Твои нежные сети

Глава 1

Тихо и словно в отдалении трещал будильник. Не звенел, а именно трещал, причем время от времени, будто сломанная заводная игрушка. Я открыл глаза. Будильник, видимо, звенел давно, потому что ставил я его на без пятнадцати восемь, а сейчас было уже пятнадцать минут девятого.

«Черт возьми, проспал! Давно же хотел поменять в часах батарейку!» – подумал я и вскочил с дивана.

Ложе со мной делила молодая особа лет тридцати, с длинными рыжеватыми волосами, которые разметались сейчас по подушке. Нормальная девица, не Афродита, конечно, но что‑то от нее в ней есть – мясистость, например. В остальном же на богиню не похожа – широкие плечи, широкие бедра, широкая талия. Лицом тоже не вышла – широкоскулая, большеротая, глаза маленькие, нос картошкой, губы как два вареника. Зато ноги – класс: длинные, крепкие, с маленькими ступнями, округлыми коленками. Тут уж Афродите до нее далеко.

Да, здорово я вчера выпил. Нет, я не кутила, который напивается до чертиков и не помнит, с кем проводит ночь. Я все прекрасно помню. Вчера ко мне заявился приятель с подругой и привел Дашку. Выпили, закусили, потанцевали. Девице я понравился. Она, оказывается, любит высоких крепких мужиков лет под тридцать пять. Чудная, кто ж таких не любит? Дашка оказалась без комплексов. В общем, приятеля с подругой я спровадил, а ее у себя на ночь оставил. А что, имею право – холостяк.

Я заметался по квартире, хватая джинсы, рубашку, носки. Наверное, я слишком шумно собирался, потому что разбудил Дашку. Она села на диване, свесив голые ноги на пол, и тупо уставилась на меня.

– На работу уходите? – хмуро спросила молодая женщина и, сдернув с дивана простыню, накинула ее себе на плечи.

Фраза прозвучала полувопросительно‑полуутвердительно, не требовала ответа, а потому я пропустил ее мимо ушей.

– Нас разве двое? – Я оглянулся так, как оглядываются на сзади стоящего человека. – По‑моему, пора перейти на «ты».

– Я сама знаю, как мне лучше вас называть, – с неожиданным упрямством заявила Дашка. – Мне так удобнее.

– Как хочешь. – Я уже заправил рубашку в джинсы и стал застегивать на гульфике «молнию». – Когда приду с работы, не знаю, так что меня не жди. Позавтракай, ключи забери с собой. Вернешь при встрече! – Я наконец справился с капризным замком на джинсах, помахал Дашке на прощание рукой и, открыв входную дверь, выскочил из квартиры.

Лифт, как назло, был занят. Тем не менее я не стал сломя голову мчаться с восьмого этажа на первый, дождался кабины.

Лидия Ивановна – абсолютно седая старуха со злым бесцветным лицом, всем своим обликом напоминавшая ворону‑альбиноса, – заложив руки за спину, уже прогуливалась по тротуару вдоль дома. Когда бы я ни уходил из дому, когда бы ни возвращался, я постоянно натыкаюсь на эту зловредную жилицу из двадцать второй квартиры. Так что она в курсе моей личной жизни.

– Здравствуйте, Игорь Степанович, – остановившись, сладко пропела старуха. – Опять на работу опоздали?

Ноги, понесшие было меня по тротуару, неожиданно сами замедлили движение.

– Что значит – опять? – возмутился я. – Я всего‑то второй раз на работу опаздываю.

– Ну, как же, Игорь Степанович, а в прошлую среду? Вы в тот день тоже как угорелый на работу мчались.

– Вот я и говорю, в среду в первый раз в жизни опоздал, а сегодня вот – во второй. – Ноги вновь понесли меня по тротуару. Пробегая мимо старухи, я буркнул: – Вам, Лидия Ивановна, в школе завучем следовало бы работать, записывать, кто когда пришел на работу и когда ушел.

Старуха никогда не останется в долгу.

– А вам, – крикнула она мне в спину, – следовало бы меньше пить да девок в дом водить.

Ну что тут скажешь? Права Лидия Ивановна, а потому я ничего не ответил.

Я обогнул девятиэтажку, пробежал через «парчок» (это я так наш скверик между домом и остановкой именую, он вечно загажен собаками, которых хозяева со всей округи выгуливают в нем, а потому кроме как пренебрежительно «парчок» скверик и не назовешь) и выскочил на остановку. Народу на ней тьма-тьмущая не иначе как где-то пробка, на которые Москва так богата, образовалась. Я глянул налево – так и есть дорога в нужном мне направлении пустынна. Пока дождешься, когда пробка рассосется, на работу точно к обеду попадешь. Что ж, утренняя пробежка еще никому не повредила. Да и бежать‑то, признаться, недалеко – всего две остановки. Я повернулся направо и побежал по тротуару.

Стояло раннее солнечное утро. Еще не так жарко, но и не холодно, по утрам уже можно ходить в рубашках. Теплый и чуть влажный от испарений воздух настоян на запахе цветущих деревьев, он пьянит, будоражит, отчего все время пребываешь в приподнятом настроении.

Я перебежал перекресток – одна остановка позади. Впереди возник Музей искусств, представлявший собой четырехэтажную коробку из зеленоватого матового стекла. Не лучший образчик архитектуры – мрачноват больно, – но для тех экспонатов, что в нем хранятся, в самый раз. Матовые стекла не пропускают солнечные лучи, которые, как известно, губительны для произведений изобразительного искусства.

Я добежал до угла здания и нырнул в длинный тесный переулок, упиравшийся в улицу Кетчерскую. Ну вот, еще три‑четыре поворота, и я на работе.

Едва я пробежал по переулку шагов десять, как сзади почувствовал какое‑то движение, инстинктивно шарахнулся в сторону, и не напрасно – мимо, едва не сбив меня с ног, промчался какой‑то мужик, в джинсах, темной рубашке и кроссовках. «Видать, сегодня не один я на работу опаздываю», – подумал я. Он чесал так, что пятки сверкали, а удлиненные темные волосы развевались на ветру. Мужик бежал бы, наверное, еще быстрее, если бы ему не мешал какой‑то длинный предмет в руках, похожий то ли на тубус, то ли на рулон школьных карт. «Может, учитель географии, а может, инженер из конструкторского бюро, а то и научный сотрудник какого‑нибудь проектного института». И едва я успел так подумать, как мимо меня промчались еще два парня, как и первый мужик, одетые в джинсы, темные рубашки и кроссовки. И у одного из них под мышкой также был то ли тубус, то ли рулон школьных географических карт.

Нашего полку прибыло. Пора открывать в городе «секцию бега для любителей опаздывать на работу». Я не привык тащиться в хвосте, а потому прибавил скорость.

Когда я догнал двоих парней, мужик уже домчался до улицы Кетчерской и, свернув за угол, скрылся из глаз. Я поддал газку, перегнал парней и решил оглянуться, посмотреть, много ли нас, опоздавших на работу, по переулку бежит. Оглянулся. Действительно, кроме нас троих, сзади бежали еще трое, причем в форме охранников. Мужики только что выскочили из‑за угла здания музея и, растянувшись на всю ширину дороги, мчались так, будто и в самом деле боролись в спринтерской дистанции за олимпийское «золото».

«Куда вам до меня», – подумал я и хотел было вернуть голову в исходное положение, но так и не вернул, ибо шею у меня заклинило от того, что я увидел и услышал. Один из охранников, отказавшись от борьбы за звание олимпийского чемпиона, неожиданно остановился, достал из кобуры пистолет и, заорав: «Стой, стрелять буду!», сделал предупредительный выстрел вверх.

Вот это номер! Я, разумеется, остановился, и парни тут же перегнали меня. Мы с ними как раз достигли конца переулка. Тот, что бежал чуть впереди, хотел завернуть за угол состоящего из железных прутьев забора и даже погасил скорость, но не успел. Видимо, именно для него на оружейном заводе отлили ту пулю, которую следующей выпустил из ствола своего пистолета охранник. Вместо того чтобы свернуть, парень, будто споткнувшись, сделал один широкий шаг, другой – он словно увязал в трясине, – а потом, выпустив из рук рулон карт, вдруг тяжело рухнул на пыльную дорогу, широко раскинув руки и ноги. Рубашка парня там, где находится сердце, разом потемнела. Хороший выстрел.

Я был в шоке и с изумлением взирал на распростертое на дороге тело, на то, как вокруг него на асфальте расползается темно‑красное пятно. В этот момент второй парень остановился и обернулся. Широкоскулое, узкоглазое, большеносое лицо его с дьявольской ухмылкой на полных отвисших губах врезалось в мою память на всю жизнь. В руках у парня матово блеснул пистолет Макарова. Я едва успел отпрыгнуть к забору, как прогремел один выстрел, затем другой, и обе пули, как мне показалось, пролетели мимо моего носа. Парень не относился к стрелкам, способным попасть с двадцати метров в летящую муху, что было заметно по тому, как он держал оружие – не на уровне глаз, а чуть ли не над головой. Но, несмотря на то что парень промахнулся, охранники дрогнули. Они замедлили шаг и в неуверенности остановились. По‑видимому, они не подозревали, что беглец вооружен. А парень, воспользовавшись замешательством преследующих, подхватил валявшийся на асфальте рулон карт – сейчас я ясно видел, что длинный предмет, который тащил подстреленный парень, являлся не тубусом, а свернутыми картами, таблицами или холстами, – и исчез за углом.

И тут же охранники очухались. Находившийся в центре шеренги мужчин верзила с тупым квадратным лицом достал из кобуры пистолет и прицелился в меня. Второй уже держал оружие, направленное в мою сторону, рука третьего скользнула за спину. А что, запросто грохнуть могут. Они убегающего‑то парня ни за что ни про что подстрелили, а уж теперь, после того, как тот, второй, с дьявольской ухмылкой по ним пальнул, стрелять без предупреждения имеют полное право.

Но не ждать же, когда они меня в решето превратят. Я сделал шаг левой ногой в сторону, затем – правой и, не приставляя ее, шаг назад и оказался за углом забора. А в следующий момент прогремел выстрел.

– Стой! – заорали все трое охранников.

Я резко повернулся. Улицу Кетчерскую я отлично знал, не раз ходил по ней, а то и бегал. За забором находился райсобес, за ним парикмахерская, дальше магазин. На противоположной стороне улицы – несколько домов и напротив магазина – огороженная кирпичным забором мусорка. Когда я повернулся, тот с развевающимися волосами мужик, что был лидером в нашем идиотском забеге, как раз, оттолкнувшись от мусорного контейнера, перелетал забор, а второй парень на всех парах мчался к закутку. Еще я увидел двух девиц, шедших одна за другой мне навстречу; две машины, мчавшиеся по дороге в разных направлениях; мальчишку, шедшего у мусорки, и пару пешеходов, маячивших в конце улицы.

Прогремел очередной выстрел; пуля зашуршала, пройдя сквозь живую изгородь, торчащую из‑за забора. Охранники вообще‑то здорово рисковали, стреляя в жилом квартале, – можно было запросто подстрелить разгуливающих по улице пешеходов, но, видимо, очень разозлили их «учителя географии», раз они вопреки всем инструкциям, запрещающим применять оружие в оживленных местах, палили направо и налево.

Мне, наверное, нужно было просто лечь на землю, сложить руки на затылке и дождаться, когда охранники подбегут и… что сделают? Изобьют до смерти или, посчитав меня мертвым, сделают контрольный выстрел в голову? Кто знает, охранники ли они вообще? В общем, ноги сами сорвали меня с места и понесли к мусорке. До нее было метров пятьдесят. «Успею! – подумал я. – Перемахну через забор, за ним дома, затеряюсь среди них, а охранники пусть соревнуются в беге с «учителями географии» без моего участия».

Девицы находились как раз на моем пути к спасительной мусорке.

– Дорогу! – рявкнул я, набирая скорость.

Девушки стояли на тротуаре в нерешительности, напуганные выстрелами и видом выскочившего из переулка и рухнувшего на дорогу окровавленного парня, а тут еще я на них с ревом помчался. Первая – стройная девица в юбке и топике, – как трепетная лань, сиганула от меня в сторону и оказалась на середине дороги, а вторая – не менее стройная, но в джинсах и блузке – вместо того чтобы последовать ее примеру, вдруг кинулась мне под ноги и села, закрыв голову руками. О черт!.. Легко можно представить, что случается с развившим скорость до сорока километров в час человеком, в ногах у которого вдруг оказывается препятствие. Я взмыл в воздух так, словно оттолкнулся от трамплина. Со стороны я наверняка был похож на небольшой самолет, у которого вместо крыльев руки, а вместо хвоста с оперением поднятые вверх голени со стопами. Летел я до тех пор, пока хватило приданного моему телу ускорения, а потом, враз потеряв скорость, со всего маху хрястнулся лицом об асфальт.

Глава 2

Лучше бы я не приходил в сознание, чтобы не испытывать тех ощущений, которые испытывал в тот момент, когда наконец открыл глаза. Меня ужасно мутило, саднило щеку, было трудно дышать, а внутренности болели так, будто их намотали на палку, утыканную гвоздями. Чертова девка, из‑за нее я наверняка на всю жизнь остался калекой.

Я лежал на животе на земле, три охранника, навалившись на меня, заломили мне за спину руки с такой силой, что на глазах у меня выступили слезы. За то время, что я находился в беспамятстве, вокруг меня успела собраться толпа зевак и прибыли двое полицейских. Один из них – невысокий широкоплечий старший лейтенант с простецким лицом – зычным голосом говорил:

– Уважаемые граждане, попрошу разойтись! Не создавайте ненужный ажиотаж вокруг произошедших событий! А вас, девушка, попрошу остаться… Кто еще был свидетелем перестрелки и бегства неизвестных?..

Второй полицейский – смуглый парень в погонах сержанта – подошел ко мне и защелкнул на моих запястьях наручники. Он мог бы их и не надевать, ибо я пребывал в таком состоянии, что не мог не только оказать сопротивления, а просто двигаться.

– Давайте, ребята, – обратился сержант к охранникам, – ведите его в машину.

Когда меня подняли, я даже стоять не мог, колени подгибались, ноги разъезжались. Меня волоком потащили в машину. Это раньше менты на «козлах» ездили, нынче они на новеньких «Опелях» разъезжают. Душа радуется за нашу полицию, ну и за меня немножко, что на крутой тачке прокачусь. Меня швырнули на заднее сиденье машины. По одну сторону сел охранник, по другую – полицейский. Парень, которого подстрелили охранники, по‑прежнему лежал на дороге и, судя по тому, что он не двигался, его увезут отсюда в полиэтиленовом мешке.

Представление, которое я дал для местной публики, выполнив акробатический этюд «полет над асфальтом беглеца с последующим неудачным приземлением», закончилось, зрители стали расходиться, на тротуаре осталась стоять лишь та самая девица, на которую я налетел. Я видеть ее не мог, а потому отвернулся. Мы постояли еще немного, дождались следственную бригаду и карету «Скорой помощи», а потом в автомобиль сел старший лейтенант и завел двигатель. Когда «Опель» тронулся, рядом с ним побежал мальчишка, тот самый, которого я при бегстве заметил идущим у мусорки. Парнишка оказался знакомым.

– Игорь Степанович! – закричал он голосисто, заглядывая в открытое окно автомобиля. – А вы на работу сегодня придете?

Какая, к черту, работа? Тут того и гляди на зону лет на пятнадцать сядешь. Однако я через силу улыбнулся и сказал:

– Конечно же, приду, Славка, жди! – а поскольку запястья у меня были скованы наручниками за спиной и помахать рукой я на прощание никак не мог, я вяло кивнул.

Автомобиль объехал лежащий на дороге труп, столпившихся вокруг него полицейских, шурша шинами, промчался по пустынному переулку, затем мимо музея и выехал на центральную дорогу.

Ни полицейские, ни охранники не приставали ко мне с расспросами, да и я к ним с вопросами не лез. Не до них было. Исподлобья поглядывал по сторонам.

Полицейский лихо развернулся перед носом какого‑то крутого автомобиля, вогнал «Опель» в переулок и помчался вверх по мосту. Добравшись до его вершины, водитель сбросил газ, переехал на противоположную сторону моста и, пропетляв по извилистой дороге плавно остановился перед открывшимися взору большими железными воротами с острыми пиками поверху них. Отдел Министерства внутренних дел по нашему району.

Молоденький полицейский – дежурный по КПП, – нежившийся на стуле под лучами утреннего солнышка, вскочил, козырнул и, открыв ворота, впустил нас внутрь.

Чистенькая, засаженная пестрыми цветами территория отдела внутренних дел нашего района занимала небольшую территорию. На ней уступами стояли два здания. В одном, побольше, располагался собственно ОМВД, в другом, поменьше, – паспортный стол. За ними пряталась столовая и здание экспертно‑криминального отдела.

К парадному входу меня, понятно, не повезли, парадный вход для порядочных людей, а для таких, как я, существует черный ход, хотя нет, хуже – подвал, ибо именно к нему, обогнув здание, меня и подвезли.

Сержант и охранник вытащили меня из машины и поволокли по ступенькам в расположенный у стены под козырьком каменный мешок. Вышедший из «Опеля» старший лейтенант взирал на происходящее с отсутствующе‑презрительным выражением на лице. Он ни разу ко мне не притронулся и вообще вел себя высокомерно‑снисходительно.

Когда мы оказались на дне каменного мешка, сержант надавил на кнопку звонка, расположенного у обитой жестью двери. Пару минут спустя в двери открылось зарешеченное окошко, и в нем возникла жирная хамского вида физиономия, вся в красных и синих прожилках, свидетельствующих о том, что обладатель физиономии не понаслышке знаком с зеленым змием.

– Ну, чего раззвонились? – пялясь на меня и охранника, рявкнула физиономия, но, заметив сержанта, смягчилась: – В чем дело, Гена?

– Принимай пополнение! – со скрытой радостью произнес сержант, которому, по‑видимому, не терпелось от меня избавиться, в то время как мерзкой физиономии в окошке не очень‑то хотелось меня принимать.

– Достали эти отморозки! – проворчала она. – Ни днем ни ночью покоя от них нет. – Однако окошко захлопнулось, и стал открываться замок.

Несколько секунд спустя дверь отворилась, и на пороге возникло все остальное, что принадлежало физиономии. А принадлежало ей немало – большой живот, широкий зад, жирная обвисшая грудь и мощные, похожие на слоновьи, ноги. Все выше перечисленные части тела, разумеется, упакованы в полицейскую форму.

– Здоровый‑то какой, – то ли с уважением, то ли с завистью, а может, и со злорадством, мол, таких крепких мы еще не ломали, сказал хозяин каземата. – Ну, проходи, проходи.

Меня втолкнули в длинный, слабо освещенный коридор, по обе стороны которого тянулись камеры с решетчатыми дверьми. В подвале было сыро и, как в общественном предбаннике, крепко пахло мужскими немытыми телами и грязным бельем.

Небольшой молчаливой группой мы прошли мимо камер, в которых шевелились неясные тени, слышались вздохи, негромкие разговоры, в конец коридора, где толстый полицейский открыл одну из камер. Меня завели в нее и наконец‑то сняли наручники.

Компания, приведшая меня в камеру изолятора временного содержания, закрыла дверь и удалилась, а я огляделся, хотя оглядывать особо было нечего – четыре голых стены, покрытые мраморной крошкой, крохотное зарешеченное окно под закопченным потолком, топчан, занимающий три четверти квадратного помещения, и мусорный бак, служащий для отправления естественных надобностей.

У меня все еще кружилась голова, мне требовался отдых. Несмотря на то что топчан был покрыт толстым слоем грязи и, как мне показалось, был пропитан бомжовской мочой, я влез на него и с удовольствием растянулся.

Пару часов спустя за мной пришли два лба‑конвоира. Они были профессионалами по части сопровождения лиц, попавших, как я, в беду, довольно ловко заломили мне руки, а когда отпустили, я уже оказался прикованным наручниками к запястью одного из них – угрюмому, с жесткими чертами лица и пустым взглядом жлобу. Интересно, куда они меня поведут?

Меня вытолкали в коридор. Прямо из подвала по узкой лестнице провели внутрь здания на первый этаж и препроводили в конец пустынного темного коридора, огороженного решеткой.

Комната, в которую меня втолкнули конвоиры, ничем не отличалась от камеры, находившейся под полом ОМВД, разве что обстановка была чуть богаче – вместо нар в небольшой комнате уместились обшарпанные стол, шкаф, сейф и четыре стула – а так, те же голые стены, тот же закопченный потолок, то же забранное решеткой, правда, раз в шесть больше, чем в камере, окно. И еще было одно отличие от помещения в местном обезьяннике – здесь не было вонючего чана для отправления естественных надобностей.

За столом сидел рыжеватый, худой, высокий, судя по возвышавшейся над столом частью туловища, мужчина примерно одних лет со мной. У него были круглые удивленные глаза, вздернутый приплюснутый нос, большие оттопыренные уши, сильно выступающие вперед надбровные дуги, а также верхняя и нижняя челюсти. Если бы меня попросили нарисовать находившегося в кабинете человека, то я запросто с закрытыми глазами набросал бы портрет худой рыжей обезьяны и подписал бы полукругом, как на виньетке, Джованни – кажется, именно так звали мартышку, героиню старого мультика. Я посмотрел на него, мысленно прикидывая, как бы он смотрелся внизу в клетке, где недавно находился я.

– Садитесь! – с приветливостью овчарки, сидящей на цепи, глянул на меня мужчина и указал глазами на стул.

Два часа, проведенные в камере, благотворно повлияли на мое здоровье и душевное состояние – я успокоился, чувствовал себя вполне сносно, а потому был готов дать решительный отпор кому бы то ни было, кто посягнет на мою свободу и честь. Я громыхнул наручником и заявил:

– Нам как, вдвоем на одном стуле сидеть или по очереди?

– Друг на друге, – без какого бы то ни было выражения в голосе произнес хозяин кабинета и бросил угрюмому парню: – Освободи!

С той же легкостью, с какой парень защелкнул на моем запястье наручник, с такой же он и снял его с меня и, быстро отступив к стене, загородил собою дверь. Второй жлоб занял позицию у окна. Если эти ребята думают, что я буду прорываться на улицу через дверь, а то и выломав решетку, через окно, то они глубоко ошибаются.

– Здравствуйте! – сказал я Джованни и сел на стул. – Поговорим?

– Мужик с юмором попался, – кивнув на меня жлобам, ухмыльнулся хозяин кабинета. – Посмотрим, что ты через десять минут запоешь!.. Майор Самохвалов, – наконец‑то представился он и взялся за ручку. – Фамилия, имя, отчество.

– Гладышев Игорь Степанович, – сказал я с гордостью. Мне своих фамилии, имени и отчества стесняться нечего, я их ничем не запятнал.

– Год рождения?

Я назвал.

– Домашний адрес.

Я тоже назвал.

– Род занятий…

Майор разошелся так, словно мы с ним участвовали в конкурсе, кто больше за минуту задаст вопросов и ответит на них. Мне торопиться некуда.

– Тренер по вольной борьбе в детско-юношеской спортивной школе, – произнес я, четко выговаривая слова.

Ручка, которой Самохвалов записывал мои ответы в протокол, замерла. Джованни с интересом взглянул на меня из‑под мохнатых рыжих бровей. С любопытством посмотрели и оба конвоира.

– С каких это пор тренеры детских спортивных учреждений грабежами заниматься стали? – спросил Самохвалов насмешливо.

Конечно, я давно уже понял, в какую историю влип и какое обвинение мне собираются предъ‑явить в стенах этого учреждения, однако в моем положении признание в том, что мне известно об ограблении, равносильно признанию участия в нем. Поэтому я разыграл неведение:

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Ха! – осклабился майор, причем так ненатурально, словно действительно был приматом и искусству в улыбке обнажать зубы его обучил дрессировщик. – Значит, будешь все отрицать?

Я тоже осклабился так, будто был зеркальным отражением Самохвалова.

– А ты бы хотел, чтобы я взял на себя чужие грехи?

– Ты мне не «тычь»! – внезапно побагровев, рявкнул майор и хлопнул ладонью по столу с такой силой, что из пепельницы вывалился окурок.

– И ты мне тоже, – спокойно произнес я и потянулся к столу, с намерением отодвинуть от себя пепельницу с вонючими «бычками». Но присутствующие в кабинете, по‑видимому, решили, что от такого типа, как я, можно ждать всего, потому что оба жлоба дернулись ко мне, а рыжий, наоборот, отпрянул. – Ша! – вскричал я и поднял вверх руки. – Я ничего на столе не трогаю и ни на кого нападать не собираюсь.

Жлобы замерли на месте, а майор, внезапно успокоившись, с наигранным сожалением произнес:

– Выходит, чистосердечного признания не будет…

– Мне не в чем признаваться, – выставил я подбородок.

– Жаль, жаль, – покачал головой Самохвалов. – Напрасно ты не хочешь воспользоваться предоставленным законом правом скостить срок.

Ох и лицемер этот рыжий! Делает вид, будто радеет за меня, а самому главное – спихнуть на меня дело и, как говорят, звездочку заработать… Шиш тебе!

– Слыхали, – усмехнулся я. – Чистосердечное признание смягчает участь. Со мной этот номер не пройдет.

– Ну, как знаешь, – не стал настаивать Самохвалов. – Я хотел как лучше. – Он бросил на стол ручку, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня таким взглядом, будто видел меня насквозь. – Что ж, будем припирать фактами к стенке и раскалывать. А для начала я расскажу, как все было.