Брест. Изгнание и возвращение

© Черновалов А. В., 2022

© ООО «ИТК «Дашков и К°», 2022

От автора

Идея написания данной книги возникла у меня достаточно давно. Еще при жизни моей матери Нины Антоновны (она ушла от нас в возрасте 88 лет в 2019 г.) я начал записывать ее воспоминания (на всякий случай, как тогда объяснял себе эти действия). Затем, знакомясь с литературными и архивными источниками, посвященными событиям 1939–1941 годов, происходившим на территории Бреста и Брестского региона, я столкнулся с тем, что в большинстве случаев эти работы и материалы представляют собой героизированные описания событий первых дней Второй мировой войны. К ним относятся оборона Брестской крепости от фашистов (вторая по счету в ходе Второй мировой войны), бои за железнодорожный вокзал, последующее создание брестского подполья и партизанских отрядов. Подобная позиция вполне объяснима, потому что так сложилось в историографии Советского государства, так было воспитано старшее поколение современного мне общества, таковы традиция и ментальность советского человека. Однако мамины рассказы и воспоминания ее подруг и знакомых, а также материалы воспоминаний поляков, проживавших в то время в Бресте и прилегающих к нему населенных пунктах, которые мне удалось разыскать в библиотеке г. Бялая Подляска, говорят о том, что интересующие меня события были неоднозначными. Многое из того, что происходило в те жуткие времена, осталось неизвестным и современным гражданам Беларуси, и тем, кого уже с нами нет.

Иногда некоторые мои родственники и знакомые задают мне вопрос: зачем тебе эти писательские эксперименты, ведь все уже написано и переписано? Кроме того, наша меркантильная рыночная действительность заставляет подозревать меня в том, что я делаю эту работу намеренно и хочу заработать на воспоминаниях родни невероятные деньги, не поделившись при этом ни с кем из опрошенных мной свидетелей тех событий. Таковы современные реалии постсоветской действительности и соответствующей ей ментальности: мы все еще не освободились от чувства повсеместной бедности и недостатка чего-то такого, чего сами не ведаем.

Я и сам часто задавал себе этот вопрос, да и работа над рукописью моей книги шла непросто, со значительными перерывами, с появлением угрызений совести за использование чьих-то воспоминаний без позволения, и прочее, прочее… Неоднократно принимал решение больше не продолжать работу, так как думал, что это никому не нужно. Следует учитывать и мое пионерско-комсомольское воспитание, которое в начале жизненного пути сформировало негативное восприятие всего того, что произошло со старшим поколением моей семьи. Мы считались кулаками – классом, с которым передовой комсомолец должен был бороться и победить в классовой борьбе, приближающей общество к построению справедливого коммунистического бытия. Окончание ХХ века показало, что все это было одним большим заблуждением.

Проходят годы, меняются жизненные циклы, условия жизни, человек набирается жизненного опыта, и все становится на свои места. Возникла необходимость рассказать правду об истории своей семьи и судьбах современников моей мамы, Нины Антоновны Черноваловой (Грицук), рассказать эту правду и себе, и своим детям, и, возможно, внукам и правнукам. А они, надеюсь, передадут эту информацию и другим поколениям белорусов, проживающим на берегах наших рек, – Мухавца и Буга.

Подруга мамы Ольга Дерунец говорила во время наших встреч: «Здесь у нас в Бресте на Тришинском кладбище есть памятник вывезенным, и каждый год 30 октября там собирались люди. Первые годы даже батюшка приходил и панихиду по умершим проводил. А вот уже два года никого нет, кроме нас, дочки Люды и зятя, там никого не бывает».

В начале моего повествования хотелось бы обратить внимание на то, что по прошествии более чем 70 лет в современных материалах о тех днях содержатся многочисленные политизированные фейки. Да и историческая наука грешит заказными научными исследованиями, предлагаемыми для публичного пространства и современного социума. В связи с этим долго размышлял над жанром, который необходимо использовать при написании книги. Художественный стиль применить не получится, так как в книге содержится большое количество документальных фактов и исторических материалов. Также не подходит монографическое исследование – воспоминания участников событий тех лет носят субъективный характер, тем более что многое в их памяти стерлось и приобрело некоторый былинный и совсем не научный характер. Поэтому данную книгу я определяю для себя как укрупненное журналистское эссе, написанное на основе зафиксированных объективных исторических фактов и субъективных воспоминаний некоторых людей – участников интересующих нас событий. Предвижу, что издание этой книги может вызвать споры и даже обвинения меня в некомпетентности, вранье и фантазиях. В связи с этим заявляю, что все воспоминания очевидцев описываемых событий достоверны, записаны на отдельных электронных носителях, и я готов познакомить с ними всех неверующих и сомневающихся[1].

В заключение хочу выразить слова благодарности тем, кто помог мне собрать материалы для данной работы. Это прежде всего моя мама Нина Антоновна Черновалова (Грицук), ее подруга Ольга Николаенко (Дерунец), ее дочь Людмила, мой дядька Александр Антонович Грицук-Томашук, отец Виктор Михайлович Черновалов, ветеран спецслужб КГБ, журналист Борис Павловский и некоторые другие. Ну вот, кажется, и все, о чем хотелось поведать в начале моей работы. Желаю вам интересного и познавательного чтения предлагаемых семейных историй.

Глава 1

1914–1939 годы. На перепутье

Работа над любой книгой начинается с какой-то зацепки. Однажды я с моей супругой Жанной Васильевной в выходной день после бассейна решали, какое заведение нам лучше всего посетить с обоюдной пользой. Жанна тянула меня в торговый центр Didas persia, расположенный в новом здании шикарной гостиницы на Советской – пешеходной улице современного Бреста. Когда-то, лет 30–40 назад, здесь начинали строить гостиницу к московской Олимпиаде, но так и не достроили. Здание в законсервированном виде находилось довольно долго, пока им в рыночные времена не заинтересовался иностранный инвестор. В результате в центре Бреста выросло здание с довольно приятной архитектурой снаружи и шикарное внутри.

В субботу всюду толкотня, а в воскресенье в магазинах людей поменьше, поэтому Жанна настаивала на посещении этого заведения. Я не люблю большие торговые центры, тем более в воскресенье, поэтому предложил прогуляться в парке. Победила, конечно же, Жанна. Я ходил за ней из отдела в отдел со скучающим видом и внутренним раздражением. Ну хотя бы не зря тратила время, купила бы что-нибудь. Так нет. Чисто по-женски примерит одну вещь, потом другую, прикинет на себя цвет ткани, посмотрит на фасон и уйдет ни с чем. Только в одном из отделов, даже не помню в каком, купила какую-то безделушку, очевидно, очень нужную в хозяйстве.

«Нельзя так показывать свое безразличие, – упрекнула меня Жанна, взяв под руку. – К женщине, попавшей в магазин, надо быть снисходительным. У вас, мужчин, жизнь значительно проще. Джинсы, куртка, кроссовки или туфли – и ты уже одетый. А нам нужны всякие мелочи, которые вы даже не замечаете».

Погода была ни то ни се: то вовсю светило солнце, то начинал накрапывать дождик. Заглянули в кафешку, но не остались. Как-то не уютно там нам показалось. В открытом окне киоска возле центрального рынка продавали блины с различными начинками – большие, с аппетитной корочкой после обжарки.

– Я хочу блинов с ветчиной и сыром, – сказала Жанна, и я встал в очередь за блинами.

Получив свою порцию блинов, остановились здесь же, у киоска, чтобы поесть их, еще горячих.

– Неудобно как-то на улице есть эти блины, – посетовал я, вытаскивая из пакета очередной.

– Не знаю, может, я плохо воспитана, но мне эти условности чужды, – отозвалась Жанна. – Что тебе не нравится? Кто тебя тут увидит? Незнакомые? Так им до нас, как и нам до них, нет никакого дела. А знакомые спросят, вкусные ли. Я такие блины с детства люблю.

Так, продолжая есть блинчики, мы очутились рядом с музеем города Бреста.

– Давай зайдем на пару минут, – обратился я к Жанне. – Может, найду материалы о депортации жителей ближайших к Бресту деревень 22 июня 1941 г. – В то время в моем распоряжении находились только диктофонные записи воспоминаний моей мамы, Нины Антоновны, без какой-либо событийной конкретики и зафиксированных фактов. – Хорошо, только не долго, – проговорила Жанна без особого энтузиазма.

Мы зашли в музей, и я поинтересовался: «Платный ли вход?» Да, посещение оказалось платным – 3 рубля 14 копеек. Потратив наличные на блины, мы оказались без денег, потому не смогли купить входные билеты, так как терминала для оплаты банковскими картами в музее не оказалось.

Тогда я спросил:

– А имеются ли у вас материалы о последнем эшелоне с депортированными жителями окрестных брестских деревень перед самой войной, 22 июня 1941 года?

– Нет, мы такими материалами не располагаем, – прозвучало в ответ.

Грустно. Кроме прочего, у меня также был пробел с описанием послевоенного Бреста, поэтому я интересовался тем периодом, когда мама со своей семьей вернулась из ссылки. Задал следующий вопрос:

– А о послевоенном Бресте 1947–1948 годов у вас что-нибудь есть?

И на этот вопрос прозвучал отрицательный ответ. И тут я решил, что обязательно напишу книгу об этих событиях и подарю ее музею. Энтузиазм относительно необходимости проведения работы над книгой возрос во мне многократно. С этого, можно сказать, все и началось.

Начиная рассказ о судьбах моих родственников и их соотечественников, прошедших через испытания, обусловленные событиями нелегких 1920–1940-х годов, нельзя не описать историческую канву, в которую были вплетены судьбы этих людей. Приведенные далее историографические факты со стороны как польских исследователей, так и советских историков, позволяют более объективно представить себе существовавшие в то время условия жизни белорусов, в том числе западных белорусов, и понять, насколько неустойчивой была жизненная ситуация моих соотечественников. Однако, как это ни странно и удивительно, мои родственники, да и многие белорусы, пройдя через подобные испытания, не сломались, сохранили вкус к жизни, типично белорусскую способность устраиваться в любой ситуации и неуемный оптимизм.

Итак, начнем с истории.

Территория проживания белорусского этноса в разное время входила в состав различных государственных образований – Киевской Руси, Великого княжества Литовского, а после подписания Люблинской унии 1569 года – и в состав Польского государства. Затем с 1795 по 1917 год белорусские земли полностью принадлежали Российской империи и вместе с областями современной Литвы образовывали северо-западный край России. В административном отношении они были разделены на несколько губерний. В начале ХХ в. Белоруссия была аграрной областью, практически лишенной каких-либо крупных промышленных центров. 53%

земельной собственности находилось в руках 2,8 % населения края – помещиков, абсолютное большинство которых принадлежало к полякам[2].

Согласно переписи 1897 года, в этих пяти губерниях (Минской, Гродненской, Виленской, Витебской и Могилевской) проживало 8 518 247 чел. Из них 5 408 420 чел., или 63,5 % населения, относили себя к белорусам, 1 202 129 (14,1 %) – евреям, 492 921 (5,8 %) – русским, 424 236 (5,0 %) – полякам, 377 487 (4,4 %) – украинцам, 288 921 (3,4 %) – литовцам. Около 480 тыс. жителей соседних губерний, в основном Черниговской и Смоленской, также относили себя к белорусам[3]. Большинство населения – этнические белорусы были крестьянами, вероисповедания в основном православного (81 % по переписи 1897 года), говорившими на диалектах белорусского языка, который считался простонародным наречием, а в представлениях поляков – «хлопской мовой». Часть белорусов, исповедовавшая католицизм (18,5 %), как правило, тяготела к польским культуре и языку.

Экономически и культурно доминировали поляки, а также ополячившиеся белорусы и литовцы, как правило, шляхта, землевладельцы, в том числе крупные, исповедовавшие в основном католицизм. Они составляли местную элиту белорусского социума, однако свои интересы связывали с Польшей и ее судьбой. Значительной группой жителей белорусских земель, влиятельной экономически, но не политически, были евреи, которые составляли большинство городских жителей. Немногочисленные русские были представлены в основном чиновниками и также проживали в городах.

Политика русификации белорусского крестьянства проводилась непоследовательно и значительных плодов не принесла. Оно не обладало и выраженным национальным самосознанием, считая свой язык «простым», а себя часто называя не по национальности, а «местными» – «тутейшими»[4]. Понимая, что в национальном отношении они отличаются от поляков, белорусы тем не менее считали и себя, и их в полной мере принадлежавшими польскому культурному миру. «Белоруссия» и «белорус» (а чаще, как было привычнее, «Литва» и «литвин») были для них не национальными, а региональными обозначениями.

Такая же тематическая направленность была свойственна первым советским исследователям данной проблематики, тоже выходцам из белорусского движения – Ф. Туруку[5], В. Игнатовскому[6], Д. Жилуновичу[7], а также известному историку, основоположнику белорусской национальной историографии М. Довнар-Запольскому[8] (чей труд по истории Белоруссии, написанный в 1925–1926 годах в качестве учебника для вузов, был изъят из планов издательства в связи с начавшейся кампанией по сворачиванию политики коренизации и увидел свет лишь в 1994 году).

В межвоенной польской историографии исследователи обращались к белорусской теме в основном из практических соображений. Первыми публикациями, посвященными белорусскому вопросу, стали статьи Леона Василевского, еще в довоенный период зарекомендовавшего себя знатоком национального вопроса, в конце 1918 – начале 1919 года, занимавшего пост министра иностранных дел Польши[9].

Особняком стоят исследования «белостокской школы» группы польских историков белорусского происхождения, в основном из Белостокского и Торуньского университетов, которые занимались изучением различных аспектов истории белорусского движения, его идеологии, биографий участников, белорусских военных формирований и их связей с Польшей. Они зачастую достаточно жестко полемизируют с официальной белорусской наукой, не считая Советскую Белоруссию или современную Республику Беларусь действительно национальными белорусскими государствами. Старейшими представителями этой группы являются Ю. Туронок, А. Латышонак и Я. Миронович[10].

Наиболее значимыми событиями для белорусов стали заключение Брестского мира и выход Советской России из Первой мировой войны. По условиям Брестского мира[11] этническая белорусская территория была поделена между несколькими государствами. Белорусская часть Виленщины и Гродненщины с Бельским и Белостокским уездами была присоединена к литовскому государству, провозглашенному литовской Тарибой 11 декабря 1917 года при поддержке Германии. Земли на юг от Полесской железной дороги по договоренности с украинской Радой передавались Украинской Народной Республике (УНР). Немцы заняли большую часть Белоруссии с Минском, не оккупированными оставались лишь 14 уездов Витебской и Могилевской губерний. Нужно отметить, что Белоруссия не получала никакой компенсации за полученные разрушения в результате военных действий, хотя и были они достаточно значительными, так как, согласно п. 9 Брестского договора, Германия и Россия взаимно отказались от компенсации потерь, понесенных их населением.

31 марта 1920 года литовское правительство выразило желание и готовность заключить мирный договор с РСФСР при условии признания независимости Литвы в ее этнографических границах со столицей в Вильно[12]. Переговоры начались 7 мая 1920 года. Поскольку Россия и Литва не вели военных действий друг с другом, советские дипломаты рассчитывали на скорое заключение договора, так как обе стороны были заинтересованы в нем. Литве нужно было признание России, России – союзник против Польши на Западном фронте. Успехи Красной армии на Юго-Западном фронте в июне 1920 года, а в июле – и на Западном фронте, вновь актуализировали вопрос о восстановлении белорусской советской государственности уже вне связи с Литвой, поскольку РСФСР признала литовское правительство в Ковно.

7 июля 1920 года на освобожденной от польских войск территории был создан Минский губревком. 11 июля Минский губревком объявил о переходе под его юрисдикцию всей гражданской власти на освобожденной от поляков территории[13]. 31 июля 1920 года на совместном заседании ЦК КП(б) ЛиБ, ЦК БКО, ЦБ профсоюзов Минска и Минской губернии была принята декларация о провозглашении независимости Советской Социалистической Республики Белоруссии.

Границы молодой республики, в соответствии со взглядами руководства Советской России, описывались следующим образом: на западе ею должна была стать «этнографическая граница с буржуазными государствами», на востоке и юге ее надлежало определить соответствующими решениями уездных и губернских съездов Советов «в полном согласии с правительствами РСФСР и ССРУ». В итоге в состав Советской Белоруссии должны были войти 11 уездов Минской и Гродненской губерний[14]. Исходя из этих политических позиций и после того как наступил переломный момент в битве за Варшаву, в Минске в августе 1920 года велись мирные переговоры между РСФСР и Польшей. По предложению РСФСР восточную польскую границу следовало провести по линии Керзона, с отступлением в пользу Польши в районе Белостока (в Белоруссии) и Холма (на Украине). В ответ польская делегация обратила внимание на то, что «польский элемент простирается далеко за линию, предложенную советской делегацией», и что соответствующая линия практически целиком совпадает с линией раздела Речи Посполитой 1795 года и поэтому оскорбляет национальные чувства поляков.

Однако к этому времени ситуация на фронте изменилась в пользу Польши (16 августа польские войска прорвали участок фронта, удерживаемый так называемой Мозырской группой)[15]. Белорусский вопрос возник вновь и на новых условиях, диктуемых уже Польшей. Если первоначальные условия перемирия, выдвинутые советской стороной, действительно скорее походили на ультиматум, то после августовско-сентябрьских поражений Красной армии ситуация радикально изменилась. Теперь польская сторона могла попытаться диктовать свои условия. В развитие дискуссии о судьбе Восточных Кресов Я. Домбский подчеркнул факт признания польским руководством в лице Ю. Пилсудского права на самоопределение народов Литвы, Украины и Белоруссии, и это при том, что Польша обладала «несомненными историческими правами» на эти территории и могла бы «просто их присоединить»[16].

По итогам Рижской конференции 1920–1921 годов граница между Советской Белоруссией и Польшей проходила по Западной Двине от границы России с Латвией, по границе Виленской и Витебской губерний, до пункта, где граничат Дисненский, Лепельский и Борисовский уезды, рекам Березина, Вилия, Илия, Рыбчанка, ж. д. станции Радошковичи, далее к востоку от селений Волма, Раков и Рубежевичи до ж. д. линии Минск – Барановичи, по рекам Лань, Припять и Ствига до границы Минской и Волынской губерний[17] (см. карту ниже).

Территория Беларуси после заключения Рижского мирного договора. Укрупнение БССР в 1924 и 1926 годах

У каждого своя правда: у мужа по отношению к жене, у семьи – к соседям, у деревни – к городу, у страны к соседним странам, национальные герои которых зачастую у нас являлись преступниками. Во всем этом трудно разобраться. Да мы и не ставим перед собой такие задачи. Здесь хочется рассказать о трудных судьбах не только моих родственников, но и других людей, прошедших через аналогичные испытания, о которых очень емко высказался польский писатель Г. Сенкевич, назвав свой роман «Огнем и мечом». Действительно, и огнем, и мечом прошлась судьба по линии жизни многих белорусов, родившихся в начале ХХ века. Революции, две мировые войны, постоянные переселения с места на место. Кто в этом виноват, где правда о том, что тогда произошло? Эти вопросы будут неразрешимы до скончания века, а затем перейдут в разряд преданий и былин.

Показателен в этом отношении пример, связанный с историей жизни известных белорусских писателей Янки Купалы и Якуба Колоса. В 1939 году первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии Пантелеймон Пономаренко написал Сталину письмо, где просил его если не расстрелять этих видных белорусских деятелей культуры, то выслать в Сибирь. И Я. Колас, и Я. Купала прекрасно понимали, в какой политической системе живут и чего могут ожидать от большевистской диктатуры, являясь уроженцами территорий Западной Белоруссии. Однако и Сталин понимал, что в новом государстве – Советской Белоруссии – не стоит начинать с репрессий национальной элиты, и наградил обоих белорусских «песняров» орденами Ленина.

Город Вильнюс, современная столица Литвы, до 1939 года всегда был главным городом Западной Беларуси, его культурным и научным центром. Работая над учебником для студентов экономических специальностей Беларуси, который назывался «История экономических учений»[18], я собрал богатейший материал о белорусских ученых экономистах, работавших в университете Вильнюса и обогативших мировую и национальную науку того периода многочисленными достижениями. Чего только стоит первый белорусский учебник по экономике, изданный в Вильнюсе на белорусском языке под редакцией А. Бильдюкевича, опередившего свое время не только в Беларуси, но и в России и Польше. А если вспомнить современный польский город Белосток, то именно здесь 5 октября 1939 года в помещении городского театра состоялось собрание представителей Западной Беларуси и была принята Декларация об объединении с советской Белоруссией (БССР).

Многое стерлось из памяти тех людей, воспоминаниями которых мы воспользовались в данной книге. Многое под воздействием пропаганды изменилось в эмоциональном восприятии. Однако общее содержание воспоминаний и рассказов, отражая ранее изложенный ход исторических событий, позволяет глубже заглянуть в те явления и процессы, которые на изломе веков в разных странах и на разных территориях Европы и Сибири сделали одних преступниками, других – героями, третьих – жертвами.

С моей мамой. 2018 год

Моя мама, Черновалова (далее – Грицук) Нина Антоновна, – одна из тех, кто, родившись в 1930-х годах на территории Польши, в так называемых Восточных Кресах, была белоруской в Польше, полькой на Алтае и русской по возвращении в Брест. Училась в школе на польском, белорусском и русском языках, была дочерью ссыльно-поселенного, вышла замуж за героя Великой Отечественной войны. Была репрессирована, затем реабилитирована, тайком переписывалась с соотечественниками из Америки в советское время, чтобы найти своего отца, арестованного работниками НКВД и сбежавшего из Брестской тюрьмы в 1941 году после того, как Брест заняли немцы. Многое переплелось в жизни этих людей на протяжении ХХ века. Но обо всем по порядку.

Вспоминая минувшие события, мама всегда начинала свой рассказ с судьбы моей бабушки Марфы Федоровны: «Мама моя, в девичестве Кузьмицкая, родом была из деревни Антоново (ныне Малоритский район Брестской области). Бабушка и дедушка по материнской линии также жили в деревне Антоново. Это была небольшая деревушка, затерянная в лесу, там не было ни церкви, ни костела – одни домики сельчан. Родилась она в 1905 году и до 1914 года проживала в этой деревне.

С началом Первой мировой войны в 1914 году мой дед и баба были призваны в царскую российскую армию, но что там делали – я не знаю, так как при царе это еще было. Всех детей из семьи деда (а их было четверо) сначала вывезли в Москву, а потом – вглубь России, в г. Ярославль. Одна из сестер (старше мамы на десять лет) вышла замуж за литовца и уехала жить в Литву, а остальных троих детей (мою маму и двух братьев) поселили в детском доме в Ярославле. Один из сыновей – Яшка – в Ярославле погиб. В 1924 году семья вернулась в Западную Беларусь. Мама моя, Марфа Федоровна, возвращаться не хотела, так как закончила в Ярославле гимназию, но мой дед, ее отец, после войны получил разрешение от польских властей вернуться на родину, приехал и забрал ее. Мама училась в гимназии г. Ярославля хорошо, с отличием окончила ее и не хотела возвращаться в Беларусь в деревню. Что там ее ждало? Коровы да свиньи? Но по настоянию отца она вернулась в 1924 году. У нее там, в России, и кавалер какой-то был из Москвы, а отец приехал и забрал ее. Вернулся и оставшийся в живых ее брат. Приехал и построил себе какую-то хижину, потом женился. Когда мама приехала в деревню Антоново, там не было ни кола, ни двора. В 1928 году она вышла замуж за моего отца, вдовца, и они начали строиться в деревне Волки».