Сибирское лето нас (не) вернет!

Глава 1

Почти сутки в моей голове пульсирует только одна фраза: “Какого черта! Какого черта? Какого черта…”

С того момента, когда раздался звонок с незнакомого номера посреди совещания и незнакомый голос сообщил, что Семенова Тамара Всеволодовна скончалась утром, а похороны послезавтра…

Сразу вспомнилось, что последний раз я разговаривал с матерью два месяца назад. Она сказала: «Владик, приезжай, мне нужно тебе кое-что рассказать». А я буркнул, что перезвоню на следующей неделе. И не перезвонил. Ни на следующей, ни через одну…

Сильнее вжимаю педаль газа в пол и твержу сам себе: “Какого черта...”

Я в дороге почти сутки. Первым же рейсом улетел в Иркутск, там взял машину в аэропорту и вот уже шесть часов несусь в родные пенаты.

Дорога сужается, лес становится гуще, все чаще попадаются таблички с названиями, которые тупым ножом проходятся по сердцу, выуживая из памяти давно забытые эпизоды.

Только я их гоню прочь. Не время сейчас. Сейчас главное - успеть.

Хотя, какое к черту успеть! Я упустил момент безвозвратно… Мать не вернуть с того света. Не попросить у нее прощения… Не сказать ей, что люблю ее…

Стискиваю зубы и сжимаю руль. Мобильник давно сдох без зарядки, и это дополнительное испытание для меня – выпустить ситуацию из-под контроля, не иметь возможности руководить, направлять, требовать отчет и принимать решения.

Я зол на себя, что в суматохе забыл кинуть зарядку в сумку. И за то, что в аэропорту Иркутска среди ночи не оказалось магазина с приблудой для сотовых телефонов. И вообще я страшно зол на все и всех!

Покосившийся указатель “ Капелановка” сообщает, что я достиг пункта назначения. Асфальтированная дорога заканчивается буквально через сто метров после указателя, и я веду старый джип по кочках и ухабам в сторону родительского дома, все сильнее сжимая зубы и старательно игнорируя вспышки воспоминаний.

Знакомый деревянный забор, поправленный и покрашенный синей краской без моего участия. Калитка с наваренной еще отцом бабочкой из железного прута, коричневый почтовый ящик рядом. Новый по виду. В прошлый раз его не было.

Хотя последний раз я был здесь лет пять назад?..

Торможу возле дома и несколько минут просто сижу, со странным щемящим чувством рассматривая двор отчего дома. Старая яблоня стала еще ниже, ветки под тяжестью первого урожая белого налива склоняются почти по земли.

В ушах вдруг раздается звонкий девичий смех, а макушка вспоминает прилетевший сверху удар мягкого подгнившего яблока. Кожа вмиг покрывается мурашками. Трясу головой, выметая ненужные мысли. Но память упрямо подкидывает картинку, где двое молодых людей жарко целуются под этими самыми ветками старой яблони…А ведь мы просто прятались от деда Михея, чтобы не получить солью из его ружья по задницам, когда стащили у него бутылку с медовухой…

Прогоняю картинку из прошлого. Толкаю дверь и выхожу из машины во влажный и прохладный вечерний воздух сибирской деревни. Нажимаю ручку на калитке и громкий скрип несмазанных петель лупит по ушам, возвращая меня в сегодняшний день.

Пока шагаю к дому, машинально отмечаю, что двор не зарос бурьяном, а в дальнем конце двора появилась лавочка и навес.

Ступеньки деревянного крыльца жалобно стонут под моим весом. На секунду замираю перед распахнутой настежь дверью и решительно ныряю в полутемное помещение сеней.

В доме пахнет не так, как я запомнил. Вместо запаха свежей выпечки и чая с чабрецом нос неприятно щекочет холодный и как будто сырой воздух стылого помещения. Слышу негромкие женские голоса из зала. Я знаю, что увижу там гроб с телом матери. И вроде как готов к этому. Но сердце все равно делает болезненный удар и замирает при виде совершенно седых волос и абсолютно спокойного умиротворенного лица женщины, которая меня родила.

— Владик приехал, – слышу я оханье.

— Посиди,сынок, простись. Мы выйдем.

Я не вижу лиц этих женщин, не знаю, это соседки или кто. Я вообще не знаю, остановилось ли время в этом момент, или, наоборот, ускорилось в десятки и раз и пролетело секундой. Где-то на краю сознания мелькает запах — ромашка? — и тут же пропадает. Не знаю, был ли он. Может, память издевается.

Мама сильно постарела за эти пять лет.

Прости, мам, что не приехал раньше…

Когда выхожу на улицу, там почти стемнело. Слышу тихий разговор женщин, которые переместились на лавочку в конце двора.

— Тамарочка так мучилась, даже хорошо, что во сне отошла.

— А чего сын ее не отправила в столицу лечиться? Или заграницу? Вроде он бизнесмен у нее серьезный?

— Чем серьезней бизнесмен, тем меньше дела им до родственников. Не знаешь что ли? Они за деньги душу продают, – от укора в голосе женщины под ложечкой начинает неприятно сосать. Потому что правда всегда колет.

— Ну это мать все-таки…

— Мать его. А ходила за ней Танюшка. Кормила, мыла, ночами не спала, когда Тамаре плохо было. Если бы не Танька — мы бы Тому еще три года назад похоронили.

— Надо же. После всего, что он ей устроил, — вздыхает второй голос.

— А где, кстати, Танечка?

— Отправила ее домой поспать. Сама не своя девка, как Влад приехал. Видела, как смерть побледнела?

— Чего испугалась?

— Да кто его знает? Может, боится, что сынок Тамары дарственную на дом будет оспаривать?

— Тома отписала дом на Танюшку?

— Вроде да. Таисия Львовна как-то говорила, что нотариуса вызывала. Но что там да как на самом деле, кто его знает…

— Да при чем тут дом. Ты что, не поняла? Она его до сих пор…

Слышать этот разговор мне жутко неприятно, поэтому нарочно громко наступаю на скрипучие доски крыльцы. От шума голоса сердобольных сплетниц мгновенно затихают.

А у меня к ним один вопрос: Танюшка - эта та самая Танюшка, о ком я думаю?

И сам не знаю, хочу ли услышать подтверждение своим догадкам.

Возвращаюсь в дом. Прохожу в кухню за водой , и вдруг замечаю на подоконнике стопку книг с закладками. Возле раковины – кружку с остывшим чаем. На столе, покрытом клеенкой с цветочками – тонометр и картонные упаковки от таблеток, с наклеенными яркими стикерами.

Набираю стакан воды из-под крана, выпиваю залпом и выхожу из кухни. В темной прихожей спотыкаюсь обо что-то – женские тапочки…

Пока я проводил совещания и закрывал сделки — Таня кормила мою мать с ложки и подписывала ей таблетки по часам.

Та самая Татьяна, которой я десять лет назад сказал, что она и эта деревня — это все, от чего мне нужно избавиться, чтобы стать кем-то…

Глава 2

Таня

Половина третьего ночи, а я всё сижу на бабушкиной кухне с чашкой остывшего чая и слушаю, как старые ходики на стене отстукивают секунды. Из комнаты доносится тихое ровное сопение — Митька спит, беззаботно раскинувшись на всю кровать. Хорошо быть девятилетним пацаном, у которого завтра самое страшное — контрольная по математике, а не похороны единственной бабушки.

Надо лечь, надо хотя бы попытаться заснуть — завтра хоронить тётю Тому, и мне нужны силы, а не опухшее лицо и красные глаза. Но стоит закрыть веки, и перед ними сразу разворачивается одна и та же картинка: серый джип тормозит у синего забора, к дому шагает высокая тёмная фигура.

Я узнала его раньше, чем увидела лицо. Наверное, я побледнела, потому что Зинаида Петровна тронула меня за локоть и зашептала что-то про валерьянку, но я уже ничего не слышала. В ушах зазвенело, пальцы похолодели, и единственное, о чём я могла думать, — мне нужно уйти. Прямо сейчас, пока он не вошёл и не увидел меня.

Я успела выбежать из дома за секунду до того, как Влад вошёл. Перебежала через огород Нины Фёдоровны, чуть не навернулась в грядку с огурцами и очнулась только у своей калитки, когда прижалась спиной к забору и наконец выдохнула. Позорище какое — взрослая женщина, фельдшер, которую вся деревня уважает, скакала через чужой огород от мужика, которого не видела десять лет.

А потом поняла, что испугалась не только за себя.

Потому что Митька — вылитый отец. Те же серые глаза, тот же упрямый подбородок, та же привычка наклонять голову набок, когда слушает. Любой, кто видел Влада хотя бы раз, посмотрит на моего сына и всё поймёт. Капелановка, конечно, давно всё поняла и перемолола мне кости, но деревня — это одно, а Влад Семёнов собственной персоной — совсем другое.

Тётя Тома знала с самого начала. Когда я пришла к ней с круглым пузом, она долго молчала, потом вздохнула и сказала: «Ну что стоишь, дочка, садись, чай стынет.» Ни намека на осуждение я ни разу не видела в ее взгляде. С того дня взяла надо мной негласное шефство — то банку варенья принесёт, то детские вещи откуда-то достанет, то вместе с моей ба посидит с младенцем, пока я бегаю по вызовам. Когда Митька подрос и стал называть её бабой Томой, она расплакалась прямо за столом и махнула рукой — мол, соринка в глаз попала.

Она так и не рассказала Владу. Я просила не рассказывать, и она обещала. Хотя вижу — последние месяцы это обещание давило на неё всё сильнее. «Танюшка, — начинала она осторожно, — может, всё-таки надо бы…» И я каждый раз обрывала: не надо. Ему не нужна была я — зачем ему мой сын?

Ставлю чашку в раковину и шлёпаю босиком в комнату. Заглядываю к Митьке — раскрылся, конечно, одеяло скомкано в ногах. Поправляю, убираю мокрую чёлку со лба. Во сне он выглядит совсем маленьким, хотя по росту уже догоняет ребят, которые на год старше. Порода Семёновых — все рослые, широкоплечие, упёртые, как бараны. Тётя Тома смеялась: «В деда пошёл, в моего батьку — тот тоже в девять лет телка мог удержать за рога.»

Отбрасываю лоскутное одеяло на своей кровати и со вздохом смотрю на стопку медицинских карт, которые я так и не разнесла по пациентам. Завтра обязательно сделаю. Когда переживу похороны.

Ложусь, натягиваю одеяло до подбородка и дышу — вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Так я учила тётю Тому, когда у неё подскакивало давление от волнения. «Танюшка, — хрипела она, сжимая мою руку, — зря ты влюбилась в моего оболтуса, дочка. Весь в отца пошёл. Тот тоже всё в город рвался, карьеру строить, а жену с годовалым сыном бросил и даже не обернулся.»

Она всегда так ворчала — вроде бы осуждая сына, а сама ждала его каждый день. Вздрагивала от звука машины на дороге, на каждый праздник, когда ещё ходила, накрывала стол для гостей — а вдруг Владик приедет, а у меня даже пирога нет? Пирог черствел, Владик не приезжал, и я молча убирала лишнюю тарелку, делая вид, что не замечаю, как тухнут её глаза.

Зато Митьку она обожала так, что иногда мне казалось — она через внука любит того сына, которого потеряла. Рассказывала про деда и прадеда, и Митька слушал, раскрыв рот, и задавал тысячу вопросов. Про отца он спрашивал только один раз — лет в шесть, когда в садике дети стали хвастаться папами. Я сказала, что его папа живёт далеко и не может приехать. Митька кивнул и больше не спрашивал, только с тех пор при слове «папа» в детских глазах мелькало что-то неуловимое.

Переворачиваюсь на бок и утыкаюсь взглядом в телефон на тумбочке. Там наверняка сообщение от Игоря — он всегда пишет перед сном что-нибудь вроде «Спокойной ночи, Тань, я рядом». Обычно от этих слов внутри делается тепло и спокойно, и я засыпаю с телефоном в руке. Когда мы начали встречаться, я сразу сказала ему про Митьку. Игорь тогда сказал, что пацан в семье - это классно, а на следующую встречу принёс Митьке набор для выжигания по дереву. С тех пор они не разлей вода — рыбалка, строгание, дроби, от которых Митьку трясёт, а Игорь объясняет по третьему кругу и не раздражается.

Сегодня не хочется читать сообщение Игоря. Перед глазами всплывает другое лето, другой вечер и другая я. Тощая, восемнадцатилетняя, с веснушками на носу и толстой русой косой через плечо. Влад тогда приехал на каникулы, от него пахло одеколоном, а не сеном, как от наших деревенских мальчишек. Я бегала за ним хвостом с четырнадцати лет, он это знал, да и вся деревня знала, и мне было наплевать. Но в то лето он вдруг посмотрел на меня другими глазами: «Танька, это ты, что ли? Ну ничего себе!» Одной фразы хватило, чтобы я пропала окончательно.

Всё лето мы не расставались. Купались в речке за Кривой балкой, таскали медовуху у деда Михея, целовались под старой яблоней, и я была так безумно счастлива, что просыпалась среди ночи и щипала себя за руку — вдруг снится. А потом, в середине августа, Влад предложил остаться ночевать у него, когда тётя Тома была на смене на элеваторе. И сделал меня женщиной.

Я верила — это навсегда. Я верила, что есть «мы».

А через неделю в Капелановку нагрянули его институтские друзья, среди которых была красивая девушка с короткой стрижкой. Она смотрела на Влада так, как смотрят на свою собственность, и он меня с ними не познакомил.

Накануне его отъезда под той яблоней, где мы всё лето целовались, я спросила, что будет дальше.

— Тань, ну ты же понимаешь. Здесь нет будущего. Мне нужно вычеркнуть всё это, чтобы двигаться дальше!

Всё это — деревню, мать, дом. И меня.

Я не заплакала. Я вообще ему ничего не сказала. Просто развернулась и убежала домой, и пролежала в своей комнате двое суток. Бабушка приносила чай и не задавала вопросов — она всё поняла без слов.

А через два месяца, когда разумных объяснений задержки уже не осталось, я поехала в райцентр и просидела сорок минут в туалете районной поликлиники, глядя на заключение гинеколога и пытаясь вспомнить, как дышать. Мне было восемнадцать, я жила с бабушкой на её пенсию, учиться уезжала через месяц, а отец моего ребёнка вычеркнул меня из своей жизни вместе с деревней и забором.

Бабушка, когда я вернулась и всё рассказала, ни секунды не колебалась: «Рожай, Танюшка. Мы справимся.» И мы справились. Я училась в медучилище с пузом, потом с младенцем на руках, который ночами орал так, что соседи по общежитию строчили жалобы коменданту. В конце концов бабушка с тетей Томой приехали и забрали Митю в деревню, а мне наказали спокойно учиться и стать лучшим сельским доктором. Пять дней в неделю я училась по утрам, а по вечерам подрабатывала санитаркой, а на выходные неслась в Капелановку, чтобы за два дня успеть наобниматься с перемазанным ягодами счастливым Митькой.

Позвонить Владу и сообщить про беременность мне тогда даже в голову не пришло. Человек, который вычёркивает из жизни мать и девушку ради карьеры, вряд ли обрадуется незапланированному ребёнку от деревенской. Я и сейчас так думаю.

С того лета минуло десять лет. Я выучилась на фельдшера, похоронила бабушку, вернулась в Капелановку, вырастила сына и почти избавилась от этого тупого, ноющего ощущения под рёбрами.

Утром натягиваю чёрное платье, которое надевала четыре года назад на бабушкины похороны, повязываю тёмный платок и долго разглядываю себя в мутном зеркале прихожей. Бледная, под глазами тени. Ну и ладно. На кладбище красавицей быть необязательно.

Митьку я оставляю у Люды вместе с ее пацанами, сунув всем троим по бутерброду и строго наказав сидеть во дворе и не лезть на забор. Митька хмурится — он хочет на похороны, он любил бабу Тому, — но я качаю головой, и он не спорит. Знает мой взгляд, когда спорить бесполезно. У Люды за калиткой притормаживаю и тихо цежу ей на ухо: «Если Влад Семёнов вдруг появится рядом — Митьку ему не показывай.» Люда сжимает мне руку и кивает, ничего не спрашивая. Она единственная, кроме тёти Томы, кто знает всю историю целиком.

У кладбищенской ограды уже полдеревни. Зинаида Петровна с Ниной Фёдоровной в первых рядах, куда ж без них. Все обнимают меня. Странно так — я тёте Томе не родня, а соболезнования все мне высказывают, а не сыну.

Влад бросает на меня удивлённый вопросительный взгляд, но я отступаю за спины соседей, стараясь спрятаться от него. Это глупо и по-детски, я прекрасно это понимаю, но ничего с собой не могу поделать. Мне двадцать восемь лет, я взрослая самостоятельная женщина, которую уважает вся округа, а при виде Влада Семёнова превращаюсь обратно в ту тощую дурочку, которая верила в любовь.

Батюшка из соседнего села читает молитву, женщины всхлипывают, Зинаида Петровна причитает громче всех, хотя при жизни с тётей Томой через день скандалила из-за межи. Я стою молча, стиснув зубы, и слёз нет — своё я отплакала вчера.

Народ начинает расходиться от могилы, и я понимаю, что нужно уходить, пока толпа ещё прикрывает.

Но едва разворачиваюсь в сторону выхода, как меня окликает знакомый до боли голос.

— Таня? — в голосе Влада смесь недоумения и узнавания.

Он, что же, не узнал меня? Меня вдруг такая злость едкая охватывает, что не могу сдержаться. Расправляю плечи и снимаю платок, давая волосам рассыпаться по плечам, и вижу, как у него дёргается желвак на скуле и расширяются зрачки.

— А что, я так сильно изменилась? — спрашиваю, и сама удивляюсь, откуда в моём голосе эта язвительность. Внутри всё ходит ходуном, а снаружи — ни единой трещины, потому что за десять лет я научилась прятать всё личное.

Он не успевает ничего сказать.

— Танюшка! — Люда возникает рядом, подхватывает меня под руку. — Пойдём, Петрович нас до дома подбросит.

Она уводит меня, и я затылком чувствую его взгляд так отчётливо, будто он приложил ладонь к моей шее.

Уже в машине у Петровича, когда кладбище пропадает за поворотом, разжимаю кулаки и замечаю на ладонях четыре красных полумесяца от собственных ногтей — глубоких, почти до крови.

Игорь не успел вернуться из командировки к похоронам. Позвоню ему вечером и скажу «да». Хватит выжидать непонятно чего. Мне двадцать восемь лет, у меня есть надёжный мужчина, который любит моего сына и ни разу за полгода не заставил нас с Митькой ждать и гадать. И я выберу его — ради себя и ради Митьки, ради нормальной жизни, где никто не скажет, что мы для него — «всё это», от чего нужно избавиться.

Глава 3

Влад

После поминок расходятся медленно. Бабы моют посуду, мужики курят у забора, и я торчу среди них — чужой в собственном дворе.

Узнаю Петровича с лесопилки, он утешительно хлопает меня по плечу. С ним его сын - Санька, с которым мы в детстве обносили смородину и алычу на краю деревни, а потом драпали от деревенских баб, которые надеялись успеть собрать на варенье до нас.

Дед Михей, совсем уже древний, еле ходит с палочкой, суёт мне бутылку своей медовухи и бормочет: «Помяни мать, Владик, хорошая была женщина. Не заслужила она так.»

Не заслужила — чего? Умереть? Или умереть, пока сын её занимался в Москве бизнесом вместо того, чтобы приезжать к ней почаще?

Жму руки на автомате. Голова гудит от бессонницы и самогона, который Петрович подливал не глядя. Женщины убирают со стола и переговариваются вполголоса, думая, что я не слышу. А я слышу — каждое слово.

— Танюшку жалко. Столько лет за Тамарой ходила, а он даже спасибо не скажет.

— Скажет, куда денется. Мужик он вроде не совсем пропащий, просто дурной.

— Дурной-то дурной, а Танька опять вся белая. Как бы мальчишку это всё не задело.

— Типун тебе! Митька же у Людки остался...

Фразы цепляются друг за друга, но картинка не складывается, и я не переспрашиваю — не хочу, чтобы бабы знали, что я подслушиваю. Они и без того смотрят на меня как на подсудимого.

К вечеру двор пустеет. Сижу на крыльце, допиваю медовуху деда Михея и думаю о Тане. О том, как она стянула платок на кладбище, и волосы упали на плечи, и у меня перехватило дыхание — а я даже не сразу понял, что это она.

Танька Мельникова, простая соседская девчонка с косой, превратилась в женщину, от которой невозможно отвести глаза. И эта женщина три года кормила мою мать с ложки, пока я строил империю из бетона и денег.

Совесть грызёт так, что медовуха не помогает.

Хотя — если честно — я ведь ей ничего не обещал тогда. Мы просто встречались одно лето, нам было хорошо, но я никогда не клялся в вечной любви и не надевал ей кольцо на палец. Мне было двадцать два, ей восемнадцать, и впереди у меня была Москва, институт, стажировка, весь огромный мир за пределами Капелановки. Я хотел вырваться из нищеты, в которой задыхался всё детство, и вырвался. Разве это преступление?

Преступление — то, что я сказал ей на прощание. Вот это я помню хорошо, хотя десять лет старался забыть. «Мне нужно вычеркнуть всё это.» А ведь она тоже была частью этого «всего». Можно сколько угодно убеждать себя, что я имел в виду деревню и нищету, но Танька-то услышала другое. И правильно услышала, если уж совсем перестать врать самому себе.

Встаю, ополаскиваю лицо холодной водой из рукомойника на крыльце и иду к ней. Зачем — сам толком не знаю. Извиниться? Поблагодарить за мать? Или просто посмотреть на неё ещё раз, потому что не могу выкинуть из головы ее волосы, рассыпавшиеся по плечам?

Дом Мельниковых на другом конце деревни — маленький, потемневший от дождей, с резными наличниками, которые покрасили свежей краской. За низким забором виден двор: натянута верёвка, и Таня развешивает бельё, привычно перекидывая через плечо мокрые простыни. На ней выцветшая майка и старые джинсы, волосы убраны в хвост, и она так сосредоточена на своём занятии, что не сразу замечает меня у калитки.

—Тань… – зову я, а взгляд почему-то фиксируется на ярких детских футболках.

Таня вздрагивает и перехватывает мой взгляд. Мне кажется, что она бледнеет. Таня сдёргивает футболки с верёвки и швыряет в пластиковый таз у ног.

— Чего тебе? — бросает она, не оборачиваясь, и развешивает следующую простыню прямо поверх оставшейся детской одежды.

— Поговорить хотел, — отвечаю, толкая калитку.

— Не о чем нам разговаривать, Семёнов. И мне некогда.

— Тань, я хотел сказать спасибо. За мать. За то, что ты для неё…

— За мать — это к ней на могилу, — обрывает, всё так же не поворачиваясь. — Я для неё делала, а не для тебя. Если тебе нужно что-то по дому или по документам — обращайся к Таисии Львовне.

Каждое слово — как щелчок по носу, точный и обидный. Руки у неё двигаются быстро, прищепки клацают, простыня хлопает на ветру, и я стою как дурак в чужом дворе, и меня накрывает злость. Десять лет в столице и управление собственной компанией наложили свой отпечаток. Я не привык, чтобы со мной так разговаривали. Особенно, если я пришел с миром.

— Ладно, — цежу, разворачиваясь. — Извини, что побеспокоил.

И тут из дома вылетает мальчишка.

— Мам, кто там? Игорь приехал? – голос пацана обрывается, и на меня таращатся светлые глаза.

— Нет, это… просто человек, дорогу спрашивал. Иди в дом, Мить.

Мальчишка щурится, и что-то в этом прищуре неуловимо знакомое. Не могу понять, откуда, но ощущение такое, будто я уже видел это лицо с упрямым подбородком и изучающим взглядом.

— Мить, в дом! — голос у Тани дрожит или мне снова кажется?

Пацан пожимает плечами и скрывается за дверью. Таня хватает таз с детскими футболками и тоже уходит, и дверь за ней закрывается с глухим стуком.

Стою у калитки и пытаюсь собрать в голове то, что только что увидел. У Тани сын? Может, у нее еще и муж есть?

Хотя это вполне нормально, что за эти годы она замуж вышла. Интересно, за кого? За Леньку Шувалова?

Бабы на поминках трещали про Танюшку, но так, будто она одна, ни слова про мужа. А мальчишке на вид лет девять? Что ж, она недолго тосковала по мне…

От этой мысли неприятно зудит в груди. Иду обратно к дому матери, и в голове крутится лицо пацана. Кого-то он мне напоминает? Шувалова? Нет, не то…

В доме тихо и пусто. Вчерашний холод ушёл — бабы днём протопили печку, и теперь в кухне пахнет дровами и чуть-чуть — маминой шарлоткой, которая намертво въелась в стены за полсотни лет. Открываю шкафчик в поисках стакана и нахожу на полке зарядку от телефона. Вроде современная. Забываю, что хотел выпить воды, проверяю и с облегчением обнаруживаю, что разъем моего мобильника подходит к зарядке.

Втыкаю шнур в розетку, подключаю свой мертвый «Самсунг» и жду. Через пять минут экран оживает, и на него начинают сыпаться уведомления — пропущенные звонки, сообщения, письма. Рабочий мир, от которого я оторвался на двое суток, напоминает о себе разом и безжалостно.

Семнадцать пропущенных от Кристины. Два от секретаря. Одно голосовое от тестя — будущего тестя, поправляю себя мысленно, хотя Аркадий Волконский давно ведёт себя так, будто я уже его собственность.

Набираю Кристину. Она снимает после первого гудка.

— Влад, наконец-то! Двое суток без связи! Я уже думала, придется тащиться за тобой в эту глушь.

— Телефон сел.

— А купить новый ты не мог? Я тут вся извелась, у нас послезавтра ужин с Красновыми, ты же помнишь? Ты когда вылетаешь?

Конечно, помню! Подписание контракта на жилой комплекс в Подмосковье, который Волконский-старший ведёт через свою компанию и который я должен строить. На кону космические деньги, и мне нужно сидеть в ресторане и улыбаться людям, которых я едва знаю, через день после того, как похоронил мать.