Этюд в багровых красках

Глава 1. Звонок

Меня зовут Игорь Гладышев. Мне тридцать шесть лет. Я работаю тренером по вольной борьбе в одной из детских юношеских спортивных школ города Москвы. В свободное от работы время подрабатываю частным сыском. Не из-за денег, разумеется, хотя они тоже имеют кое-какое значение, а из спортивного интереса – страсть как люблю детективные истории. Недостатка клиентов у меня нет, ко мне обращаются друзья, товарищи, знакомые, знакомые знакомых в тех случаях, когда им не хотелось бы привлекать к расследованию дела полицейских. У меня аналитический склад ума и, как говорят, неординарное мышление, и потому мне удается распутать порой довольно запутанные истории. Вот об одной такой истории мне и хотелось бы рассказать на страницах этой повести.

А началась она весенним днем с телефонного звонка мобильного телефона. Прозвучал он в пятницу, когда подходила к концу последняя тренировка в спортивном зале ДЮСШ. Обычно во время занятий я не отвечаю на звонки мобильного телефона. Этого требуют обычные правила этики. Ведь не будет же воспитанный преподаватель во время лекции разговаривать по мобильнику, так же, как и воспитанные слушатели не станут говорить во время лекции по сотовому телефону. Вот и я не позволяю себе во время тренировки отвечать на телефонные звонки, отвлекаться от их проведения, потому я нажал на лежавшем на гимнастической скамейке мобильном телефоне клавишу сброса. Однако звонивший был человеком настойчивым, и мобильник снова затрезвонил.

Через минуту я не выдержал, крикнул пацанам, чтобы они отрабатывали в партере прием «удержание соперника на лопатках», а сам взял телефон и ответил на звонок.

– Извините, у меня тренировка! – сказал я в микрофон мобильника. – Перезвоните, пожалуйста, через час.

– Простите, Игорь Степанович, но я человек занятой, – строгим голосом человека, явно облеченного властью, привыкшего повелевать, проговорил на том конце беспроводной линии неизвестный мне мужчина. – Я отниму у вас ровно одну минуту.

«Раз так строго говорит, наверное, имеет на это право, – подумал я, порядком напрягшись. – Возможно, полицейский или вышестоящее начальство мне звонит по какому-то важному вопросу».

– Слушаю, – буркнул я, поглядывая на пацанов, которые приступили к отработке приемов.

– Я бы хотел, чтобы вы сегодня приехали ко мне домой по одному очень важному делу, – хорошо поставленным голосом проговорил в трубку неизвестный.

Я показал кулак Сене Покровскому – двенадцатилетнему мальчишке, начавшему баловаться на ковре со своим спарринг-партнером Валерой Козловским.

– Какое?

– Вы мне нужны в качестве частного детектива, – заявил мужчина, и я расслабился – звонил никакой не полицейский и не вышестоящее начальство, а обычный клиент.

– Хорошо, я подъеду, – объявил я и вновь показал кулак, на сей раз расшалившемуся Женьке Соколову. Тот, присмирев, с серьезным видом лег на обе лопатки, и его спарринг-партнер принялся выполнять удержание.

– Запишите адрес, – в своей обычной начальственной манере потребовал клиент.

Оставлять пацанов и идти за авторучкой в кабинет завуча Ивана Сергеевича Колесникова мне не хотелось, потому я поспешно сказал:

– Извините, у меня под рукой нет авторучки. Скиньте, пожалуйста, эсэмэс с вашим адресом и именем, чтобы знать, к кому обращаться. Часиков в семь вечера я к вам подъеду. – И, нажав на клавишу разъединения, я снова положил телефон на гимнастическую скамейку.

Пару минут спустя телефон пиликнул, известив, что пришло эсэмэс с данными клиента.

Через тридцать минут я закончил тренировку. Построив пацанов в одну шеренгу, скомандовал:

– Равняйсь. Смирно. Напра-во. В колонну по одному из зала в раздевалку шаго-ом марш!

Я не сторонник солдафонщины, но производственная необходимость требует, чтобы пацаны покидали спортивный зал в колонну по одному, иначе, если отпустить их без построения, всем гуртом ломанутся в двери из спортзала, устроят толкучку и, не дай бог, еще кто-нибудь из них травму получит. Ох, уж эти травмы! Запугали нас ими вышестоящие инстанции. Говорят, физруки в общеобразовательных школах вообще боятся детей к спортивным снарядам подпускать. Из программы убрали прыжки через коня, козла, упражнения на брусьях. Вот и получается, у ребенка до одиннадцатого класса нет абсолютно никакого физического развития, элементарных спортивных навыков. Потому в более старшем возрасте от каких-либо неловких движений получают травмы рук, ног, а что еще хуже – позвоночника. Но да ладно, это я так, о своем, наболевшем…

Дождавшись, когда пацаны выйдут из спортзала, я сам отправился в раздевалку, переменил спортивную форму на джинсы и свитер и зашел в кабинет (он же тренерская) к завучу, заполнить журнал. Фигурой, напоминающей большущий самовар, а лицом добродушного бульдога, Иван Сергеевич Колесников сидел на своем рабочем месте за столом, что-то писал. Пятница, вечер, а он все сидит, пыхтит, работает. А в принципе, что ему дома делать? Дети взрослые, да и внуки тоже не маленькие. С женой разве в карты в подкидного играть? Колесников давно на пенсии, но продолжает работать, еще и нас, тренеров, гоняет. За его жизнелюбие, честность, порядочность я очень уважаю Ивана Сергеевича.

Я заполнил журнал, перебросился с завучем несколькими словами и, попрощавшись с ним, пошел прочь из спортзала, прихватив курточку. Проплутав по лабиринтам Детской юношеской спортивной школы, я вышел на улицу. Весна берет свое. Несколько дней стояла теплая погода, ярко светило солнце, и последний грязный лежалый снег растаял. Но вот сегодня что-то опять похолодало. Небо обложило тучами, вот-вот начнет накрапывать дождь.

Запахнув плотнее курточку, я скорым шагом прошел по аллейкам нашего спорткомплекса, на базе которого находится Детская юношеская спортивная школа, вышел за ограду и двинулся к автостоянке. На моем подержанном «БМВ» пискнула сигнализация, когда я нажал на кнопку пульта дистанционного управления, и щелкнул центральный замок, открывая двери.

Я сел за руль и тут же завел автомобиль. Пока мотор прогревался, я достал телефон и посмотрел эсэмэс. Клиент Алексей Михайлович Шереметьев жил на Кутузовском проспекте, практически в центре Москвы, не из бедных, видать. Несколько минут спустя автомобиль прогрелся, в салоне стало тепло, уютно, комфортабельно. Я забил адрес в навигатор и тронул автомобиль с места.

Глава 2. Предложение

Примерно час спустя я прибыл на место. Дом, где жил Шереметьев, оказался сталинской десятиэтажкой, стоявшей прямо вдоль Кутузовского проспекта. Я припарковал автомобиль во дворе, покинул его и, отыскав нужный подъезд, позвонил в домофон квартиры номер семьдесят девять.

Минуту спустя в динамике раздался голос, явно принадлежащий уже немолодой женщине:

– Вам кого?

– Здравствуйте! – проговорил я, наклоняясь ближе к микрофону переговорного устройства. – Я к Алексею Михайловичу.

– Кто вы? – учинила форменный допрос женщина.

– Великий сыщик, Нат Пинкертон, – хмыкнул я, но поскольку женщина на том конце линии домофона, не поняв юмора, молчала, все же назвался: – Игорь я, Гладышев.

– Алексей Михайлович вас вызывал? – занудливо продолжала допрашивать женщина.

Набравшись терпения, я ответил:

– Вызывал.

– Погодите, сейчас доложу.

Динамик надолго заглох, и пока из него не раздавалось ни звука, я пораскинул мозгами. Раз женщина говорит «доложу хозяину», значит, она не жена Шереметьеву, не дочь, которые, если бы являлись таковыми, сказали, что доложат мужу, а если дочь, то отцу, а значит, я имел честь разговаривать с домработницей. Что же за такая важная птица этот Алексей Михайлович, раз в доме у него имеется прислуга, которая без доклада к нему не допускает посетителей. Впрочем, чего гадать, Игорек, через несколько минут встретишься с хозяином квартиры и все узнаешь.

Целую минуту динамик молчал, потом все тот же заунывный женский голос проговорил:

– Входите, Алексей Михайлович вас примет.

– На каком этаже изволите жить? – поинтересовался я.

– На восьмом, – лаконично ответила женщина, раздался щелчок открывшегося магнитного замка, и я, взявшись за ручку двери, потянул ее на себя.

Войдя в подъезд, оказался в оранжерее – настолько плотно было заставлено в нем свободное пространство горшками с цветами. По-видимому, консьержка – находившаяся за стеклом небольшого помещения – явно была любительницей цветов. Сама она вряд ли их покупала, ибо была, судя по азиатской внешности, из гастарбайтеров, ей приобрести столько цветов для подъезда было не по карману, значит, «оранжерею» устроили жильцы подъезда, а консьержка за цветами ухаживала.

Я кивнул ей в знак приветствия, прошел мимо комнатки консьержки и, приблизившись к старинному, огороженному сеткой лифту, нажал на кнопку вызова кабины. Спустя минуту кабина старинного лифта со скрипом, но мощно и уверенно стала подниматься вверх. Оказавшись на восьмом этаже, я вышел на лестничную площадку и шагнул к двери с висевшим на ней номером семьдесят девять.

Меня уже ждали, поскольку не успел я протянуть руку к звонку, как дверь открылась и на пороге возникла невысокая, с хорошо сохранившейся фигурой женщина лет пятидесяти. У нее был длинный с горбинкой нос, сухие плотно сжатые губы, острый подбородок, бледно-голубые глаза, неширокий лоб и длинные, крашенные в каштановый цвет волосы, собранные на затылке в пучок. В мочках ушей золотые сережки в виде кленовых листьев. Одета в спортивный костюм красно-синего цвета, обута в домашние тапочки.

– Входите, – пригласила она и, когда я ступил в квартиру, прикрыла за мною дверь.

Я снял куртку и повесил ее в шкаф. В квартире вкусно пахло, явно домработница стряпала на кухне, и мой приход прервал ее занятие.

– Идемте, я вас провожу, – на этот раз без длительных вопросов сказала она и двинулась по длинному коридору.

Судя по большому количеству комнат, квартира была сдвоенной, иными словами, Алексей Михайлович купил на одном этаже две квартиры и объединил их в одну. И это тоже говорило о том, что мой будущий клиент человек состоятельный. А это значит, мне можно надеяться на приличный гонорар за работу сыщика. Впрочем, еще нужно посмотреть, что за дело мне хочет предложить Шереметьев. И если оно с криминальный уклоном, то я за него не возьмусь. У меня нет абсолютно никакого желания садиться за решетку, так что в пассив от моего визита к Алексею Михайловичу мне придется записать потраченное зря время да израсходованный на поездку бензин.

Мы прошли в дальний конец коридора, и сопровождавшая меня женщина распахнула расположенную там дверь:

– Входите, пожалуйста.

Я переступил порог и оказался в отделанном в старинном стиле кабинете: массивный стол, множество стеллажей с книгами, кожаный диван, два кресла из одного с ним гарнитура, несколько стульев с гнутыми ножками. Из современных деталей интерьера был большой плазменный телевизор, небольшой сейф в углу и стоявший на столе ноутбук.

За столом восседал худощавый, стриженный под бобрик мужчина лет шестидесяти, с прямым носом, выдающимся вперед подбородком, тонкими губами и серыми глазами с тяжелым взглядом. Брови у него были густые, нависшие, отчего мужчина казался хмурым. При моем появлении Алексей Михайлович поднялся из-за стола и двинулся ко мне навстречу. У него была осанка гордого человека, высокий, как и у меня – за метр восемьдесят, рост. Одет по-домашнему – в коричневую фланелевую рубашку навыпуск, потертые джинсы и мокасины синего цвета.

– Добрый вечер, Игорь Степанович! – с достоинством лорда на великосветском приеме проговорил хозяин квартиры, крепко пожимая мне руку. – Спасибо, что пришли.

Я молча пожал в ответ сухую крепкую ладонь хозяина дома и степенно, в знак того, что мне приятно познакомиться с Шереметьевым, кивнул.

Мы разъединили руки, и Алексей Михайлович поинтересовался:

– Что будете пить? Кофе, чай или, может быть, предпочтете напиток покрепче?

Я отрицательно покачал головой:

– Спасибо, спиртное не употребляю – за рулем. А вот кофе, пожалуй, я бы выпил.

– Нина Николаевна! – Глядя через мое плечо на все еще стоявшую в дверях домработницу, дожидавшуюся распоряжений, хозяин квартиры сказал: – Приготовьте нам, пожалуйста, кофе. Ну и бутербродов. Игорь Степанович после работы, наверняка проголодался.

Женщина ушла, прикрыв за собою двери, и Шереметьев, сделав приглашающий жест в сторону письменного стола, предложил:

– Проходите, располагайтесь.

Он быстрым легким шагом прошел за стол, уселся за него, я же расположился по другую сторону стола на мягком стуле, прямо напротив хозяина квартиры.

– Итак, Игорь Степанович, – соединяя в замок руки и складывая их на столе, начал Алексей Михайлович, – как я вам уже говорил по телефону, я человек занятой, время мое дорого, поэтому надолго своей беседой я вас не задержу. Вас мне рекомендовали как человека неглупого, умеющего держать язык за зубами, способного быстро раскрывать порученные вам дела.

Шереметьев пристально посмотрел мне в лицо своим тяжелым взглядом, словно желая найти в нем признаки, подтверждающие, что все то, что он сейчас говорил обо мне, является правдой. По-видимому, решив, что я действительно соответствую тем отзывам, которые он обо мне слышал, Шереметьев продолжил:

– Дело, которое я собираюсь поручить вам, весьма деликатное, касающееся моих домочадцев, а потому я и хотел бы, чтобы слухи о нем не вышли за пределы моей квартиры.

Конечно, излишне было предупреждать о том, чтобы я держал язык за зубами, какой же это частный сыщик, если выдает секреты нанявших его для раскрытия дела людей? Но тем не менее я твердо проговорил:

– На сей счет можете быть спокойны.

Алексей Михайлович пошевелил сцепленными кистями рук, словно разминая их перед дракой, и продолжил:

– В таком случае суть дела вкратце такова. Вчера из моей квартиры пропали восемьсот тысяч рублей. Никто, кроме моих домочадцев, взять их из квартиры не мог. На мои расспросы никто в краже денег не признался. Поручать дело полиции, заявляя на своих близких, я, как вы понимаете, не мог, потому вынужден прибегнуть к услугам частного сыщика, а именно вашим. Вот я и хочу, чтобы вы выяснили, кто именно из обитателей моей квартиры взял эти деньги.

Шереметьев замолчал и уставился на меня, выжидая, соглашусь я или нет взяться за предлагаемое мне дело. В принципе я был согласен. Никакой криминальной подоплеки в предлагаемой мне работе не было, требовалось просто частным образом изобличить в богатеньком доме воришку. Но если бы я знал, чем это дело обернется, я бы, разумеется, никогда за него не брался. Однако не будем забегать вперед.

– Какова сумма моего гонорара? – спросил я, давая таким образом согласие расследовать предложенное мне дело.

– Я рассчитываю заплатить вам тысяч пятьдесят, – признался Шереметьев, откидываясь на спинку кресла с видимым облегчением, что я не прочь взвалить на себя кое-какие проблемы в его семействе.

Сумма была приличной, и я согласился:

– Идет. Но дополнительные расходы, которые мне, вероятно, придется сделать, вы тоже оплатите.

– Само собой, – не стал возражать Алексей Михайлович, выдвинул ящик стола и, вытащив из него пачку денег, положил ее на стол. – Здесь двадцать пять тысяч задатка. Тратьте пока на расследование деньги из этой суммы, потраченное я вам оплачу.

Я сгреб деньги со стола и сунул их в карман брюк.

В этот момент раздался предупредительный стук в дверь, которая сразу же открылась, и в кабинет, держа в одной руке поднос, вошла Нина Николаевна. Немолодая женщина довольно проворно постелила на стол салфетку, поставила на нее чашки с кофе и две тарелки с бутербродами, молча, прихватив поднос, двинулась к выходу.

– Алексей Михайлович, – сказал я, когда дверь за домработницей закрылась, – а почему вы держали восемьсот тысяч рублей, столь солидную сумму, в своей квартире, а не в банке?

Хозяин кабинета усмехнулся и снисходительно сказал:

– Видите ли, Игорь Степанович, я владею довольно крупной сетью магазинов в Москве, из этого следует, что я человек не бедный, а потому восемьсот тысяч не такая уж для меня крупная сумма денег. Обычно я держу деньги в сейфе, – он кивнул в сторону угла, где стоял небольшой сейф, – но позавчера, в среду, один из моих подчиненных привез мне домой эти деньги, и я во время беседы с ним положил эти восемьсот тысяч не в сейф, а в ящик стола, рассчитывая после беседы с подчиненным переложить их в сейф, но, к сожалению, забыл, и вот деньги пропали. Я подозреваю, что и раньше у меня пропадали относительно небольшие суммы денег, ибо иной раз их недосчитывался, но такая крупная пропажа случилась впервые.

Когда Алексей Михайлович предположил, что я голоден, он не ошибся, я действительно проголодался, ибо последний раз ел в обед, а сейчас был уже ужин, и в животе у меня урчало. При виде бутербродов с красной икрой, колбасой и бужениной у меня потекли слюнки, и я, взявшись за один из бутербродов, проговорил:

– С вашего разрешения! – Откусив от бутерброда, с полным ртом поинтересовался: – В котором часу пропали деньги?

Хозяин квартиры взял чашечку с кофе, сделал небольшой глоток и ответил:

– Понятия не имею. Деньги мне принесли часов в восемь вечера, все домочадцы были дома.

– А когда вы обнаружили пропажу? – Я тоже взял чашку с кофе и отхлебнул из нее.

– Вчера вечером после работы, – ставя чашечку с кофе на стол, изрек Шереметьев, – я вспомнил о деньгах, решил переложить их из ящика стола в сейф, тут и увидел, что денег нет. Я сразу же собрал всех членов семьи и домработницу в кабинете, объявил об исчезновении денег и потребовал вернуть их. Однако никто не признался. В этой ситуации меня больше волнует не то, что я лишился восьмисот тысяч, а то, что в моем доме завелась крыса, которая крадет деньги. Вот мне и хотелось бы, Игорь Степанович, чтобы вы выяснили, кому и зачем потребовалась такая сумма денег.

Я съел один бутерброд и взялся за другой.

– Перечислите, пожалуйста, членов вашей семьи и дайте им краткую характеристику. И скажите, кто и чем занимается.

Соединив кончики пальцев вместе, Алексей Михайлович постучал ими друг о друга. Затем медленно, словно подбирая слова, заговорил:

– Жена моя Анастасия Федоровна младше меня на двадцать лет. Ей сейчас около сорока. Она моя вторая жена, первая моя супруга после продолжительной болезни умерла в возрасте тридцати лет, оставив меня с маленьким сыном на руках. Анастасия особа взбалмошная, своенравная и самолюбивая, любит хорошо одеваться, ходить по магазинам. Она нигде не работает, в общем, домохозяйка, как говорили в советское время о таких людях, чтобы не употреблять слово «безработная», так как официально считалось, что безработицы в Советском Союзе нет.

Сына зовут Андреем, ему двадцать пять лет, он нигде не работает, занимается живописью, живет с нами. Но довольно часто ездит в наш загородный дом, там у него оборудована художественная студия. Он мечтатель, ведет богемный образ жизни. Рисует портреты, но особой популярностью его произведения искусства не пользуются, а соответственно от них нет никакого дохода, так что он находится на моем иждивении. Он весь в себе, задумчивый, витает где-то в облаках, художник одним словом, а живопись у него нечто вроде хобби.

– А почему вы не приобщите его к своему ремеслу? – разделываясь с третьим бутербродом, поинтересовался я.

Шереметьев снова сделал глоток из чашки с кофе и грустно сказал:

– К сожалению, у него нет к коммерческому делу способностей, а самое главное – интереса. Однако я всеми силами стараюсь приобщить Андрея к бизнесу, правда, мало чего на этом поприще добился. Но все же надеюсь, что с возрастом у него поменяются приоритеты и он станет бизнесменом. А пока, увы, на первом месте у него живопись.

– Еще члены семьи у вас имеются? – Допив кофе, я вытер салфеткой рот и положил ее в опустевшую от бутербродов тарелку.

Алексей Михайлович кивнул:

– Еще имеется дочь, – он произнес это с особой мягкостью, и сразу стало ясно, что к дочери он относился с нежностью, она его любимица. – Ее зовут Ксения. Она наш совместный с Анастасией Федоровной ребенок. Ей двадцать лет. Ксюша учится на юрфаке, современная девушка, веселая, словоохотливая, любит пошутить, поприкалываться, как говорит нынешняя молодежь. Вся наша семья в ней души не чает. – Шереметьев сделал паузу и вновь заговорил: – Ну, и последняя из домочадцев это домработница Нина Николаевна Чеканшина. Ее вы уже видели, она много лет работает у нас, и мы относимся к ней как к члену нашей семьи. Она женщина расторопная, неболтливая, честная… Во всяком случае, в неблаговидных поступках она замечена не была, – после очередной паузы добавил Шереметьев. – Вот и все подозреваемые. – Он развел на столе руки в стороны, а потом вновь соединил пальцы, словно сгребая со стола невидимые предметы и подводя, таким образом, итог данным своим домочадцам характеристикам.

Я посмотрел на стоявшую на столе статуэтку футболиста, по-видимому, хозяин дома был заядлым болельщиком.

– Но у вас есть насчет того, кто совершил кражу, какие-нибудь подозрения?

Алексей Михайлович задумался на несколько мгновений, потом медленно проговорил:

– Вы знаете, Игорь Степанович, я ловлю себя на мысли, что плохо знаю свою семью. Увы, я весь в работе и поэтому особо не вникаю в личную жизнь каждого домочадца и потому понятия не имею, кто чем живет и у кого и что из них на уме. Для меня на первом месте работа. Так что конкретно кого-либо из домочадцев обвинить в краже не решусь. Вы уж сами доступными вам способами вычислите воришку.

После бутербродов и чашки кофе меня разморило, я подавил зевок и спросил:

– Могу я поговорить с вашими домочадцами?

Алексей Михайлович повернул руки ладонями кверху, словно проверяя, не идет ли дождь.

– К сожалению, дома только Нина Николаевна, жена ушла к подруге, будет поздно вечером, сын Андрей за городом, в студии, а дочь Ксения тусуется со своими друзьями. Пятница, конец недели, сами понимаете… – недоговорив, как бы оправдываясь за то, что члены семьи разбрелись из дома кто куда, промолвил хозяин квартиры.

Я покачал головой, выражая таким образом сожаление:

– Очень жаль, что не могу с ними поговорить, так сказать, не откладывая дела в долгий ящик.

Шереметьев пожевал губами и вновь пытливо посмотрел на меня, словно не решаясь мне что-то высказать, и, чуть помявшись, все же признался:

– Вы знаете, я подозреваю, что все члены моей семьи разбрелись в пику мне, поскольку я пригрозил нанять частного сыщика и вывести воришку на чистую воду. В общем, мои домочадцы, по-видимому, обиделись за то, что я собрался прибегнуть к услугам детектива, и в знак протеста бродят сейчас кто где. Так что будьте готовы к тому, что ваши расспросы они примут, скорее всего, в штыки. Кроме Нины Николаевны, разумеется, она человек подневольный, артачиться не будет и ответит на все интересующие вас вопросы.

Я был разочарован тем, что придется работать с людьми, которые заранее настроены против меня, будут оказывать противодействие, однако виду не подал, приходилось работать и в худших условиях, когда мне и морду пытались набить, деловито попросил:

– Покажите мне хоть фотографии ваших детей и супруги.

– А это пожалуйста!

Алексей Михайлович поднялся, подошел к книжным стеллажам и, отодвинув стекло, достал стоявшие на полке две фотографии в рамках. Приблизившись ко мне, протянул одну из них. Я взял и принялся разглядывать. На фотографии была изображена стоявшая во весь рост невысокая стройная женщина, около сорока лет, одетая в нарядное платье бирюзового цвета. У нее были длинные пшеничного цвета волосы, ниспадавшие на плечи. Лицо было красивым, но красота эта была какая-то хищная: заостренный подбородок, небольшой нос, чуть приоткрытые в полуулыбке алые губы, острый насмешливый взгляд голубых глаз, красиво очерченные брови. Судя по ее гордо вскинутому подбородку, насмешливому и чуточку презрительному выражению лица, женщина превосходно знала себе цену, привыкла повелевать и умела постоять за себя.

– Это и есть моя супруга Анастасия Федоровна, – сказал Шереметьев то, о чем я уже и так догадался.

Он забрал у меня фотографию супруги и дал другую со словами:

– А это мой сын Андрей и дочь Ксения.

Я взял вторую фотографию и принялся изучать ее. На снимке были изображены парень и девушка. Дочь Шереметьева Ксения сидела на стуле, сын Андрей стоял рядом, опираясь одной рукой о спинку стула. Девушка была черноволосая, чернобровая, круглолицая, с карими, чуть навыкате глазами, небольшим ртом, вздернутым носом. Худой я бы ее не назвал – так – в меру упитанной. Она была в короткой юбке, свободной майке, сидела, плотно сдвинув немного полноватые ноги. Сын Шереметьева Андрей был невысокого роста, субтильный, одет в джинсы и тоже в майку. Очевидно, фотография делалась летом, поэтому брат и сестра и были одеты по-летнему. Волосы у парня были кудрявыми, лицо симпатичное, но абсолютно не мужественное. Безвольный округлый подбородок, тонкие губы, прямой нос, высокий лоб, невыразительные глаза серого цвета. И брат, и сестра чем-то походили на отца, только дочь уродилась грубоватой, а сын, наоборот, изнеженным.