – поезд приближался.

– Парень! – прокричал Рене.

– Отец учил тебя проверять все самой. Поэтому ты стала ученой. А теперь тобой двигает слепая вера. Ты не знаешь, что сокрыто в Лабиринте, но ты веришь, что там есть что-то хорошее. А я знаю: я видел зло, сокрытое в нем. Неужели ты готова из-за своей веры убить меня, человека, который знает?! – спросил я. Мои глаза цеплялись за надежду в ее зрачках, убегавших от моих слов.

– Я уже убивала, и я… – прошептала Дочь ледяных объятий, и ее разомкнутые губы застыли в ищущей тишине.

– Я знаю, что ты убивала. Убить ради жизни – это одно. Убить ради идеи – совсем другое! Разве этому учил тебя твой отец? Разве ради этого ты занималась наукой и пыталась сделать мир лучше, через эксперименты, опыты, споры, дискуссии? Сейчас твоим голосом говоришь не ты – это вера язычников, а не твои знания. Прошу: спустись в Лабиринт! Пройди теми тропами, что прошел я. Это будет твой – твой! – личный опыт. – Стук колес стал накатывать на мой голос, и я перешел на крик: – Найди своего отца! Спроси его совета! И вернись ко мне! И тогда мы закончим наш спор, как люди, а не фанатики…

Я протянул руку, и наши ладони соприкоснулись. На мгновение, но сердце девушки заискрилось. Мое же сердце било сумасшедшими курантами – от любви или от страха? У меня не было времени, чтобы найти ответ. Я разорвал связь, развернулся и поспешил к поезду, мечтая в жажде, чтобы ни у кого не сдали нервы – пусть все уйдут со встречи живыми.

– Постой!.. – крикнула Дочь ледяных объятий, пытаясь беспомощным голосом остановить меня.

Я не остановился и не сбавил хода. Мои спутники запрыгнула в тот же вагон, что и я. Пробегая мимо Кристины, Гор крикнул:

– Твой поезд следующий.

А затем двери поезда закрылись. Дочь ледяных объятий продолжала смотреть на меня через стекла, сжимая обледеневшие пальцы. Она стояла недолго, пока встречный поезд не пришел на вторую платформу, и тогда девушка повернулась к нему. Наш состав тронулся, и я не увидел, села Кристина в вагон или нет. Если она отправится в Лабиринт, то переживет ли его? Возможно, что нет. Но по крайней мере сейчас она осталась жива, и я хотел поблагодарить за это Рене:

– Спасибо, что не отдал приказ.

– Не благодари, парень. Ты был уверен в себе, а я нет. Лишь это определило исход беседы, – ответил мертвец, а поезд нес нас к пункту назначения.

ГЛАВА 5. ГЛАЗ БУРИ

Мы вышли из метро в центре мегаполиса и увидели пропитанное нефтяными облаками Хорна небо. Огненные столбы света над двумя небоскребами пробивали пелену тьмы и, подобно зареву пожара, окрашивали серость города оранжевым сиянием. Буря крутилась вокруг огненных колец, окружавших маяки, но не могла пробиться сквозь них… Маяки не позволяли Древнему богу разорвать связь с Лабиринтом, поэтому половина его души все еще оставалась внизу, среди плененных братьев и сестер. Как только язычники погасят огни Иерусалима, Хорн завершит воплощение, и тогда, чтобы утолить голод, он «съест» город.

Мы спешили к одному из небоскребов. Рене давал последние указания по защите маяка. Он был встревожен – небесный свет угрожал всем мертвецам; из-за сияния мои братья потеряли силу и больше не могли телепортироваться. Мертвые братья даже не могли поднятья на крышу – живой огонь их просто сжег бы. Я же, напротив, чувствовал, как пламя Иерусалима разжигало уголь в душе, и рвался наверх. Со мной был готов пойти Алексей Георгиевич, но Рене возражал – он не доверял старику. Это не останавливало начальника службы безопасности, который живо интересовался ритуалам изгнания: что нужно конкретно сделать, чтобы избавиться от восставшего бога?

– Убить или прочитать заклинательные молитвы. Сорок раз «Живый в помощи вышнего»14 или другие воззвания, которые почувствует Хранитель. И вообще, это его епархия, пусть сам решает, как крестить неверных, – отвечал неизвестными афоризмами Рене.

Книга «Псалтирь» с молитвами все еще лежала в моем кармане. Рене говорил правду: я чувствовал, что когда поднимусь наверх и разверну книгу, нужные страницы сами откроются передо мной, и я прочту начертанные слова, которые разрушат языческий ритуал. Я находился в воодушевлении ровно до тех пор, пока не раздались первые выстрелы, оповестившие о штурме небоскреба язычниками.

– Опоздали! – воскликнул я.

– Еще нет. Огонь горит, поэтому, парень, ты еще можешь успеть подняться на крышу первым. Мы пробьем путь! – воодушевленно заявил Рене.

– Я тоже пойду, – произнес Гор.

– А зачем ты там нужен? – удивился Алексей Георгиевич.

– А зачем он нужен тут? – в свою очередь спросил Рене и показал жестами, чтобы мальчишке дали пистолет.

Гор взял в руки оружие и криво посмотрел на него. Я понимал мальчика – я тоже очень скептически относился к возможности ребенка защитить меня во время ритуала. Но, по крайней мере, он мог своими выстрелами предупредить меня о появлении врагов.

Рене показал жестами, чтобы братья шли вперед.

– Мы пойдем позже, когда они проредят дорогу, – произнес воин.

Теперь я мог с уверенностью назвать Рене воином, а не убийцей. Меня воодушевляло то, что клан сражался за меня, и все равно тело дрожало. Это все огнестрельное оружие – я научился не бояться заточенного лезвия, но не случайных пуль. Можно контролировать клинок, но пули летят сами по себе. А ведь нужно перебежать живым через простреливаемую дорогу. В своих мыслях я умолял братьев убить всех до того, как мне придется это сделать.