796 ударов в минуту. Корень

КНИГА 2. КОРЕНЬ

ГЛАВА 1. Новое Утро

Сирена не завыла.

Оливер стоял у окна своей новой комнаты — маленькой, но светлой, с видом на площадь, где когда-то возвышался старый Постамент. Ждал. Привычка, въевшаяся в кровь за десять лет: в шесть утра Город просыпается под вой, и если ты не проснулся сам — тебя разбудят.

Но сирена молчала.

Только птицы. Оливер не знал, откуда они взялись в Городе — может быть, всегда были здесь, просто их крики заглушали генераторы. Может быть, прилетели из-за Стены, когда её начали разбирать. А может быть, их никто не слышал раньше, потому что боялся слушать.

— Не привыкну, — сказал он вслух.

— К чему? — раздался голос Лиса из-за спины.

Оливер обернулся. Лис сидел на подоконнике — забрался с ногами, как в детстве, хотя детства у него не было. В руках — кружка с дымящимся чаем.

— К тишине, — ответил Оливер.

— Привыкнешь, — Лис отхлебнул, поморщился — чай был слишком горячим. — Или не привыкнешь. Но сирены больше не будет. Это точно.

— Откуда знаешь?

— Я сам её отключил, — сказал Лис. — Вчера. Вместе с Амадеем. Перерезал кабели, вытащил динамики, залил бетоном распределительный щит. Сирена умерла. Я был свидетелем.

Оливер усмехнулся.

— Ты ей памятник не заказал?

— Не смешно, — Лис спрыгнул с подоконника. — Эта штука будила меня двадцать лет. Я имел право на маленькую месть.

Они помолчали. За окном Город просыпался — без сирены, без паники, без привычного страха. Люди выходили из домов, щурились на солнце (настоящее солнце, которое больше не заслонял смог), переговаривались тихими, ещё сонными голосами.

— Красиво, — сказал Оливер.

— Непривычно, — поправил Лис.

— Это одно и то же.

Они вышли на улицу вместе.

Шахтерск изменился. Не так сильно, как хотелось бы, но достаточно, чтобы заметить. Улицы стали чище — кто-то вымел мусор, кто-то убрал ржавые контейнеры, кто-то закрасил старые лозунги Правления. На стенах домов появились граффити — не те, что раньше, нацарапанные в темноте острым гвоздём, а яркие, цветные, живые.

Оливер увидел проекцию. Маленькая девочка пускала мыльные пузыри. Пузыри переливались на солнце, лопались, и на их месте возникали новые. Проекция была слабой, неуверенной — явно работа ученика. Но она была.

— Кто это сделал? — спросил Оливер.

— Не знаю, — ответил Лис. — Дети. Вчера, кажется. Москва сказала, что теперь можно.

— Можно?

— Ну, — Лис замялся. — Не то чтобы официально разрешили. Просто никто не запрещает.

Оливер остановился, посмотрел на проекцию. Девочка с пузырями улыбалась — и в этой улыбке было что-то, чего он не видел на лицах взрослых.

Свобода.

Не та, о которой говорят в речах. Не та, которую обещают победители. Простая, детская, естественная.

— Мне нужно в школу, — сказал Оливер. — Сегодня первый урок.

— Я провожу, — ответил Лис.

Они пошли дальше.

Школа Воображения располагалась в здании бывшего Инженерного Корпуса — того самого, которое не взорвалось, которое уцелело после уничтожения «Сердцевины». Москва выделила три этажа и подвал. Лис помог с ремонтом. Амадей принёс старые «Ундервуды» — двенадцать штук, собранных из обломков, выменянных у старьёвщиков, откопанных в руинах.

У входа Оливера ждал неожиданный гость.

Старик с тростью — тот самый, из Заброшенного парка, который заслонил его от Теодора на площади. Дед. Так он просил себя называть.

— Здравствуй, герой, — сказал Дед.

— Здравствуйте, — ответил Оливер. — Я не герой.

— Знаю, — Дед кивнул. — Герои никогда не чувствуют себя героями. Это чувствуют другие.

— Вы пришли на урок?

— Нет, — Дед покачал головой. — Я пришёл просить.

— О чём?

— О моём внуке, — Дед вздохнул. — Его зовут Тим. Ему семь лет. Он не разговаривает. После того, как его мать увели Корректоры… он замолчал. Год молчит.

— Его мать вернулась, — сказал Оливер. — Я видел её на площади.

— Вернулась, — согласился Дед. — Но сын — нет. Он остался там, в том дне. Я думаю… может быть, ты сможешь помочь. Твои уроки. Твои проекции.

Оливер посмотрел на здание школы, потом на Деда.

— Приводите его, — сказал он. — Завтра.

— Спасибо, — Дед поклонился — низко, по-старинному. — Спасибо.

Он развернулся и медленно пошёл прочь, опираясь на трость.

Лис смотрел ему вслед.

— Ты знаешь, кто это? — спросил он.

— Дед, — ответил Оливер.

— Он был главным инженером Правления, — сказал Лис. — Тридцать лет назад. Строил Постамент. Потом его уволили, когда отказался работать над «Глушителями».

Оливер посмотрел на удаляющуюся фигуру.

— Почему ты мне не сказал?

— А зачем? — Лис пожал плечами. — Он сам должен был решить, когда рассказать.

Они вошли в школу.

Класс был готов.

Двенадцать столов, на каждом — «Ундервуд» или «Скетчер». На стенах — проекции, которые Оливер создал вчера. Океан. Небо. Бумажный журавлик.

Он подошёл к своему столу, положил руки на клавиши.

«Ундервуд» был старым — тем самым, который достался от отца. Потрёпанный, видавший виды, с буквой «ё», которая западала, и пробелом, который иногда залипал. Но он работал.

Оливер закрыл глаза.

Он думал об отце, который спал сейчас в своей новой комнате — маленькой, тесной, но уютной. О Лuce, который остался стоять у входа, прислонившись плечом к стене. О Москве, которая с утра уже была в Совете — спорила, доказывала, требовала.

О детях, которые придут сегодня.

О Тиме, который не говорит.

Он открыл глаза.

— Ты готов? — спросил Лис из дверного проёма.

— Нет, — ответил Оливер. — Но это не важно.

Он улыбнулся.

— Пусть входят.

ГЛАВА 2. Пустой Трон

Совет заседал в Акрополе — в том самом зале, где когда-то Правление решало судьбы Города. Теперь столы были сдвинуты, стулья расставлены кругом, чтобы никто не чувствовал себя выше других. Но старые фрески на потолке — сцены триумфов и побед — напоминали, чья тень всё ещё витала над этим местом.

Москва сидела не во главе. Она вообще не хотела садиться — предпочитала стоять, ходить, нависать. Но Совет настоял: нужен председатель. Хотя бы временный.

— Пункт первый, — сказала она, постучав костяшками по столу. — Продовольствие.

За столом сидели двенадцать человек. Бывшие подпольщики, инженеры, несколько старейшин из Шахтерска, которых выбрали соседи. Ни одного бывшего чиновника Правления — Москва настояла на этом, и Оливер её поддержал.

— Запасы тонера кончаются, — сказал Амадей, сидевший слева. — Постамент работает на новой системе, но для проекций всё ещё нужен тонер. А шахты…

— Что с шахтами? — спросил кто-то.

— Люди не хотят туда возвращаться, — ответил Амадей. — Слишком много воспоминаний. Слишком много смертей.

— Заставьте, — предложил грузный мужчина в потрёпанном пиджаке — представитель Шахтерска.

Москва посмотрела на него холодно.

— Мы не Правление. Мы не заставляем.

— Тогда как мы будем добывать тонер? — не сдавался мужчина.

— Будем искать альтернативы, — ответила Москва. — Амадей работает над синтезом.

— Синтезом? — мужчина усмехнулся. — Это займёт годы. А есть люди сейчас.

— Тогда пусть те, кто хочет есть, идут в шахты добровольно, — сказал Амадей. — За плату. Достойную. Не за пайку, как при Правлении.

Совет загудел. Кто-то соглашался, кто-то возражал, кто-то предлагал вернуть принудительный труд — «временно, пока не наладим».

Москва подняла руку.

— Голосуем, — сказала она. — Кто за добровольный труд с достойной оплатой?

Поднялось восемь рук.

— Кто за принудительный?

Четыре.

— Принято, — Москва кивнула. — Следующий пункт.

— Пункт второй, — сказала она, когда шум стих. — Суд над чиновниками Правления.

Тишина стала плотной, почти осязаемой.

— Список составлен, — продолжила Москва. — Сто тридцать семь человек. Бывшие цензоры, операторы Постамента, начальники «исправительных школ».

— И Корректоры, — добавил кто-то из угла.

— Корректоры — отдельно, — ответила Москва. — Их больше. И с ними сложнее. Многие просто выполняли приказы.

— Приказы убивать? — голос был резким, женским.

Оливер узнал её. Женщина, которая стояла на площади с ребёнком на руках. Её мужа убили Корректоры при разгоне митинга пять лет назад.

— Мы не можем судить всех, — сказал Оливер, вступая в разговор впервые.

Все повернулись к нему.

— Почему это? — спросила женщина. — Они убивали. Они должны ответить.

— Должны, — согласился Оливер. — Но не все. Те, кто отдавал приказы — да. Те, кто выполнял под угрозой смерти — нет.

— А как мы узнаем, кто под угрозой, а кто нет? — спросил грузный мужчина.

— Будем судить, — ответил Оливер. — Каждого отдельно. Слушать. Разбираться.

— Это займёт годы, — заметил Амадей.

— У нас есть годы, — ответил Оливер. — Или мы строим правосудие, или мы строим месть.

Женщина с ребёнком смотрела на него долго, тяжело. Потом опустила глаза.

— Моему мужу всё равно не поможешь, — сказала она тихо. — Но другим… другим, может быть, поможем.

Она села.

Москва посмотрела на Оливера — и в её взгляде было что-то, чего он не мог прочитать. Уважение? Досаду? Сожаление?

— Голосуем, — сказала она. — Кто за индивидуальные суды с разбирательством?

Поднялось десять рук.

Две воздержались.

— Принято, — Москва кивнула. — Пункт третий.

— Пункт третий, — Москва помолчала. — Теодор.

Зал замер.

— Он содержится в бывшей камере Корректоров, — продолжила Москва. — Условия — человеческие. Еду получает три раза в день. Прогулки — час. Свидания запрещены.

— Зачем мы его вообще держим? — спросил грузный мужчина. — Казнить — и всё.

— Не всё, — ответил Оливер. — У него есть информация. О бывших соратниках. О тайниках с оружием. О планах, которые он не успел осуществить.

— И он ею делится? — спросил Амадей.

— Нет, — ответила Москва. — Пока нет. Он требует переговоров.

— Каких переговоров?

— Он хочет встретиться с Оливером, — сказала Москва. — Наедине.

В зале повисла тишина.

— Это ловушка, — сказал кто-то.

— Конечно, ловушка, — согласился Лис, до сих пор молчавший в углу. — Вопрос в том, что за ловушка.

— Я пойду, — сказал Оливер.

— Нет, — ответила Москва.

— Не тебе решать, — Оливер посмотрел на неё. — Теодор мой. Я его поймал. Я с ним и поговорю.

— Он убьёт тебя, — сказал Лис.

— Не убьёт, — ответил Оливер. — Ему нужен я живой. Мёртвый я — мученик. Живой — оружие.

— Оружие против кого? — спросил Амадей.

— Против нас, — ответил Оливер. — Он хочет посеять сомнения. Разделить Совет. Показать, что мы — такие же, как Правление.

— И ты хочешь дать ему эту возможность? — спросила Москва.

— Я хочу выслушать его, — сказал Оливер. — А потом — пусть говорит с судом. Не с Советом. С народом.

Замолчали все.

Москва долго смотрела на Оливера. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Ты встретишься с ним. Но не один. Лис будет рядом.

— За стеклом, — согласился Оливер.

— За стеклом, — подтвердила Москва.

— Тогда решено, — Оливер встал. — Когда?

— Завтра, — ответила Москва. — В десять утра.

Совет закончился.

Оливер вышел из Акрополя один. Лис догнал его на улице.

— Ты идиот, — сказал Лис без злости, скорее устало.

— Знаю, — ответил Оливер.

— Теодор сожрёт тебя живьём. Он манипулятор. Он играет словами, как ты — проекциями.

— Я знаю, — повторил Оливер.

— И всё равно идёшь?

— Иду.

— Почему?

Оливер остановился, посмотрел на небо — синее, чистое, бескрайнее.

— Потому что если я боюсь его, значит, он победил, — сказал он. — Даже в тюрьме. Даже без власти. Страх — это тоже оружие. И я не хочу, чтобы он им пользовался.

Лис вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Завтра так завтра. Но если он попытается что-то сделать — я выстрелю. Не глядя.

— Договорились, — улыбнулся Оливер.

Они пошли дальше — к школе, к детям, к новой жизни.

Впереди был новый день.

ГЛАВА 3. Первый Урок

Оливер вошёл в класс за час до начала.

Он хотел побыть один — подышать, подумать, привыкнуть к мысли, что теперь он не беглец, не воин, не символ. Он — учитель.

В классе пахло деревом, старыми книгами и чем-то ещё — чем-то, чего Оливер не мог узнать. Возможно, надеждой. Он прошёлся между столами, провёл пальцами по клавишам «Ундервудов». Двенадцать машинок. Двенадцать учеников. Двенадцать историй, которые только начинали писаться.

Он сел за свой стол — простой, деревянный, без единого украшения. Положил перед собой свой старый «Ундервуд» — тот самый, с западающей буквой «ё» и залипающим пробелом. Провёл пальцами по клавишам. Холодные, шершавые, знакомые.

— Ты волнуешься, — раздался голос от двери.

Оливер поднял голову. Лис стоял, прислонившись плечом к косяку, и держал в руках две кружки с чаем.

— Немного, — признался Оливер, принимая одну.

— Ты спас Город. А волнуешься перед уроком, — Лис покачал головой. — Странный ты человек, Кейн.

— Учитель, — поправил Оливер.

— Что?

— Теперь я учитель. Не Кейн. Не герой. Просто учитель.

Лис хотел что-то сказать, но передумал. Отхлебнул чай, поморщился — снова горячий.

— Первым идёт Тим, — сказал он. — Тот мальчик, который не говорит. Дед приведёт его через час.

— Я помню, — кивнул Оливер.

— Ты знаешь, как с ним работать?

— Нет, — честно ответил Оливер. — Но научусь.

Лис посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты изменился, — сказал он. — Раньше ты всё время сомневался. Боялся. А теперь…

— А теперь?

— А теперь ты просто делаешь. Не думая. Не боясь. Не оглядываясь.

Оливер усмехнулся.

— Может быть, это и есть взросление, — сказал он. — Не переставать бояться. А перестать обращать внимание на страх.

Дед привёл Тима ровно в десять.

Мальчик был маленьким, худым, с большими серыми глазами, которые смотрели на мир с недоверием, граничащим с ужасом. Он держался за руку деда и не отпускал, даже когда тот попытался передать его Оливеру.

— Тим, — сказал Дед мягко. — Это Оливер. Он хороший. Он не сделает тебе плохо.

Тим молчал.

Оливер опустился на корточки, чтобы быть с мальчиком на одном уровне.

— Привет, — сказал он. — Я учитель. Я не буду тебя заставлять. Не буду требовать. Не буду кричать. Я просто покажу тебе кое-что. А ты смотри. Хочешь — участвуй. Не хочешь — просто сиди.

Тим смотрел на него долго, внимательно. Потом перевёл взгляд на «Ундервуд» на столе Оливера.

— Хочешь посмотреть? — спросил Оливер.

Тим кивнул — едва заметно, но кивнул.

Оливер подошёл к столу, сел. Не стал сажать мальчика на стул — тот сам подошёл ближе, остановился в полуметре.

— Это машинка, — сказал Оливер. — Обычная, старая, с западающей буквой «ё». Но если нажать на клавиши вот так…

Он начал печатать.

Медленно. Почти невесомо. Пальцы едва касались клавиш, будто он боялся спугнуть то, что рождалось.

Из машинки выползла дымка — серая, прозрачная, почти невидимая. Она собралась в образ.

Журавлик.

Маленький, хрупкий, сложенный из бумаги. Он стоял на столе, покачиваясь, будто от ветра.

Тим замер.

— Это проекция, — сказал Оливер. — Не настоящий журавлик. Но он красивый, правда?

Тим протянул руку — медленно, неуверенно. Пальцы коснулись проекции. Свет обвился вокруг его ладони, заискрился, рассыпался на миллион золотистых точек.

Мальчик улыбнулся.

Впервые за год.

Дед заплакал, отвернулся, вытер глаза рукавом. Лис, стоявший в углу, кашлянул и сделал вид, что смотрит в окно.

Оливер не сказал ни слова. Он просто смотрел на Тима и улыбался.

Остальные ученики пришли через час.

Их было семеро — от шести до четырнадцати. Разные. Испуганные, любопытные, недоверчивые. Некоторые пришли с родителями, некоторые — сами. Один мальчик принёс свой «Скетчер» — старенький, потрёпанный, доставшийся от старшего брата, который не вернулся с войны.

Оливер не заставлял их печатать. Он просто показывал проекции.

Океан.

Небо.

Бумажного журавлика.

И ждал.

В конце урока самый маленький — Тим — подошёл к «Ундервуду», положил пальцы на клавиши и напечатал своё имя.

Не проекцию. Не образ. Просто имя — неровными, дрожащими буквами.

Но воздух над машинкой засветился.

Тим испугался, отшатнулся. Оливер погладил его по голове.

— Это твоя сила, — сказал он. — Не бойся. Твори.

Тим посмотрел на свои пальцы, потом на машинку, потом на Оливера.

— Ещё, — прошептал он.

Первый раз за год.

Оливер кивнул.

Тим начал печатать снова.

После урока, когда дети разошлись, Оливер остался один в классе.

Он сидел за столом, смотрел на «Ундервуд» и думал.

О Тиме, который заговорил. О старике, который заплакал. О семерых учениках, которые смотрели на океан и верили.

Он думал о завтрашней встрече с Теодором. О том, что скажет. О том, что услышит.

Он думал об отце, о Москве, о Лuce.

О будущем.

— Получилось, — сказал он вслух.

— Что получилось? — спросил Лис, заглядывая в класс.

— Первый урок, — ответил Оливер.

— А ты сомневался?

— Сомневался, — признался Оливер. — Думал, что не смогу.

— И как?

— Смог.

Лис усмехнулся.

— Завтра у тебя встреча с Теодором, — напомнил он. — Не забыл?

— Не забыл, — Оливер встал, взял «Ундервуд». — Идём. Нужно готовиться.

— К разговору?

— К правде, — ответил Оливер.

Они вышли из школы, и солнечный свет ударил в глаза.

Впереди был новый день.

ГЛАВА 4. Голод

На третьей неделе после падения Правления в Городе кончилась еда.

Не сразу — сначала пропал хлеб, потом мясо, потом овощи. Пустые полки в магазинах, очереди у складов, шёпот на углах. Люди вспоминали старые времена — когда Правление хоть и врало, но кормило.

— Это не наша вина, — сказала Москва на экстренном заседании Совета. — Старые склады пусты. Правление годами жило в долг.

— А нам какая разница, чья вина? — крикнул кто-то из толпы — Совет решил провести заседание открыто, на площади, чтобы люди видели. — Нам есть нечего!

— Мы распределяем запасы, — ответила Москва. — Равномерно. По карточкам.

— Карточки! — усмехнулся грузный мужчина в потрёпанном пиджаке. — Как при Правлении!

— А вы предлагаете? — Москва посмотрела на него холодно. — Пустить всё на самотек? Чтобы сильные отобрали у слабых?

— Я предлагаю открыть старые шахты, — сказал мужчина. — Там, в глубине, есть запасы. Консервация. Ещё Правление спрятало.

— Какие шахты? — спросил Амадей.

— «Пепельный горизонт», — ответил мужчина. — Самые глубокие. Их закрыли десять лет назад, после аварии.

Оливер вздрогнул.

«Пепельный горизонт». Та самая шахта, где работал его отец. Та самая, где случился «несчастный случай», который на самом деле был похищением.

— Эти шахты опасны, — сказал он, вступая в разговор. — Там обвалы. Там…

— Там еда, — перебил мужчина. — А голодный желудок не боится обвалов.

Толпа загудела, зааплодировала. Люди хотели есть. Люди не хотели ждать.

Москва посмотрела на Оливера — и в её взгляде была усталость.

— Мы отправим экспедицию, — сказала она. — Добровольцев. Завтра.

— Я пойду, — сказал Оливер.

— Нет, — ответила Москва.

— Не тебе решать, — сказал Оливер.

— Я председатель Совета, — напомнила Москва.

— А я тот, кто знает эти шахты, — ответил Оливер. — Я работал в «Циклопе». Я спускался в «Пепельный горизонт». Я знаю, что там.

— И что там? — спросил мужчина.

Оливер помолчал.

— Темнота, — сказал он. — И страх.

Вернувшись в школу, Оливер застал Лиса за чисткой «Скетчера».

— Ты слышал? — спросил он.

— Про шахты? — Лис не поднял головы. — Слышал.

— Я пойду.

— Я знаю.

— Ты не пытаешься меня отговорить?

Лис поднял голову.

— А смысл? — спросил он. — Ты всё равно пойдёшь. Как тогда, в «Сердцевину». Как тогда, на площадь. Ты не умеешь сидеть на месте, когда кому-то нужна помощь.

— Кому-то? — переспросил Оливер.

— Всем, — ответил Лис. — Этим детям. Этим старикам. Этим дуракам, которые аплодировали сегодня на площади, а завтра будут проклинать тебя за то, что хлеб чёрствый.

— Ты циник, — сказал Оливер.

— Я реалист, — ответил Лис. — Циники верят в худшее. Реалисты знают, что худшее уже здесь.

Он встал, сунул «Скетчер» в карман.

— Я иду с тобой.

— Не нужно, — сказал Оливер.

— Нужно, — возразил Лис. — Кто-то должен прикрывать твою спину, пока ты будешь геройствовать.

Оливер хотел возразить, но передумал.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари, — Лис усмехнулся. — Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради того, чтобы не сдохнуть от голода.

Они помолчали.

— Когда выходим? — спросил Лис.

— Завтра, на рассвете, — ответил Оливер.

— Тогда нужно выспаться, — Лис направился к выходу. — В шахтах темно. А в темноте лучше не спать.

Он вышел.

Оливер остался один в классе, сжимая в руках старый «Ундервуд».

Он думал об отце, о «Пепельном горизонте», о том, что скрывается в глубине.

Он думал о еде. О голодных детях. О стариках, которые отдавали последнее внукам.

Он думал о том, что война не закончилась. Она просто сменила форму.

Ночью ему приснился отец.

Они стояли на краю шахты — бездонной, чёрной, холодной.

— Не ходи туда, сын, — сказал Лео. — Там то, что нельзя видеть.

— Там еда, — ответил Оливер. — Люди голодны.

— Еда — это не главное, — покачал головой отец. — Главное — это то, что скрыто. То, что Правление прятало годами.

— Что именно?

— Правду, — ответил Лео. — О том, кто мы. О том, откуда мы пришли. О том, куда идём.

Он протянул руку и коснулся плеча Оливера.

— Будь осторожен, сын. Внизу — не только запасы. Внизу — начало всего.

Оливер проснулся в холодном поту.

За окном занимался рассвет — серый, туманный, тревожный.

День начинался.

ГЛАВА 5. Тень Теодора

Встреча с Теодором была назначена на десять утра.

Оливер пришёл в бывшую тюрьму Корректоров за час — хотел осмотреться, привыкнуть к месту, понять, где будет стоять, куда смотреть, как дышать. Лис ждал снаружи, у пульта наблюдения — за стеклом, как и договаривались.

Камера Теодора находилась в подвале — сырая, холодная, с низким потолком и единственной лампой под потолком. Стены были серыми, без окон, без рисунков, без надписей. Только бетон, только тишина, только запах плесени и старой крови.

Теодор сидел на кровати — железной, привинченной к полу, с тощим матрасом и серым одеялом. Он был в простой робе — без нашивок, без ключа на груди, без намёка на былое величие. Но осанка осталась — прямая, гордая, несломленная.

— Ты пришёл, — сказал Теодор, не поднимая головы. — Я знал, что придёшь.

— Ты просил встречи, — ответил Оливер, останавливаясь у двери. — Я здесь.

— Не подходишь ближе? Боишься?