- -
- 100%
- +
— Шестая! За мной!
5.
Он перепрыгнул через чей-то чемодан, обогнул старуху с клюкой, чуть не врезался в милиционера, который свистнул ему вслед. Ольга бежала за ним, спотыкаясь, роняя пакеты, чертыхаясь.
— Слава! Стой! Убьешься!
— Не убьюсь! Быстрее!
Они добежали до шестой платформы за минуту до прибытия поезда.
Состав был длинным, синим, с эмблемой РЖД на боку. Но он выглядел не так, как обычные советские поезда. Окна были затемнены, проводники в аккуратной форме стояли у каждой двери, проверяя билеты.
Пассажиров было много. И все они выглядели... странно. Женщины в шляпках, мужчины в костюмах с галстуками, люди с кейсами, похожими на дипломатические. И среди них — группа молодых людей, которые держались особняком. У них были странные прически, яркая одежда, и все они смотрели в одну сторону.
Туда, где из вагона выходил человек в синем костюме с широкими плечами.
Слава узнал его сразу.
Дэвид Боуи.
Высокий, худой, с острыми скулами и глазами разного цвета — один голубой, другой карий. Волосы зачесаны назад, костюм сидит идеально, ботинки сверкают.
Слава замер.
— Мам, — прошептал он. — Это он.
Ольга посмотрела на Боуи, потом на Славу.
— Волосы у него короткие, — сказала она. — А ты говорил — рок-звезда.
— Мам, пожалуйста, помолчи.
6.
Поклонников было человек двадцать — не больше. Они выстроились в очередь у вагона. Боуи стоял у двери, улыбался, пожимал руки, что-то говорил каждому. Говорил по-английски, и никто не понимал ни слова, но это не имело значения.
Слава встал в очередь последним.
Перед ним была девушка — его ровесница, с короткой стрижкой, в джинсовой куртке, вся какая-то острая, угловатая, живая. Она обернулась, посмотрела на Славу — сначала на гитару, потом на косуху, потом на лицо.
— Ты местный? — спросила она.
— Из области, — ответил Слава.
— А чего тогда здесь делаешь?
— Хочу на него посмотреть.
Девушка усмехнулась.
— Посмотреть? Стоял бы тогда в сторонке. А ты встал в очередь.
— И что?
— А то, что очередь — для тех, кто хочет с ним поговорить.
Слава замялся.
— Я... я не знаю английского.
— Он не кусается. Скажи «hello» и улыбнись.
— А ты?
— А я скажу, что он гений, и попрошу автограф. В пятый раз.
— Пятый?
— Я езжу за ним. Москва, Ленинград, теперь вот Свердловск. У него тур по Транссибу.
Слава посмотрел на девушку с новым интересом.
— И зачем?
— Затем, что он меняет мир, — ответила девушка. — Ты это поймешь, когда он тебе в глаза посмотрит.
Очередь двинулась.
Девушка шагнула вперед, протянула руку. Боуи пожал ее, что-то сказал. Она ответила, быстро, без запинки. Боуи улыбнулся, достал из кармана ручку и что-то написал на ее программке.
Потом посмотрел на Славу.
7.
Слава стоял перед Дэвидом Боуи и не мог вымолвить ни слова.
Рот открывался и закрывался, как у рыбы. Внутри все кричало: «Скажи что-нибудь! Что угодно! Не молчи!»
Боуи смотрел на него. Спокойно, чуть насмешливо, но без презрения. Как смотрят на котенка, который залез на дерево и не может слезть.
— Hi, — сказал Боуи.
— Хай, — выдавил Слава.
— You are a musician?
Слава не понял всех слов, но слово «музыкант» узнал. Он сжимал в руках чехол с гитарой, и Боуи смотрел на него, на эти длинные пальцы, которые столько ночей стирали в кровь.
— Да, — сказал Слава. — Я музыкант.
Боуи улыбнулся шире.
— Good luck, — сказал он. — The world needs more music.
Потом он развернулся и зашел в вагон.
Дверь закрылась. Поезд тронулся.
Слава стоял на платформе, сжимая в руке чехол с гитарой, и смотрел вслед уходящему составу.
— Я же говорила, — сказала девушка, подходя к нему. — Он меняет мир.
— Он сказал, что миру нужно больше музыки, — тихо произнес Слава.
— И что?
— Я сделаю. Я сделаю больше музыки.
Девушка посмотрела на него — на этого странного парня в косухе, с длинными волосами, с горящими глазами — и вдруг поняла, что он не шутит.
— Полина, — сказала она, протягивая руку.
— Слава.
— Ты надолго в Свердловск?
— Навсегда, наверное. Поступать приехал.
— В УПИ?
— А ты откуда знаешь?
— Все музыканты поступают в УПИ. Там общежитие дешевое.
Полина достала из кармана ручку и написала на его руке номер.
— Приходи на Лунку, — сказала она. — Завтра вечером. Площадь 1905 года. Скажешь, что от Полины.
— Мне уже говорили «приходи на Лунку», — сказал Слава. — Ваня говорил.
— Ваня? — Полина подняла бровь. — Ты знаком с Ваней?
— Он мой двоюродный брат.
— Мир тесен, — усмехнулась Полина. — Тогда тем более приходи.
Она развернулась и ушла, растворившись в толпе.
Слава стоял, смотрел на номер на руке и улыбался.
Ольга подошла, взяла его за плечо.
— Сынок, — сказала она. — Автобус через сорок минут.
— Успеем, — ответил Слава.
Он посмотрел на перрон, где только что стоял поезд с Дэвидом Боуи. Потом на гитару в чехле.
— Мам, — сказал он. — Ты не поверишь, что сейчас произошло.
— Я видела, — ответила Ольга. — Ты стоял как истукан с чехлом в руках и ни слова не сказал.
— Он говорил со мной, мам. Дэвид Боуи говорил со мной.
— И что он сказал?
— Он сказал... — Слава запнулся. — Он сказал, что миру нужно больше музыки.
Ольга вздохнула.
— Ну что ж, — сказала она. — Давай делать больше музыки. Только сначала подай документы в институт.
Они пошли к выходу с вокзала. Слава шел впереди, высокий, прямой, с гитарой за спиной. Ольга — за ним, с Машкой на руках и пакетами в зубах.
— Мам, — сказал Слава, не оборачиваясь.
— Что?
— А ты знаешь, что у Дэвида Боуи глаза разного цвета?
— Серьезно?
— Серьезно.
— И как ты это заметил?
— А я смотрел.
Ольга покачала головой.
— Странный у тебя кумир, сынок.
— Зато настоящий, — ответил Слава.
Они вышли на улицу, где их ждал автобус до Угольного.
Но Слава знал, что в Угольный они уже не вернутся.
Не по-настоящему.
Глава 4. Тётя Лиля
1.
В Свердловск они переехали через месяц.
Ольга оформляла документы, продавала дом в Угольном, собирала вещи. Слава помогал молча, без жалоб, но каждую свободную минуту брал гитару и уходил в лес — играть, чтобы соседи не стучали по батареям.
Машка плакала, не хотела уезжать.
— Там же бабушка Зина, — говорила она. — И собачка Жучка.
— Бабушка Зина умерла, — терпеливо объясняла Ольга. — А Жучку мы отдали соседям.
— Я хочу к Жучке!
— Маша, прекрати.
Слава сидел на крыльце, перебирал струны и смотрел на поселок. На эти кривые улочки, на покосившиеся заборы, на памятник Ленину с отбитым носом. Он не жалел о том, что уезжает. Он жалел о том, что не может забрать с собой отца.
Пластинки упаковали в отдельный ящик. Слава нес его сам, не доверяя никому.
— Осторожно, — говорил он грузчикам. — Там хрупкое.
— Что, хрусталь? — спрашивал грузчик.
— Важнее, — отвечал Слава.
Грузчик не понимал, но спорить не стал. Парень с длинными волосами и горящими глазами выглядел так, будто мог и ударить.
2.
Тётя Лиля жила в двухкомнатной квартире на окраине Свердловска, в старом сталинском доме с высокими потолками и широкими лестничными клетками.
Когда Ольга, Слава и Машка вошли в подъезд, запахло кошками и капустным супом.
— Третий этаж, — сказала Ольга, запыхавшись после двух пролетов с чемоданами.
— Я знаю, — ответил Слава. — Я здесь был.
— Когда?
— Маленьким. С отцом.
Ольга промолчала. Она старалась не говорить об Игоре при детях — слишком больно.
Они позвонили. Дверь открыла тётя Лиля — невысокая, полноватая женщина с добрым лицом и руками, которые пахли пирогами.
— Оленька! — воскликнула она, обнимая Ольгу. — Как же я рада! Проходите, проходите!
— Здравствуйте, тёть Лиль, — сказал Слава.
Тётя Лиля посмотрела на него, и глаза у нее стали влажными.
— Господи, какой вымахал, — сказала она. — Помнишь, я тебя маленьким в тазике купала?
— Помню, — ответил Слава. — Вы меня мылом терли, и я плакал.
— Потому что грязный был, как чертенок. А теперь вон какой... — она не договорила, потому что заплакала.
Ольга обняла ее, повела на кухню.
— Лиль, не надо, — сказала она. — Всё хорошо.
— Знаю, — всхлипнула тётя Лиля. — Просто Игоря вспомнила. Как две капли...
Она не договорила.
Слава прошел в комнату, которую ему выделили — бывшую комнату Вани. Здесь пахло табаком, гитарными струнами и молодостью. На стенах висели плакаты — Queen, The Beatles, Deep Purple. На столе — стопка журналов «Ровесник» и старая гитара в углу.
Слава подошел к гитаре, провел пальцами по струнам.
Инструмент был расстроен, но живой.
— Это Ванина? — спросил он, когда тётя Лиля зашла с чаем.
— Его, — ответила тётя Лиля. — Он разрешил тебе пользоваться. Сказал, что уезжает надолго.
— А куда он уехал?
— В Москву. Сказал, что там больше возможностей для музыки.
Тётя Лиля поставила чай на стол, села напротив.
— Слава, — сказала она. — Ты тоже хочешь стать музыкантом?
— Да, — ответил Слава без колебаний.
— А мать что говорит?
— Мать говорит, что нужно сначала получить образование.
— Она права.
— Знаю. Но музыка — это не хобби. Это... — он замолчал, подбирая слова. — Это как дышать.
Тётя Лиля посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Ты точно Игорёк, — сказала она. — Он тоже так говорил.
— И что вы ему ответили?
— Я сказала: «Играй, пока можешь. Потом будет поздно».
Слава взял гитару, начал настраивать.
— А Ваня? — спросил он. — Он тоже так считает?
— Ваня считает, что нужно ехать в Москву и пробиваться любой ценой.
— А вы?
— А я считаю, что музыка должна быть в радость, а не в тягость.
Тётя Лиля встала, пошла к двери. На пороге остановилась.
— Слава, — сказала она. — Береги мать. Она у тебя одна.
— Знаю, — ответил Слава.
Тётя Лиля ушла.
Слава остался один в комнате Вани, с его гитарой, его пластинками, его журналами. Он чувствовал себя завоевателем, который вошел в чужой город и теперь должен доказать, что достоин здесь остаться.
Он взял гитару и начал играть.
Негромко, чтобы не мешать матери и тёте Лиле на кухне.
Но от души.
3.
На следующий день приехал Ваня.
Он влетел в квартиру с гитарой за спиной, с рюкзаком и с таким видом, будто только что объехал полмира.
— Мам, я дома! — крикнул он с порога.
— Ваня! — тётя Лиля выбежала навстречу, обняла, расцеловала. — А я думала, ты в Москве!
— Был. Вернулся. Надолго.
— А как же возможности?
— Возможности никуда не денутся. А вот мама у меня одна.
Тётя Лиля заплакала снова. Ваня обнимал ее, гладил по голове и улыбался Славе через ее плечо.
— Здорово, брат, — сказал он.
— Здорово, — ответил Слава.
Они пожали руки — крепко, по-мужски.
— Вижу, гитару мою взял, — сказал Ваня, кивая в сторону инструмента.
— Тётя Лиля разрешила.
— Правильно сделала. Мне она пока не нужна.
— А на чем ты играешь?
Ваня снял с плеча чехол, открыл.
Внутри была гитара — новая, блестящая, с надписью «Gibson» на голове грифа.
— Вот это да, — выдохнул Слава.
— Москва, — усмехнулся Ваня. — Там такие вещи продаются, если знать где.
— Дорого?
— Не важно.
Ваня закрыл чехол, поставил в угол.
— Слушай, Слава, — сказал он. — Ты на Лунку-то пришел?
— Нет еще. Только переехали.
— Тогда сегодня пойдем. Познакомлю тебя с нашими.
— С какими нашими?
Ваня усмехнулся.
— С теми, кто делает настоящую музыку.
4.
Вечером они вышли из дома.
Город уже зажигал фонари — тусклые, желтые, кое-где мигающие. На улицах было пусто — только редкие прохожие, спешащие по домам.
— Странно, — сказал Слава. — В Угольном в это время еще гуляют.
— В Угольном нет милиции, — ответил Ваня. — А здесь есть.
Они шли молча. Ваня курил, Слава — нет.
— Ты чего не куришь? — спросил Ваня.
— Голос берегу.
— Для музыки?
— Для музыки.
Ваня усмехнулся, затушил сигарету о подошву.
— Молодец, — сказал он. — Я в твои годы тоже не курил.
— А сейчас куришь.
— Сейчас у меня голос уже не тот.
Они вышли на площадь 1905 года.
5.
Площадь вечером выглядела как сцена из фильма про конец света.
Новогодняя ёлка — главное украшение — стояла посредине, в окружении гирлянд, которые мигали хаотично, будто у них случился нервный срыв. Памятник Ленину возвышался над всем этим великолепием, указывая рукой в сторону горизонта, туда, где, по замыслу скульптора, должно было быть светлое будущее.
Вокруг ёлки собиралась молодёжь.
Не та, что ходила на комсомольские собрания и сдавала нормы ГТО. А другая — в джинсах, косухах, с длинными волосами, с гитарами, с портвейном «777» в бумажных пакетах. Они стояли кружками, переговаривались вполголоса, курили, смеялись. Кто-то играл на гитаре — негромко, чтобы не привлекать внимание милиции, но достаточно выразительно, чтобы вокруг собирались слушатели.
Ваня привёл Славу в самый большой круг.
— Это мои, — сказал он. — Знакомься.
Слава огляделся.
Здесь были разные. Парни с серьгами в ушах, девушки с короткими стрижками и ярким макияжем, кто-то в военной форме, кто-то в самодельных нашивках с названиями групп.
— Это Сивый, — Ваня указал на парня с седой прядью в чёрных волосах. — Гитара.
— Привет, — кивнул Сивый.
— Это Муха, — Ваня указал на другого, низкого, коренастого, с вечно улыбающимся лицом. — Барабаны.
— Добро пожаловать в ад, — сказал Муха и рассмеялся.
— А это...
Ваня не договорил. Потому что из круга вышла девушка.
Короткая стрижка, зелёные глаза, джинсовая куртка.
— Полина, — сказала она. — Мы уже виделись.
Слава узнал её сразу.
— Ты пришёл, — сказала она.
— Ты сказала — я пришёл, — ответил Слава.
Полина улыбнулась.
— Молодец.
Кто-то пустил по кругу бутылку. Слава сделал глоток — портвейн был сладким, терпким, ударил в голову сразу, хотя он выпил совсем немного. Муха взял гитару, начал перебирать струны. Сивый подпел, негромко, на английском, с ужасным акцентом, но с таким чувством, что это не имело значения.
— Спой что-нибудь своё, — сказала Полина Славе.
— У меня нет своего, — ответил Слава.
— Тогда спой чужое, но как своё.
Слава посмотрел на гитару в руках Мухи. Потом на Ваню. Ваня кивнул: давай.
— Можно? — спросил Слава.
Муха протянул гитару.
Слава взял её. Пальцы легли на струны. Он закрыл глаза, вспомнил отца, пластинку Deep Purple, тот вечер, когда всё началось.
И заиграл.
«Smoke on the Water».
Просто, неправильно, коряво — но от души.
Когда он закончил, круг молчал. Потом кто-то зааплодировал. Потом все.
— Неплохо для начинающего, — сказал Сивый.
— Пару месяцев — и будет играть, — добавил Муха.
Полина смотрела на Славу и улыбалась.
Ваня похлопал его по плечу.
— Молодец, брат. Ты справился.
Слава улыбнулся.
Впервые за долгое время он чувствовал, что он на своём месте. Что эти люди — его люди. Что эта музыка — его музыка.
6.
А потом всё пошло не так.
— Облава! Менты!
Крик разорвал вечернюю тишину.
Круг рассыпался в один миг. Люди побежали в разные стороны, перепрыгивая через скамейки, ныряя в кусты, исчезая в подворотнях. Гитара грохнулась на асфальт, кто-то наступил на неё, струны жалобно зазвенели.
Ваня схватил Славу за руку.
— Бежим!
— Куда?
— За мной!
Они побежали. Милицейский УАЗ подъехал к площади с двух сторон одновременно. Из машин выпрыгнули люди в форме, засвистели свистки, загремели наручники.
Ваня нырнул в арку, Слава — за ним. Потом через двор, потом через другой, потом через третий. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, но они бежали, не останавливаясь.
— Сюда! — крикнул Ваня, сворачивая в подъезд.
Они вбежали на третий этаж, прижались к стене. За дверью подъезда — топот сапог, голоса, свистки. Потом — тишина.
Ваня перевёл дыхание.
— Каждый раз так, — сказал он. — Каждый чёртов раз.
— А что мы сделали? — спросил Слава. — Мы же просто стояли.
— Это и есть преступление, брат. В этой стране стоять с длинными волосами и слушать западную музыку — уже преступление.
Они спустились во двор, вышли на улицу, пошли к дому. Шли молча, каждый думал о своём.
У подъезда Ваня остановился.
— Слушай, — сказал он. — Я завтра уезжаю.
— Куда?
— В Ленинград. Там есть один человек... он может помочь с записью.
— А как же группа?
— Группа подождёт. А время идёт.
Ваня посмотрел на Славу.
— Ты если хочешь научиться играть по-настоящему, найди Альберта. Чкаловский рынок, обувная палатка. Скажешь, что от Вани.
— А кто это?
— Клавишник. Гений. Но странный. Ты к нему присмотрись.
— Присмотрюсь, — сказал Слава.
Ваня хлопнул его по плечу.
— Не подведи, брат.
Они зашли в подъезд.
Дома тётя Лиля спала на кухне, положив голову на сложенные руки. Рядом стояла пустая рюмка.
Слава прошёл в комнату Вани, лёг на пол, на расстеленный матрас.
Не спалось.
Он смотрел в потолок и думал о музыке. О том, как играл сегодня на площади, и как люди слушали, и как Полина улыбалась.
О том, что это только начало.
Глава 5. Чкаловский рынок
1.
Чкаловский рынок по субботам был адом.
Тысячи людей толкались в узких проходах между палатками, выкрикивали цены, торговались, ругались, смеялись. Пахло жареным мясом, дешёвой парфюмерией, бензином и потом. Продавцы в фартуках выкрикивали: «Навалом! Бери! Всё свежее!», хотя свежего не было ничего.
Слава пробирался сквозь толпу, оглядываясь по сторонам. Он искал обувную палатку. Ваня сказал: «Обувная палатка». Но каких только палаток здесь не было — мясные, молочные, хлебные, овощные, тканевые, хозяйственные. Обувных тоже было несколько.
— Молодой человек, присмотрите сапожки! — крикнула какая-то женщина, хватая Славу за рукав. — Из самой Италии! Фирменные!
Слава вырвал рукав и пошёл дальше.
Он почти отчаялся, когда услышал звук.
Не музыку — ритм. Две палки, отстукивающие по картонным коробкам. Быстро, чётко, с каким-то бешеным драйвом. Бум-бум-бум-така-бум-бум-бум.
Слава пошёл на звук.
Палатка была маленькой, забитой обувными коробками до самого верха. Внутри, на низком табурете, сидел парень — его ровесник, с короткими тёмными волосами, в очках с толстыми стёклами, в простой серой рубашке, которая была ему велика на два размера. В руках у парня были две деревянные ложки. И он отбивал ими ритм по коробкам с такой скоростью, что ложки сливались в сплошное пятно.
Слава замер.
Он смотрел на руки парня — длинные, тонкие пальцы, которые двигались быстрее, чем могли видеть глаза. Он слышал ритм — сложный, ломаный, с какими-то невероятными синкопами, которые невозможно было повторить.
— Ты Альберт? — спросил Слава.
Парень поднял голову. Из-под толстых стёкол на Славу смотрели светлые, почти белые глаза. В них не было ни интереса, ни удивления. Только спокойствие. Такое спокойствие бывает у людей, которые видят то, чего не видят другие.
— Кто спрашивает? — сказал Альберт.
— Ваня сказал найти тебя.
— Ваня уехал.
— Знаю. Он сказал, что ты гений.
— Ваня много чего говорит. Ты покупать что-то будешь?
— Я хочу научиться играть.
Альберт отложил ложки. Снял очки, протёр их подолом рубашки, надел снова.
— Играть на чём?
— На гитаре.
— Гитара — это не инструмент. Гитара — это продолжение тела. Ты не играешь на гитаре — ты играешь собой.
— Я знаю, — сказал Слава, хотя на самом деле не знал.
Альберт посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул.
— Ладно. Приходи завтра в шесть утра. К дому культуры. Не опаздывай.
— А зачем?
— Увидишь.
Альберт снова взял ложки и начал отбивать ритм. Бум-бум-бум-така-бум-бум-бум.
Слава стоял ещё минуту, слушая. Потом развернулся и пошёл к выходу с рынка.
На выходе его ждал сюрприз.
2.
— Молодой человек, остановитесь, — сказал голос за спиной.
Слава обернулся.
Перед ним стоял капитан милиции — высокий, худой, с усами, которые топорщились в разные стороны. В руках он держал папку, из которой торчали какие-то бумаги.
— Капитан Шумилов, — представился он. — Пройдёмте со мной.
— Зачем? — спросил Слава.
— Поговорить.
Капитан взял Славу под локоть и повёл в сторону небольшого домика на окраине рынка.
Слава не сопротивлялся. Он уже знал, что бесполезно.
3.
В домике пахло табаком, перегаром и чем-то сладким, похожим на ваниль. Стол был завален бумагами — протоколы, рапорты, какие-то фотографии. На одной из фотографий Слава узнал Сивого. На другой — Ваню.
— Садись, — сказал капитан, указывая на стул у стены.
Слава сел.
— Гуляшов Слава, — прочитал капитан из папки. — Восемнадцать лет. Посёлок Угольный. Не судим. На учёте не состоишь. Так?
— Так, — ответил Слава.
— А почему тогда я тебя уже второй раз за месяц вижу?
— Вам показалось.
— Мне не кажется, — капитан отложил папку. — Я тебя запоминаю. У тебя лицо такое... характерное.
Слава промолчал.
— Что ты делал на рынке?
— Покупал обувь.
— Врёшь. Ты разговаривал с Альбертом.
— С кем?
— С тем психом, который ложками по коробкам стучит. Что он тебе сказал?
— Сказал, что обувь продаётся.
Капитан усмехнулся.
— Знаешь, Гуляшов, что я думаю? Я думаю, что ты из тех, кто портит нашу молодёжь. Ты и твои друзья с длинными волосами, с западной музыкой, с этими... как их... панками и прочими.
— У меня нет друзей, — сказал Слава.
— Вот и хорошо. Не заводи. А теперь слушай сюда.
Капитан наклонился вперёд, положил руки на стол.
— Этот город — не ваша территория. Здесь есть правила. Нарушишь правила — попадёшь туда, откуда не выйдешь. Понял?
— Понял.
— Свободен.
Слава встал, пошёл к двери.
— И Гуляшов, — окликнул капитан. — Передай Альберту, что я за ним слежу. Он не человек. Он... Он даже не знаю, кто он такой. Но я выясню.
Слава вышел из домика.
На улице он остановился, перевёл дух. Руки тряслись. Не от страха — от злости.
«Я всё равно вернусь, — подумал он. — Я всё равно создам группу. И вы меня не остановите».
Он не знал, что капитан Шумилов окажется прав в одном: Альберт действительно был не совсем человеком.
4.
На следующий день в шесть утра Слава стоял у Дома культуры.
Здание было старым, довоенной постройки, с колоннами и лепниной, которая местами обвалилась. Вход закрывала ржавая решётка. Слава уже подумал, что Альберт его разыграл, когда из-за угла вышел тот самый парень в очках.
— Идём, — сказал Альберт и пошёл в сторону, противоположную от ДК.