Под сенью меча и пера. Сага о султане Селиме Явузе

Глава 1. Мальчик из Амасьи

Камень под ладонью был холодным, как всё в этом дворце по ночам. Селим прижался щекой к стене и замер. За толстой кладкой говорили глухо и торопливо, голоса то взлетали, то обрывались — будто спорщики не могли решить, кричать им или шептать.

Мальчику не было ещё пяти, он не разбирал слов, но тревогу чувствовал безошибочно: всем телом, как собака чует грозу. Масляная лампа на полу отбрасывала рыжее пятно, и тень мальчика, вытянутая и нелепая, дрожала на стене вместе с пламенем. Пахло нагретым воском и сыростью горного камня. Где-то далеко внизу, за крепостными стенами Амасьи, текла река Ешильырмак. Её шум — мерный, ровный, привычный — был единственным, что не пугало в эту ночь.

Селим не помнил, когда заснул. Проснулся от рассветного азана: продрогший, скрюченный у стены, с затёкшей ногой. Голоса за стеной давно стихли, но ощущение, что мир сдвинулся с места, осталось. Мальчик потёр глаза, встал и побрёл в комнаты наставника. Наставник объяснит.

***

Ходжу Мехмеда звали в Амасье «старым львом», хотя он не был ни старым, ни львом. Просто он единственный из дворцовой челяди ходил с такой прямой спиной, будто проглотил копьё, и говорил так, словно каждое его слово высечено в граните. Бывший сипахи, он служил ещё деду Селима — великому Мехмеду Фатиху, тому самому, чьё имя мальчик слышал чаще, чем собственное.

В то утро ходжа сидел на низкой тахте, скрестив ноги, и перебирал чётки из жёлтого янтаря. Селим остановился в дверях, не решаясь войти. Ходжа поднял глаза — и что-то в его взгляде заставило мальчика замереть.

— Садись, — сказал ходжа. — Ты опять не спал.

Селим сел на ковёр у его ног. Ковёр пах пылью и шерстью, и в его ворсе застряли крошки вчерашней лепёшки.

— Расскажи про деда, — попросил мальчик.

Ходжа помолчал. Янтарные зёрна щёлкали между пальцами — одно за другим, одно за другим, и в этом мерном щёлканье было что-то успокаивающее, похожее на счёт перед сном.

— Что именно?

— Как он взял тот большой город. Тот самый.

Ходжа Мехмед закрыл глаза. Пальцы замерли на чётках.

— Константинополь, — произнёс он тихо, словно пробуя слово на вкус. — Мне было двадцать три. Я стоял в третьей линии, за «бешеными» — теми, кого пускали первыми, чтобы они измотали врага и погибли, расчистив путь остальным. Я видел, как они полезли на стены, и видел, как их сбрасывали вниз, одного за другим, как тряпичных кукол.

Селим слушал, не мигая. Крошки лепёшки впивались в колени сквозь тонкие шаровары, но он не замечал.

— А потом?

— Потом стены рухнули. Не сами по себе — пушки. Огромные, которые отлил для твоего деда венгерский мастер Урбан. Земля тряслась, как живая. Камни летели, каждый размером с барана. Я оглох на правое ухо и с тех пор не слышу им.

Ходжа повернул голову, и Селим увидел длинный белый шрам — от мочки под воротник халата.

— Дед вошёл в город первым?

— Нет. Первыми вошли янычары. Но твой дед въехал на белом коне через ворота Святого Романа, когда пыль ещё не осела и павшие ещё не остыли. Я видел его лицо. На нём не было радости. Только усталость. И что-то ещё, чему я тогда не знал названия. Сейчас знаю.

— Что?

Ходжа открыл глаза и посмотрел на мальчика долгим, странным взглядом.

— Ответственность. Он взял город, и с той минуты город стал его ношей. Каждый камень, каждый житель, каждая мечеть и каждая церковь — он нёс их на своих плечах до самой смерти.

Мальчик обхватил колени руками. Горы за окном наставника розовели в утреннем свете, река внизу блестела расплавленной медью. Амасья просыпалась: заскрипели повозки, где-то крикнул петух, зазвенел молот в кузне.

— Я тоже хочу нести, — сказал Селим.

Ходжа ничего не ответил. Только покачал головой и снова закрыл глаза, перебирая янтарные зёрна.

***

Шесть лет спустя мир Селима треснул пополам.

Год 1481-й от Рождества Христова, 886-й от Хиджры. Великий Фатих ушёл в вечность. Его тело ещё не остыло в шатре посреди анатолийской дороги, а двое сыновей уже мчались к Стамбулу — каждый с одной мыслью: трон.

В Амасье узнали об этом на рассвете третьего дня. Гонец, загнавший двух коней, ввалился в ворота дворца — серый от пыли, с пересохшими губами — и упал на колени перед главным евнухом. Слова его были короткими: султан Фатих, покоритель мира, скончался; шехзаде Баязид и шехзаде Джем идут на столицу.

Селиму было одиннадцать. Он стоял на внутренней галерее, вцепившись в каменные перила, и смотрел вниз, во двор, где гонец лежал ничком, не в силах подняться. Вокруг суетились люди: бегали, хватали друг друга за рукава, о чём-то кричали. Дворец гудел, как растревоженный улей.

Отец уехал. Баязид, который всего месяц назад гладил Селима по голове и обещал привезти с похода соколёнка, теперь скакал к Стамбулу. И лицо его, наверное, было совсем другим — не отцовским. Чужим.

Селим простоял на галерее до полудня. Ноги онемели, солнце пекло макушку, но он не уходил: наблюдал, запоминал — как меняются лица, когда рушится привычный порядок. Как быстро почтение превращается в суету, а суета в страх. Как начальник стражи, ещё вчера грозный и уверенный, мечется по двору с растерянным лицом мальчишки, пойманного за воровством.

К вечеру пришла вторая весть: Баязид опередил Джема, янычары встали на его сторону, Стамбул за Баязидом. Но Джем не сдался.

***

Война братьев продолжалась месяцы. До Амасьи долетали обрывки: Джем провозгласил себя султаном в Бурсе, потом бежал, потом вернулся с войском, Баязид разбил его, Джем бежал снова — к мамлюкам, потом к рыцарям Родоса, потом к папе римскому. Из принца он превратился в заложника, из заложника в инструмент, из инструмента в призрак, которым Европа пугала Османскую державу: «Отдайте нам то, что мы хотим, или мы выпустим вашего брата».

Селим следил за этим из Амасьи, как следят за пожаром на дальнем холме: далеко, но жар чувствуется. Ходжа Мехмед больше не рассказывал о Фатихе. Вместо этого он молчал, и молчание его было тяжелее любых слов.

Весной 1482-го через Амасью прошёл караван беженцев. Селим увидел их с крепостной стены: длинная серая лента, ползущая по дороге вдоль реки. Повозки, навьюченные ослы, женщины с узлами на головах, дети, бредущие за матерями. Пыль стояла над ними, как тяжёлый саван.

Он спустился к воротам. Стражники не остановили: в суматохе тех дней на мальчика-шехзаде мало кто обращал внимание. Селим стоял у обочины и смотрел, как мимо течёт людская река. Запах был тяжёлым, кислым — немытых тел, прогорклого масла, болезни и усталости. Мужчин почти не осталось: женщины, старики, дети.

Одна женщина остановилась прямо перед ним. Молодая, но лицо у неё было таким, словно она прожила три жизни, и все три оказались несчастливыми. На руках она держала что-то, завёрнутое в грязную ткань. Селим подумал: свёрток. Потом понял: ребёнок. Потом увидел, что ребёнок не двигался.

Женщина посмотрела на мальчика пустыми глазами. Не узнала в нём шехзаде, не попросила помощи, не сказала ни слова. Просто посмотрела и пошла дальше, покачивая свёрток на руках — как живого.

Селим не заплакал. Одиннадцатилетние мальчики в Амасье не плачут. Но в горле встал ком — горький, плотный, как застрявший кусок сухого хлеба, — и не проходил до самого вечера.

Он нашёл ходжу Мехмеда в его комнате. Старый сипахи точил короткий кинжал, и тихий визг стали о камень показался Селиму самым тоскливым звуком на свете.

— Это из-за войны? — спросил мальчик. — Те люди на дороге?

Ходжа кивнул, не отрываясь от лезвия.

— Чьи они? Отца или дяди?

— Какая разница, — ответил ходжа. — Когда два слона дерутся, трава под ними не спрашивает, чьи ноги её топчут.

Селим сел на пол. Ковёр — тот же ковёр, пыльный и шерстяной, — но крошек лепёшки в нём уже не было. Шесть лет прошло, и крошки вычистили, и мальчик вырос, а мир стал хуже.

— Дед не допустил бы этого.

Ходжа поднял глаза.

— Нет, — сказал он медленно. — Не допустил бы. Но твой дед оставил после себя закон. Знаешь какой?

Селим знал. Все шехзаде знали, хотя никто не говорил об этом вслух. Закон Фатиха — короткий, как удар клинка: «Тот из моих сыновей, кто вступит на престол, волен умертвить своих братьев ради порядка в державе».

— Знаю, — сказал мальчик.

— Твой отец этот закон не исполнил. Джем жив и будет жить, пока не сгинет в какой-нибудь итальянской тюрьме. А пока он жив, каждый враг империи может использовать его как таран. Понимаешь?

Селим понимал — не до конца, не так, как поймёт через двадцать лет, но зерно упало в борозду.

— Отец не хотел убивать брата, — сказал он тихо.

— Твой отец мягкий человек. — Ходжа провёл большим пальцем по лезвию, проверяя остроту. — В мирное время это достоинство. В наше время — роскошь, которую может позволить себе только тот, кто согласен платить за неё чужими жизнями.

Ходжа поднял кинжал к свету. Лезвие блеснуло — чистое, безжалостное.

— Запомни, мальчик: милосердие правителя оплачивается судьбами его подданных. Те люди на дороге с детьми — это цена отцовской мягкости. Не его вина. Его беда.

***

Годы в Амасье текли, как вода Ешильырмака: быстро, если не смотреть, и медленно, если вглядываться. Селим рос. Худой, жилистый мальчик с острым лицом и тёмными глазами, которые запоминали всё, но отдавали мало.

Учителя менялись: приезжали из Стамбула, из Бурсы, из Коньи. Каждый привозил свой предмет и свою манеру: один обучал Корану, другой арабской грамматике, третий персидской поэзии, четвёртый — верховой езде и стрельбе из лука. Из всех наук Селима тянуло к двум: к искусству войны и к стихам. Странное сочетание, которое озадачивало наставников. Мальчик, утром без промаха бивший из лука по мишеням с тридцати шагов, вечером просиживал часы над рукописями Хафиза и Руми, водя пальцем по строкам на фарси, шевеля губами.

Первые свои стихи он написал в четырнадцать лет. Получилось скверно: рифма хромала, размер расползался, образы были украдены у Саади, и даже Селим, при всей подростковой гордости, понимал: это плохо. Он скомкал пергамент и бросил в жаровню. Огонь уничтожил строки за секунду. Но на следующую ночь написал снова. И снова сжёг.

Третья попытка вышла чуть лучше. Строка ложилась ровнее, и в ней мелькнуло что-то своё — не чужое, не взятое у мёртвых поэтов, а рождённое из собственной бессонной ночи:

Я видел, как ветер клонит горный кипарис, и понял: сила не в том, чтобы не гнуться, а в том, чтобы не сломаться.

Он не сжёг эту строку. Спрятал под подушку. Утром при свете дня она показалась наивной, но Селим всё равно не выбросил пергамент: сложил вчетверо, убрал в кожаный мешочек на поясе и носил с собой.

Ходжа Мехмед узнал о стихах, потому что ходжа знал всё. Не похвалил, не поругал. Сказал только:

— У Фатиха тоже был диван стихов. Он писал по ночам, после битв. Говорил, что перо очищает то, что пачкает меч.

Селим промолчал. Но глаза его блеснули.

Семнадцатый год жизни наступил внезапно, как горный обвал. Только что он был мальчиком, сидящим на ковре у ног наставника, и вдруг стал юношей, которому отец назначил санджак. Трабзон. Далёкий, дикий, пограничный Трабзон на берегу Чёрного моря. Крепость на краю империи.

Селим принял назначение молча. Не обрадовался, не огорчился — или обрадовался, но спрятал радость так глубоко, что ни один мускул на лице не дрогнул. Он уже умел это: прятать.

***

В последний вечер перед отъездом он поднялся на Харшенскую гору. Один, без слуг, без стражи. Амасья лежала внизу, в излучине реки, — маленькая и беззащитная, как ладонь, раскрытая к небу. Минареты тонули в сумерках, огни зажигались один за другим — робкие, жёлтые, похожие на светлячков.

Здесь он родился. Здесь узнал, что великий дед брал города и слагал стихи. Здесь увидел женщину с мёртвым ребёнком на руках и понял: мягкость и слабость не одно и то же, но для правителя между ними нет разницы.

Ветер дул с гор — холодный, резкий, пропитанный запахом хвои и мокрого камня. Селим стоял на краю обрыва, и плащ его хлопал за спиной, как чёрное крыло.

Молитва пришла сама — без усилия, без привычных заученных слов. Не ритуал, а что-то живое, горячее, поднявшееся из самой глубины. Он не просил Аллаха о троне. Не просил о славе и не просил о победах. Он просил о силе. Не для себя — для державы, которая трещала по швам, пока его отец писал стихи и заключал мирные договоры с теми, кого следовало остановить.

Амасья молчала внизу. Горы молчали вокруг. И в этом молчании Селим дал клятву. Не произнёс её вслух, не поклялся ни на Коране, ни на мече, ни на могиле деда. Просто решил. Тихо, как решают самые важные вещи: без слов, без свидетелей, наедине с Богом и ветром.

Он не допустит раскола. Никогда. Чего бы это ни стоило.

Потом развернулся и пошёл вниз, к огням, к людям, к повозкам, которые уже грузили для долгой дороги на восток.

Он ещё не знал, что эта клятва будет стоить ему всех, кого он любит.

Глава 2. Орлиное гнездо

Море он увидел раньше, чем город. Оно выступило из-за поворота горной дороги внезапно — огромное, тёмное, живое, — и Селим натянул поводья так резко, что конь всхрапнул и попятился. До этого дня он знал воду только по реке Ешильырмак: ленивой и ручной. Здесь же вода не кончалась. Она уходила до самого горизонта, сливаясь с небом в мутную сизую полосу, и ветер с неё бил в лицо — мокрый, солёный, пахнущий водорослями и чем-то ещё, чему Селим не знал названия. Позже он поймёт: так пахнет свобода. Или опасность. Для него это было одно и то же.

Трабзон открылся за следующим перевалом. Крепость на скале, вросшая в камень, как ласточкино гнездо, а под ней, вниз к берегу, — россыпь домов с плоскими крышами, узкие улочки, пристань, где покачивались рыбачьи лодки. Чайки орали так, будто их разрывало, и этот пронзительный, жадный звук будет преследовать Селима все тринадцать лет его губернаторства.

Ему было семнадцать. Худой, жилистый юноша с острым лицом и тёмными глазами, в которых горела та особая, молчаливая жадность, с какой голодные люди смотрят на хлеб. Только Селим был голоден не до хлеба. До дела.

Свита въехала в город через восточные ворота. Местные чиновники выстроились у входа в крепость: кади в белом тюрбане, начальник гарнизона с кривой саблей на боку, сборщик налогов, портовый смотритель, ещё десяток лиц — круглых, потных, вежливых. Все кланялись. Все улыбались. Все лгали, и Селим видел это с первого взгляда: в Амасье его научили читать лица раньше, чем книги.

***

Три недели он слушал. Принимал доклады, кивал, задавал вопросы, которые казались невинными, и запоминал ответы. Кади жаловался на контрабандистов, начальник гарнизона — на нехватку людей, сборщик налогов — на неурожай. Все жаловались, и ни один не предложил решения.

По ночам Селим разворачивал карты и сидел над ними до рассвета, водя пальцем по линиям границ. Трабзон был ключом к востоку: за горами начинались земли, где правили другие законы и молились другим молитвам. Грузинские княжества, персидские кочевники, остатки разбитой Трапезундской империи, чьи призраки ещё бродили по этим берегам. Граница была дырявой, как старый бурдюк: через неё текли лазутчики, беглецы, контрабанда, слухи.

А городу было всё равно. Город торговал, ел, пил, спал и просыпался, чтобы снова торговать. Гарнизон ленился. Стены крепости в двух местах осыпались, и никто не чинил их: камни лежали у подножия, заросшие травой, словно руины, которым сто лет, а не два.

На исходе третьей недели Селим понял: слушать больше нечего. Пора смотреть самому.

Одежду он взял у конюха: грубую шерстяную рубаху, залатанные шаровары, кожаный пояс без пряжки. Обмотал голову серой тканью, как это делали портовые грузчики, и натянул стоптанные башмаки, от которых пахло конским потом. Зеркала в его покоях не было, но отражение в медном тазу показало то, что нужно: худой парень из порта, каких в Трабзоне тысячи.

Он вышел через заднюю калитку крепости на рассвете, когда стражники ещё зевали и протирали глаза. Спустился по крутой тропе к нижнему городу, минуя мощёные улицы, по которым вчера ездил в шёлковом кафтане. Сегодня под ногами хлюпала грязь, и он чувствовал каждый камешек сквозь тонкую подошву.

Рынок встретил его стеной звука. Торговцы кричали, расхваливая товар, и голоса их сплетались в сплошной гул, из которого то и дело выныривали отдельные слова: «свежая, свежая!», «три акче за связку!», «клянусь Аллахом, лучшая на побережье!». Пахло жареной рыбой, кориандром, свежевыделанной кожей. Мальчишка-разносчик пронёсся мимо с подносом, на котором дымились пиалы, и Селим поймал запах кофе — густой, горький, незнакомый. В Амасье кофе не пили.

Он шёл по рядам, стараясь не выделяться, и смотрел. У лавки менялы двое солдат в форме гарнизона выгребали горсть монет из рук толстого грека, и грек улыбался, кланялся, благодарил — но глаза его оставались пустыми. У мясных рядов сборщик пошлин взвешивал баранью тушу на весах с гирей, которая была явно легче положенного: даже Селим, стоя в пяти шагах, видел, что один край перевешивает. Сборщик записывал цифры в тетрадь и причмокивал от удовольствия.

Селим запоминал лица. Солдат, которые берут мзду. Сборщика, который обвешивает. Торговца тканями, который продаёт персидский шёлк без тамги — значит, контрабандный. Муллу у мечети, который отворачивается, когда мимо проносят бочонки с вином. Город разлагался, тихо и привычно, как разлагается яблоко: снаружи ещё крепкое, а внутри каша.

Он уже хотел повернуть назад, когда услышал голос.

Голос доносился из чайной — тесной и тёмной, втиснутой между лавкой седельщика и мастерской медника. Вход закрывала выцветшая занавеска, и сквозь неё сочился запах угольного дыма и заваренных трав. Селим отодвинул ткань и вошёл.

Внутри было полутемно. Низкие столики, ковры на лавках, несколько человек с пиалами. В дальнем углу, у стены, сидел человек лет тридцати и негромко читал вслух. Не Коран — стихи. На фарси. Селим замер у входа. Строки были ему знакомы: Хафиз, газель о соловье и розе. Но читавший произносил их иначе, чем учителя в Амасье. Без распева, без учёной торжественности. Просто, как будто разговаривал с кем-то, кого здесь не было.

Человек оказался невысоким, крепко сложенным, с коротко стриженной бородой и внимательными карими глазами. Лицо его было из тех, что не запоминаются в толпе, но, раз запомнив, уже не забудешь: что-то в нём было одновременно насмешливое и печальное, как у человека, который видел слишком много и решил относиться ко всему с мягкой иронией, потому что иначе не вынести.

Селим сел за соседний столик. Хозяин принёс пиалу чая — мутного, горячего, обжигающего пальцы сквозь глину. Селим отхлебнул и прислушался.

Человек закончил газель и замолчал. Поднял глаза, встретился взглядом с Селимом и чуть наклонил голову — как наклоняют, когда узнают кого-то, но не могут вспомнить где.

— Хафиз? — спросил Селим.

— Хафиз, — подтвердил человек. — Хотя в этом городе, боюсь, больше ценят стихи о ценах на рыбу.

Селим усмехнулся — впервые за три недели в Трабзоне.

— Ты учёный?

— Был. Учился в Бурсе, потом в Конье. Потом понял, что знания не кормят, и приехал сюда. Здесь хотя бы рыба дешёвая.

— Как тебя зовут?

— Хасан. Хасан Джан.

Имя ничего не сказало Селиму. Тогда ещё не сказало. Он отпил чаю — горького, терпкого — и спросил:

— Ты знаешь этот город?

Хасан Джан посмотрел на него с тем особенным прищуром, каким смотрят люди, привыкшие оценивать собеседника по первым трём фразам.

— Достаточно, чтобы понимать, где не стоит ходить ночью. А ты, похоже, нездешний.

— Приезжий.

— Вижу. По рукам. Грузчики не стригут ногти так коротко. И мозоли у тебя не от верёвок, а от поводьев и тетивы.

Селим невольно сжал кулак, пряча пальцы. Хасан Джан заметил это и улыбнулся — открыто, без подобострастия, без страха. Просто человек, которому весело.

— Не бойся, — сказал он. — Мне нет дела, кто ты. Мне есть дело до того, как ты слушаешь стихи. Ты слушал, как слушают те, кто понимает. А таких в этом городе можно пересчитать по пальцам одной руки, и ещё останутся пальцы.

Селим допил чай. Глиняная пиала была тёплой в ладонях, и ему не хотелось её отпускать.

— Приходи завтра в крепость, — сказал он, вставая. — Спроси губернатора.

Хасан Джан моргнул. Прищур исчез, сменившись чем-то, что Селим видел лишь однажды: тем же выражением, с каким ходжа Мехмед смотрел на горы Амасьи, когда думал, что его никто не видит. Смесь удивления и понимания.

— Губернатора, — повторил Хасан Джан ровным голосом.

— Губернатора.

Пауза. Хасан Джан обвёл взглядом грязную рубаху, залатанные шаровары, стоптанные башмаки. Потом снова посмотрел на руки — на ногти, на глаза.

— Завтра, — сказал он. — Приду.

Селим вышел из чайной и пошёл к крепости, чувствуя на спине взгляд, от которого почему-то стало легче дышать. Впервые за три недели одиночества кто-то посмотрел на него не снизу вверх и не со страхом. Просто посмотрел. Как равный.

***

Хасан Джан пришёл не на следующий день, а через два. Селим уже решил, что тот не придёт, и злился на себя за то, что ждал. Когда стражник доложил о посетителе, Селим велел впустить, не поднимая головы от карт.

Хасан вошёл, остановился у порога и молча оглядел комнату. Карты на столе, свитки на полу, огарок свечи, которую жгли всю ночь. Потом посмотрел на Селима — и Селим увидел, что тот не удивлён, не потрясён, не испуган. Словно всю жизнь заходил к губернаторам, которые переодевались грузчиками и слушали стихи в портовых чайных.

— Опоздал на день, — сказал Селим.

— Проверял.

— Что?

— Что ты действительно губернатор, а не сумасшедший, который любит чужую одежду и плохой чай.

Селим поднял голову. Лицо его оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то живое.

— Проверил?

— Проверил. Ты губернатор. — Хасан Джан помолчал. — И, кажется, первый, кто ходит по собственному рынку без стражи.

— Со стражей рынок молчит.

— Без стражи рынок может убить.

— Не убил.

Хасан Джан кивнул, соглашаясь с этим доводом.

— Зачем я тебе? — спросил он.

Селим встал из-за стола. Прошёлся по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Привычка, которая останется с ним на всю жизнь: ходить, когда думает.

— Мне нужен человек, который не боится говорить правду. В этой крепости все говорят то, что я хочу слышать. Мне нужен тот, кто скажет то, что я слышать не хочу.

Хасан Джан посмотрел на него долго и серьёзно. Улыбка ушла с его лица, и без неё стало видно, что он старше, чем казался в чайной, и что за мягкой иронией прячется усталость человека, который многое потерял.

— Это опасная должность, — сказал он.

— Знаю.

— Люди, которые говорят правду правителям, обычно плохо заканчивают.

— Те, кто им лжёт, заканчивают хуже. Просто не сразу.

Тишина. За окном кричали чайки, и их крик — резкий, жадный — заполнил комнату, как чужой голос в чужом споре.

Хасан Джан протянул руку. Селим пожал её. Ладонь была сухой и крепкой. Так началась дружба, которая продлится тридцать три года и закончится только тогда, когда один из них уйдёт, а второй будет читать над ним суру Ясин.

***

Нападение случилось в ночь на пятницу, через два месяца после приезда Хасана Джана.

Селим не спал. Бессонница, старая спутница, пришла без предупреждения: он лёг после ночной молитвы, закрыл глаза, и мысли полезли, как муравьи из разорённого муравейника, — одна за другой, каждая тащила своё бремя. Донесения с границы, цифры сборов, лицо сборщика, обвешивающего мясо, лицо отца — расплывчатое, далёкое, чужое. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал. Море шумело внизу, мерно и глухо. Ветер шуршал по стенам крепости. Ночной сторож прокричал третью стражу — и его голос, протяжный и заунывный, ещё висел в воздухе, когда Селим услышал другой звук.