Жертвоприношение

Четыре тесные стены, закрытые уродливыми обоями в ромбик, и грязное окно, горящее, словно телевизор, светом уличных фонарей и стоящего вдалеке светофора. Неужели так живут люди? Неужели они тоже каждый день, перед тем, как встать на работу, смотрят в этот «телевизор», завороженно наблюдая, как оно переливается из зеленого в желтый, а потом в красный? Скорее, я ненормален, ведь не хотел бы жить в мире, где каждый существует так же, как и я. Нормальные люди же, напротив, встают утром, включают настоящий телевизор и смотрят программу «Доброе утро», почесывая зад и посасывая растворимый кофе из кружки, пока олигофрены с синего экрана пытаются удачно пошутить.

Да, безусловно, так и есть. И пока нормальные люди спят, просыпаюсь я. Аккурат с тем, как выключается светофор, начиная мигать сплошным лишь желтым, я понимаю, что пора вставать. Кофе мне заменяет недопитый вчера холодный чай в керамической чашке с подтеками, за ночь прилипшей к журнальному столику, а веселых олигофренов – расшумевшийся от хмеля сосед сверху.

Может показаться, что я каким-то образом презираю утренние ритуалы, но нет. Я прекрасно понимаю, что это очень важный процесс. Человек всю свою жизнь создает ритуалы, это древнейший и неотделимый элемент сознания. С самого первого дня творения он не может жить без того, чтобы не построить себе какой-нибудь идол из веток и грязной глины, а потом последовательно и циклично не страдать вокруг него монотонной хуйней.

В то же время ритуалы, существовавшие задолго до телевизора и работы «пять через два», являются не только неотъемлемым от сознания обязательным алгоритмом, но и руслом реки под названием «мировая культура». Да, трудно поверить, но вся наша культура является потомком тех самых идолов из веток и грязи, вокруг которых наши предки водили хороводы, танцевали и мычали нечленораздельные звуки, лишь отдаленно напоминавшие песни. Именно отсюда, из этих самых ритуалов, и возникают великая музыка, стихи, чудеса архитектуры и прочие вещи, вроде скульптур и картин.

Современными людьми принято называть такие ритуалы варварством и архаичным пережитком нашего темного и страшного прошлого. Но если задуматься, а что может возникнуть из существующих сегодня обязательных ритуалов – «современных», «прогрессивных» и «культурно обогащенных»? Если какая-то культура и может возникнуть из них, то только культура отвращения и ненависти к своему существу.

Взять хотя бы мой ритуал: вот я наконец свесил ноги с кровати и какое-то время пытаюсь заставить себя встать. Когда у меня это выходит – а это обязательно случается, хоть и каждый раз по-разному, – я медленно натягиваю одежду, пью тот самый остывший чай практически за один глоток и захожу за кровать. Там стоят дешевые весы с кучей уже въевшихся белых отпечатков моих ступней. Я встаю на них своими ногами, и они, вспотевшие за ночь, липнут к стеклянному щиту. Цифры на циферблате начинают судорожно бегать перед глазами, выстраиваясь в число, и оно каждый раз становится все меньше и меньше. В этот раз они показали шестьдесят восемь. Может, я болен? Я слышал, что сброс веса это один из симптомов рака в ранней стадии. С другой стороны, это могут быть и глисты. А еще это может быть просто из-за того, что я ем два раза в день, и каждый раз это какое-то дерьмо из сетей быстрого питания. Моя работа, к сожалению, позволяет мне питаться только на улице.

Теперь же, когда все важные дела в доме сделаны, я стягиваю с вешалки спортивную красно-белую ветровку, которую безмерно люблю. Я купил ее десять лет назад почти за бесценок на рынке, которого уже, к сожалению, нет. С тех пор я и ношу ее, снимая только чтобы постирать. Застегнув ее наглухо до самого подбородка, я выхожу на улицу, темную и холодную, и, всунув руки в карманы, бреду по тротуару.

Главное не забыть сейчас, что дома кончился чай. Вот я вижу впереди горящий, как маяк, круглосуточный магазин. Каждый раз, когда я вхожу в него, он оставляет на душе какой-то тяжелый отпечаток то ли тоски, то ли спокойствия. Мне всегда казалось, что эти чувства очень похожи, если не рассматривать их вблизи. Уже через минуту, когда я наконец подхожу к этому ночному свету, как мотылек, открываются автоматические двери и впускают меня внутрь. Перед глазами тут же встают узкие ряды товарных полок и двое скучающих продавцов, выпавших на ночную смену, а на уши давит плотная и абсолютная тишина, словно я оказался на дне океана. Кроме этих двух тут совсем никого. Ни покупателей, ни других сотрудников, кроме, разве что, охранника, который остался на входе.

Уже на автомате я подхожу к нужным мне полкам, хватаю чай в пакетиках, каждый раз один и тот же, а потом неизменно беру шоколадный батончик. Все это я пробиваю на кассе, ковыряя взглядом сонного продавца, и расплачиваюсь завалявшейся в кармане затхлой наличкой.

– Три рубля будет? – спрашивает меня продавец, пустым взглядом глядя на такой же почти пустой кассовый аппарат, и я трачу еще минуту, чтобы наскрести с ладони эти самые три рубля, даю их продавцу и забираю белый пакет с покупками.

В конце концов я снова попадаю на улицу, встав обратно на свой путь, как поезд с дозаправки, и иду дальше, к безлюдной остановке, обклеенной объявлениями о приеме на работу и съеме квартир. Ночью автобусы ходят редко, и потому приходится стоять около тридцати минут, блуждая глазами то по звездному небу, то по полотну стоящего вдалеке панельного дома, засыпанного редкими огнями окон. Иногда мой туманный взгляд спросонья начинает обманывать меня, заставляя думать, будто все это – и небо, и стена панельного дома – одно целое.

С шумом вдруг загораживает их такой же источающий свет автобус, со скрипом открывая двери. Номер мне знаком, и он точно идет туда, куда мне надо, потому я сажусь в него, занимаю место у окна посередине и, расплатившись с кондуктором, снова утопаю в полудреме движущегося мимо меня города.

И вот через полчаса я уже там – в районе, где и есть теперь мое новое рабочее место. Напротив меня через дорогу стоит огромная пятизвездочная гостиница, к которой то и дело подъезжают дорогущие машины, а сзади – ресторан быстрого питания. Осталось лишь ждать, и потому я опускаюсь на стул летней веранды ресторана, ставлю пакет на стол и разворачиваю шоколадный батончик. Стоило бы, наверное, купить что-то внутри, но работает, к сожалению, только касса для автомобилей, потому приходится довольствоваться тем, что есть.

Проходит еще полчаса-час, пока я, заскучав, начинаю считать проезжающие мимо машины, рассматривать блуждающих вокруг меня голубей и ковырять пальцем облупившуюся клеенку на столе. Наконец я вижу то, что мне надо: из гостиницы выходит мой работодатель, держась за жопу какой-то проститутки. Он целуется с ней и сажает в подъехавший «Мерседес», а через минуту остается совсем один. Возвращаться в гостиницу он не собирается и переходит дорогу по направлению ко мне, но идет мимо, налево, собираясь, видимо, где-то там найти припаркованную заранее машину.

Ничего не остается теперь, кроме как встать и пойти за ним, но не слишком близко. Желательно вообще определить его путь заранее, чтобы знать точно, куда он придет в конце, и я решаю, что он оставил машину на бесплатной подземной парковке торгового центра, стоящей в двух сотнях метров отсюда. Как только эта мысль пронизывает мой мозг, я сворачиваю налево, в переулки, как раз перед тем, как он решает повернуться и посмотреть, не преследуют ли его.

По пути я ищу глазами какой-то предмет, который мог бы мне пригодиться, и это самое сложное: далеко не каждый предмет может подойти в этом деле. Это самая важная часть моего ритуала. Нужно найти что-то достаточно тяжелое, но при этом такое, что я смогу с собой унести. Особенно стоит учитывать инструкции, даваемые обычно заранее. Сегодняшнее действо можно было провести свободно, подобрав ритуальный артефакт исходя из своих предпочтений. Нога моя в какой-то момент упирается в выпавший из тротуара кусок плитки в форме мыльницы, который подходит идеально, потому я кладу его в пакет и продолжаю идти, ускоряя теперь шаг.

Уже на парковке я понимаю, что опередил его, и потому, спустившись вниз по крутой лестнице, захожу за одну из бетонных колонн и снова жду. Вытащив из пакета кусок каменной плитки, я начинаю смотреть на нее, будто вижу первый раз, и примеряю, какой стороной бить лучше всего. Удар должен быть молниеносным и желательно одним, как на скотобойне. Работодатель же мой идет медленно, будто ничего не подозревает, но я знаю, что агнец чувствует заранее, когда его хотят принести в жертву, поэтому не тороплюсь. Он проходит мимо моей колонны, и мне остается только подойти к нему сзади. Я еще раз пробую плитку и направляюсь к нему, медленно, но уверенно, как акула, точно знающая, что добыча уже не уйдет. Тут следует глухой удар, эхом раздающийся по всей парковке, и он падает с размозженным черепом на пол. В его затылке видна огромная дыра, сквозь которую выходят все его мысли, все сознание и культурный код, так тщательно всасывавшийся в этот обнаженный мозг. Из дыры быстрыми струями сочится кровь, стекая на пол, и смешивается с бетонной крошкой и песком. Таков мой ритуал подношения – красивый, красный и безнадежный, как эта бездна в его голове.