- -
- 100%
- +
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КОРНИ
Глава 1. Поселок Угольный
1.
Шахта дышала.
Слава знал этот звук с детства — низкий, пульсирующий гул, который поднимался из-под земли и разливался по поселку, как кровь по венам. Старики говорили, что так дышит уголь. Что у него есть свои легкие, свое сердце, свой медленный, вековой ритм.
Слава в этот ритм не верил.
Он сидел на крыльце дома, прижимая к уху старенький транзисторный приемник, и ловил «Голос Америки». Шум глушилок перекрывал половину частот, но если прижать динамик к уху и закрыть глаза, можно было услышать.
Гитара. Там, за океаном, кто-то играл на гитаре так, что у Славы перехватывало дыхание.
— Опять эту заразу слушаешь? — мать вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. — Выключи, отец придет с шахты, увидит — убьет.
— Он не придет, — ответил Слава, не открывая глаз.
— Чего?
— Сказал, сегодня в ночную. Не будет до утра.
Мать помолчала. Слава знал, что она сейчас смотрит на него — на его длинные, нестриженые волосы, на драные джинсы, на приемник, который он собрал сам из старых запчастей.
— Иди ужинать, — сказала она наконец. — Картошка стынет.
— Не хочу.
— Я не спрашиваю, хочешь или нет. Иди.
Слава вздохнул, выключил приемник и пошел в дом.
2.
Поселок Угольный стоял на угольной жиле, которую начали разрабатывать еще при царе. Триста лет люди спускались под землю, выгрызали черное золото, поднимались наверх и умирали от черной пыли в легких.
Шахта была здесь всем. Кормила, поила, одевала. И убивала — не часто, но регулярно, как часы с боем.
Дом, в котором жили Гуляшовы, стоял на окраине, у самого леса. Старый, рубленый, с покосившимся крыльцом и печкой, которую топили даже летом, потому что стены не держали тепло. Слава родился здесь, в этой комнате с низким потолком и желтыми обоями в цветочек. Здесь же, на этом самом диване, его мать кормила грудью, здесь он учился ходить, здесь впервые услышал пластинку, которую отец привез из Свердловска.
За ужином молчали. Мать — Ольга Ивановна, женщина с лицом, которое не видело улыбки уже много лет, — накладывала картошку в тарелки, не глядя. Машка — младшая, четырехлетняя, вечно капризная — ковырялась в тарелке ложкой.
— Мам, а папа придет? — спросила Машка.
— Спит он, — ответила Ольга. — Не буди.
— А почему он спит днем?
— Потому что ночью работает.
Слава жевал картошку и думал об отце. Об Игоре Гуляшове — высоком, жилистом мужике с черными от угольной пыли руками и странными, немужицкими глазами. Глаза у отца были не такими, как у других шахтеров. В них не было тупой покорности судьбе. В них горел огонь — слабый, тлеющий, но живой.
Этот огонь зажигался только в одном случае: когда отец ставил пластинку.
Игорь Гуляшов собирал пластинки. Нелегально, по частям, рискуя работой и свободой. Queen, The Beatles, Deep Purple, Led Zeppelin — названия, которые в поселке Угольный не знал никто, кроме него. По вечерам, после смены, он снимал рабочую робу, умывался до красноты, надевал чистую рубашку — и садился у проигрывателя.
— Сын, — говорил он, ставя иглу на винил. — Слушай. Это не просто музыка. Это мотор. Заводит и не останавливается.
Слава слушал.
Он не понимал слов — отец переводил как умел, коверкая английский, заменяя непонятные фразы матерными и наоборот. Но он чувствовал. Чувствовал, как гитара Ричи Блэкмора врывается в уши, как ураган, сметая все: скуку, отчаяние, тоску по чему-то большому, чего он даже не мог назвать.
Это был звук свободы.
Не той свободы, о которой говорили по телевизору — плакатной, вымороченной, похожей на обещание, которое никто не собирается выполнять. А настоящей. Когда ты делаешь что-то, потому что не можешь иначе, и плевать, что скажут соседи.
— Научу тебя играть, — пообещал отец однажды.
— Правда? — Слава поднял голову, и в глазах у него было столько надежды, что отец отвел взгляд.
— Правда. На следующую зарплату куплю гитару.
Следующей зарплаты не случилось.
3.
Игорь Гуляшов погиб в апреле 1982 года. Обвал на триста двадцатом метре. Тело не нашли — завалило породой, достать не успели, потому что могло обрушиться еще.
— Шахтерская смерть, — сказал директор шахты, пожимая руку Ольге на гражданской панихиде. — Почетная. Гордимся.
В гробу лежала пустая роба. Потому что хоронить было нечего.
Ольга стояла у гроба, и у нее было лицо, которое Слава никогда раньше не видел. Не лицо — маска. Белая, застывшая, с двумя черными дырами на месте глаз.
Машка плакала на руках у соседки.
Слава сидел на заднем ряду, сжимал в кармане сломанный медиатор — тот самый, который отец отдал ему за день до смерти, — и не плакал.
— Иди простись с отцом, — сказала кто-то из женщин, подталкивая его к гробу.
Слава не пошел.
Он сидел и смотрел на пустую робу. На медаль «За доблестный труд», приколотую к груди. На руки матери, сведенные судорогой.
И думал: «Я все равно научусь играть. Для тебя».
4.
Вечером, когда гости разошлись и Ольга уснула за столом, положив голову на сложенные руки, Слава спустился в подпол.
Здесь, между банками с соленьями и старыми тряпками, отец прятал пластинки. Слава знал это место — отец показал ему сам, за месяц до смерти.
— Если со мной что-то случится, — сказал Игорь, глядя на сына своими странными, горящими глазами, — пластинки твои. И проигрыватель. Только никому не говори. Посадят.
— За что посадят?
— За то, что слушаем не то, что надо.
Слава достал пластинку. Не глядя — на ощупь. Потом поставил на проигрыватель, опустил иглу.
Deep Purple. «Smoke on the Water».
Гитара ударила из динамиков, и Славе показалось, что дом вздрогнул. Стены, которые помнили отца, его шаги, его голос, его руки, — они загудели в ответ.
Соседи застучали по батареям.
Ольга не проснулась.
А Слава слушал и чувствовал, как звук заполняет пустоту внутри. Как двигатель заводится с пол-оборота. Как мир вокруг перестает быть серым и безнадежным.
Он знал, что будет играть.
Он не знал, что музыка спасет его не раз.
И не знал, что однажды она спасет целый город.
5.
Через неделю после похорон к ним пришел дядя Коля — начальник участка, в котором работал Игорь.
— Ольга Ивановна, — сказал он, мя в руках кепку. — Соболезную. Царствие небесное. Игорь был хорошим работником.
— Был, — сказала Ольга. — Что вы хотели?
— Да вот... компенсация. Тысяча рублей. И пенсия по потере кормильца.
Ольга взяла деньги, не глядя. Сунула в карман халата.
— И еще, — дядя Коля кашлянул. — Пластинки эти... западные. Лучше бы их сдать. А то при обыске найдут — проблемы будут.
— Какие проблемы? — спросил Слава из-за спины матери.
Дядя Коля посмотрел на него — на его черные волосы, на глаза, которые уже тогда горели как у отца, — и отвел взгляд.
— Такие, — сказал он. — Сидеть можно.
— Игорь их собирал, — тихо сказала Ольга. — Мы не сдадим.
Дядя Коля ушел. Слава закрыл за ним дверь и прислонился к косяку.
— Мам, — сказал он. — Ты правда не отдашь пластинки?
— Правда, — ответила Ольга. — Это все, что от него осталось.
Она посмотрела на сына. И в первый раз за эту неделю в ее глазах появилось что-то, кроме пустоты.
— Ты на него похож, — сказала она. — Сильно.
— Я знаю, — ответил Слава.
Он пошел в свою комнату, сел на кровать, достал из кармана отцовский медиатор.
Сломанный, но не выброшенный.
Как он сам.
6.
По ночам, когда мать и Машка засыпали, Слава доставал пластинки. Ставил одну за другой, слушал, запоминал каждый аккорд, каждую паузу, каждый выдох гитариста.
Он не умел играть. У него не было инструмента. Но он учился слышать.
— Ты слышишь? — шептал он в пустоту комнаты, где когда-то сидел отец.
И комната отвечала. Скрежетом половиц, шепотом печной тяги, далеким гулом шахты, которая все еще дышала.
Слава закрывал глаза и видел себя на сцене. Под светом прожекторов. Перед тысячной толпой, которая кричит его имя.
Он знал, что это случится.
Не потому, что он был самоуверенным. А потому, что не мог иначе.
7.
Через два месяца после смерти отца Слава впервые ударил по струнам.
Гитара была самодельной — доска объявлений, которую он стащил у тети Лили из парикмахерской, струны от старой балалайки, колки из велосипедных спиц. На вид она была уродливой, звучала — еще хуже.
Но это была гитара.
Слава сидел на крыльце, прижимал инструмент к животу и перебирал струны. Звук был глухим, дребезжащим, похожим на звон консервной банки.
— Что это? — спросила Машка, высовываясь из двери.
— Гитара, — ответил Слава.
— Страшная.
— Зато моя.
Он ударил по струнам сильнее. Гитара завыла, застонала, заскрежетала — но в этом скрежете Славе послышалось что-то знакомое.
Ритм.
Тот самый, который он слышал в пластинках отца.
Он закрыл глаза и начал играть. Не мелодию — просто звуки. Грязные, неправильные, но живые.
Из дома вышла Ольга. Встала на крыльце, сложила руки на груди.
— Ты это... потише, — сказала она. — Соседи жалуются.
— Пусть жалуются, — ответил Слава, не открывая глаз. — Я играю для папы.
Ольга помолчала. Потом развернулась и ушла в дом.
Слава играл до темноты. Пока пальцы не стерлись в кровь. Пока струны не порвались. Пока Машка не вышла и не сказала:
— Слав, мама сказала иди есть.
Он отложил гитару, посмотрел на свои руки — красные, в ссадинах, в цементной пыли, которая намертво въелась в кожу.
И улыбнулся.
— Иду, — сказал он.
Глава 2. Пять лет спустя
1.
В 1987 году поселок Угольный выглядел так же, как в 1982-м. Те же кривые улочки, те же облезлые заборы, тот же памятник Ленину с отбитым носом. Даже собаки лаяли по тому же расписанию — в шесть утра, в обед и в десять вечера.
Но Слава изменился.
Из тощего черноволосого мальчишки с отцовским медиатором в кармане он вырос в долговязого парня с лицом, которое учительница литературы, Маргарита Степановна, каждый раз, когда он входил в класс, провожала долгим, тяжелым взглядом.
— Гуляшов, — говорила она. — Ты бы причесался.
Волосы у Славы были ниже плеч. Черные, как угольная пыль, они падали на лицо, закрывая глаза, и он носил их так назло всем. Назло Маргарите Степановне. Назло директору школы, который вызывал его на беседы раз в месяц. Назло всему поселку, который смотрел на него как на чумного.
Одевался Слава тоже назло. Косуха — настоящая, не подделка, отец привез из Свердловска за месяц до смерти. Черная, с медной молнией, потертая на локтях. Джинсы — варенки, сужающиеся к низу, с дырками на коленях. На поясе — цепь, которая бряцала при каждом шаге.
В поселке Угольный таких, как Слава, называли «хиппарями» и крестились при встрече.
— Гуляшов-то, Гуляшов, — шептались старухи на лавочках. — Весь в отца. Тот тоже с западной музыкой связался. И доигрался.
Слава слышал эти шепоты. Он давно научился не обращать внимания.
2.
В школе его не били. Пробовали — в восьмом классе трое из параллельного подкараулили за углом. Слава вышел из той драки с разбитой губой и сломанным носом. Но на земле остались лежать все трое.
После этого его боялись.
Не уважали — боялись. Это хуже. Уважение можно заслужить, страх — только усиливать. И Слава усиливал. Смотрел исподлобья. Не улыбался. Отвечал односложно.
— Ты чего такой злой? — спросила как-то новенькая девчонка из города, которую родители сослали к бабушке на лето.
— А чего мне быть добрым? — ответил Слава.
Девчонка не нашлась, что сказать.
Он шел по улице, сунув руки в карманы косухи, и слушал плеер. Старенький, советский, «Электроника-002», который он починил сам, перепаяв контакты. Внутри играла кассета с записью Deep Purple. Звук был плохой, шипящий, но Слава не замечал шипения. Он слышал гитару.
Люди на улице оглядывались. Кто-то смотрел с осуждением, кто-то — с любопытством. Маленький мальчик лет пяти, который шел за руку с отцом, показал пальцем на Славу и сказал:
— Пап, смотри, дядька страшный.
Отец дернул мальчика за руку и ускорил шаг.
Слава усмехнулся.
— Сам ты страшный, — сказал он в пустоту.
3.
Единственным человеком в школе, который не боялся Славы и не пытался его задеть, был Пашка Макаров.
Пашка сидел с ним за одной партой. Маленький, круглолицый, с вечно взъерошенными волосами и ручкой в зубах. Он не был другом в полном смысле — скорее, соседом по парте, который не бежал от Славы, как другие.
— Слав, — сказал как-то Пашка, когда они остались вдвоем в классе. — А ты правда хочешь стать музыкантом?
— Правда, — ответил Слава, не поднимая головы от тетради.
— А как?
— Играть буду.
— На чем?
— На гитаре.
— А где гитара?
Слава поднял голову. Посмотрел на Пашку долгим, изучающим взглядом.
— Дома, — сказал он. — Самодельная.
— А настоящую не хочешь?
— Хочу. Денег нет.
Пашка помолчал. Потом полез в портфель и достал сложенную вчетверо купюру — двадцать пять рублей.
— На, — сказал он. — Это я копил на велик. Но велик подождет.
Слава смотрел на деньги и не брал.
— Зачем? — спросил он.
— А затем, что ты один во всем поселке, кто понимает, что такое настоящая музыка, — ответил Пашка. — Остальные слушают по радио «утро в деревне» и радуются.
Слава взял деньги.
— Отдам, — сказал он.
— Знаю, — ответил Пашка и улыбнулся.
Они не стали друзьями после этого. Но что-то между ними изменилось. Какая-то ниточка, тонкая, как струна, протянулась от одного к другому.
4.
Настоящую гитару Слава купил в Свердловске. Ездил с матерью за продуктами, увязался на рынок и нашел старую «Чешку» — видавшую виды, с поцарапанной декой и натянутыми струнами.
— Сто двадцать, — сказал продавец — лысый мужик в кожаном фартуке.
— Сто, — сказал Слава.
— Сто десять.
— Сто пять.
— Ладно, черт с тобой. Забирай.
Слава отдал деньги. Пашкины двадцать пять, свои накопленные — с шабашек, с помощью соседям, с проданной старой одежды. Осталось три рубля на обратную дорогу.
Гитара висела на плече, тяжелая, пахнущая старым деревом и чьей-то чужой музыкой.
— Что это? — спросила Ольга, когда увидела.
— Гитара, — ответил Слава.
— Я вижу. А где деньги взял?
— Заработал.
Ольга хотела сказать что-то еще — про учебу, про будущее, про то, что музыка не прокормит. Но посмотрела в глаза сыну — черные, горящие, сумасшедшие — и промолчала.
Она узнала этот взгляд.
Так смотрел Игорь, когда ставил пластинку Deep Purple и говорил: «Слушай, сын. Это мотор».
— Ладно, — сказала она. — Играй. Только тихо.
5.
Слава играл не тихо.
Он играл громко. Так громко, что соседи стучали по батареям. Так громко, что Машка плакала в своей комнате. Так громко, что однажды участковый пришел и сказал:
— Гуляшов, кончай безобразие.
— Я музыкой занимаюсь, — ответил Слава.
— Это не музыка. Это какофония.
— Вам не нравится? А мне нравится.
Участковый ушел, пообещав «принять меры». Меры не принял — Слава был несовершеннолетним, а у матери и так горе.
Но Слава знал, что долго так не протянет. Поселок маленький, люди злые. Рано или поздно кто-то напишет куда надо.
Поэтому он играл. Каждый день. Каждый свободный час. Разучивал аккорды по самоучителю, который выменял у проезжего студента на банку тушенки. Слушал пластинки отца, пытаясь повторить соло Ричи Блэкмора.
Пальцы стирались в кровь. Струны рвались. Гитара расстраивалась, и Слава учился настраивать ее на слух.
— Ты слышишь? — спрашивал он себя.
И слышал.
6.
Весной 1987 года, за месяц до выпускных экзаменов, Слава шел по улице и вдруг остановился.
У столба, на котором висело объявление «Продается поросенок», стоял незнакомый парень. Лет двадцати, в такой же косухе, как у Славы, с длинными волосами, перехваченными в хвост.
В руках у парня была гитара. Настоящая — «Fender», судя по форме головы грифа.
Парень играл. Негромко, почти про себя, но Слава услышал.
Это был Deep Purple. «Highway Star».
Слава замер.
Парень поднял голову, посмотрел на него, усмехнулся.
— Знаешь? — спросил он.
— Знаю, — ответил Слава.
— Сыграй.
Парень протянул гитару.
Слава взял. Пальцы легли на струны — непривычно, чужие лады, чужая дека, другой гриф. Но музыка была та же.
Он сыграл. Короткий отрывок, главную тему. Не чисто, не идеально, но от души.
Парень слушал, кивал.
— Неплохо, — сказал он, когда Слава закончил. — Для начинающего.
— Я не начинающий, — сказал Слава, возвращая гитару.
— А кто?
— Музыкант.
Парень рассмеялся.
— Слушай, музыкант, — сказал он. — Ты в Свердловск собираешься?
— Собираюсь.
— Приходи на Лунку. Площадь 1905 года. Скажешь, что от Вани.
— А ты кто?
— Ваня, — парень усмехнулся. — Твой двоюродный брат. Мать не говорила?
Слава замер.
— Ты... ты Ваня? Теть Лилькин сын?
— Он самый.
— А я думал, ты в армии.
— Откосил. Музыка важнее.
Ваня посмотрел на Славу долгим, изучающим взглядом.
— Ты на отца похож, — сказал он. — Сильно.
— Я знаю, — ответил Слава.
— Тогда не подведи.
Ваня хлопнул его по плечу, развернулся и пошел прочь.
Слава стоял и смотрел ему вслед.
В руке у него остался медиатор. Тонкий, пластиковый, с надписью «Fender».
Ваня забыл? Или оставил специально?
Слава сжал медиатор в кулаке.
«Приду», — подумал он. — «Обязательно приду».
Он не знал тогда, что эта встреча изменит все.
Глава 3. Свердловск
1.
Автобус тронулся в шесть утра.
Слава сидел у окна, прижимая к груди гитару в чехле — старом, драном, перешитом из солдатского вещмешка. Рядом, на сумках в проходе, устроилась Ольга. Машка спала у нее на руках, свесив голову.
— Ты бы положил гитару в багаж, — сказала Ольга. — Место заняла бы.
— Не положу, — ответил Слава.
— Боишься, украдут?
— Не украдут. Но гитара должна быть рядом.
Ольга вздохнула. Она давно перестала спорить с сыном о гитаре. Бесполезно.
Автобус полз по разбитой дороге, подпрыгивая на ямах. За окном тянулись поля, перелески, редкие деревни с покосившимися домами. Постепенно пейзаж менялся — полей становилось меньше, домов больше, пока наконец дорога не уперлась в стеллу с надписью «Свердловск».
Город начинался с панельных девятиэтажек. Серых, одинаковых, как солдаты в строю. Потом пошли заводские трубы — высокие, кирпичные, с рыжими подпалинами. Потом — старые купеческие особняки, трамвайные линии, широкие проспекты.
Слава прижался лицом к стеклу.
В Свердловске он был всего несколько раз — с отцом, по делам. Тогда он был маленьким и не запомнил ничего, кроме запаха бензина и шума. Сейчас город выглядел иначе. Большим. Шумным. Опасным. Живым.
— Нравится? — спросила Ольга, заметив его взгляд.
— Не знаю еще, — ответил Слава. — Посмотрим.
2.
Чкаловский рынок встретил их гамом, запахами и толпой.
Сотни людей толкались в узких проходах между палатками. Продавцы выкрикивали цены, покупатели торговались, дети плакали, собаки лаяли. Пахло жареным мясом, дешевой парфюмерией, бензином и потом.
— Никуда не отходи, — сказала Ольга, когда они вышли из автобуса. — Я быстро.
— Мам, ты обещала, что мы сразу в институт поедем, — напомнил Слава.
— И поедем. Но мне нужно кое-что купить.
— Что?
— Колготки.
— Колготки? — Слава скривился. — Мы из-за колготок в Свердловск поехали?
— Не из-за колготок. Но раз уж приехали...
Ольга взяла Машку за руку и нырнула в толпу.
Слава остался стоять у входа, прижимая к себе гитару. Люди обтекали его, как вода камень. Кто-то толкнул плечом, кто-то чертыхнулся, кто-то посмотрел с любопытством на длинные волосы и косуху.
— Эй, парень, — окликнул его голос сбоку. — Гитару продаешь?
Слава обернулся.
Перед ним стоял мужик в кожаной кепке и с золотым зубом. Руки по локоть в татуировках.
— Нет, — ответил Слава.
— А зря. Хорошая вещь. Я бы дал сто рублей.
— Она стоит больше.
— Ты торгуешься? Мне нравится. Сто двадцать.
— Не продается.
Мужик сплюнул сквозь зуб.
— Ну смотри. Дороже не дам.
Он ушел, растворился в толпе.
Слава выдохнул.
— Приехали, — сказал он сам себе. — Ни дня без приключений.
3.
Ольга вернулась через полчаса. Красная, запыхавшаяся, с двумя пакетами в руках.
— Успела, — сказала она, переводя дух. — Теперь можно и в институт.
— А колготки? — спросил Слава.
— Какие колготки?
— Ты за ними пошла.
— А, — Ольга махнула рукой. — Не было. В следующий раз.
Слава хотел сказать, что это он уже слышал, но промолчал.
Они пошли к автобусной остановке. Машка капризничала, просилась на руки. Ольга несла пакеты, Слава — гитару, Машка — ныла.
— Слава, возьми Машку, — сказала Ольга. — У меня руки заняты.
— А гитару куда?
— На плечо повесь.
— Не повешу. У нее гриф хрупкий.
— Тогда сам неси свои пакеты.
Слава вздохнул, взял Машку на руки. Она тут же перестала ныть и вцепилась ему в волосы.
— Не дергай, — сказал Слава.
— А почему у тебя волосы длинные? — спросила Машка.
— Потому что.
— А у мамы короткие.
— У мамы другие проблемы.
Ольга услышала, но ничего не сказала.
Они шли по перрону железнодорожного вокзала — автобусная остановка была с другой стороны здания. Поезда гудели, пассажиры сновали туда-сюда с чемоданами и детьми, диктор объявлял прибытие Транссибирского экспресса.
Слава не слушал диктора. Он смотрел на гитару и думал о том, как подаст документы в институт, как будет учиться, как найдет время для музыки.
А потом диктор сказал:
— Внимание. Двенадцатый путь, шестая платформа. Прибытие Транссибирского экспресса из Москвы. Встречающих просим пройти к платформе.
Слава поднял голову.
— Мам, — сказал он. — Ты слышала?
— Что? — Ольга оглянулась.
— Транссибирский экспресс.
— Ну и что?
— Там Дэвид Боуи.
4.
Ольга посмотрела на сына так, будто он только что объявил, что летит на Луну.
— Кто? — переспросила она.
— Дэвид Боуи! — Слава чуть не подпрыгнул на месте, забыв про Машку на руках. — Певец! Рок-звезда! Мам, ты что, не слышала о нем?
— Я слышала о Достоевском, — сказала Ольга. — О Брежневе. О хоккеисте Харламове. А этого... как его... не слышала.
— Мам, это легенда! Он как... как Гагарин, только в музыке.
— Гагарин в космос летал, — резонно заметила Ольга. — А этот куда?
— На сцену! Мам, мне нужно его увидеть. Это шанс всей жизни.
Ольга хотела сказать, что у них нет времени, что автобус уйдет через час, что ей еще нужно забрать документы из института, что она устала, что у нее болит голова. Но она посмотрела в глаза Славе — в эти черные, горящие, сумасшедшие глаза, которые так напоминали ей Игоря в молодости, — и поняла, что спорить бесполезно.
— Где эта платформа? — спросила она.
Слава уже бежал, прижимая Машку к груди.