- -
- 100%
- +
Ты согласен?
— И ты ещё спрашиваешь? Конечно, согласен!
— Тогда начнём… Закрой глаза…
…Кто-то трясёт меня за плечо.
— Александр Михайлович! Александр! Саша, доброе утро! Пора просыпаться! — открываю глаза. Я лежу в кровати в большой светлой комнате. Моя кровать в помещении не одна. Вокруг, по периметру комнаты, на кроватях лежат люди. Около каждой кровати стоит блок мониторинга. Надо понимать, что это палата реанимации и интенсивной терапии. А люди на кроватях — пациенты кардиоотделения.
Правая моя рука лежит поверх одеяла и на ней установлена капельница. От блока над моей головой ко мне под одеяло тянутся провода и заканчиваются, кажется, где-то на груди. Левая рука вроде свободна. Немного побаливает грудь. Сильно болит спина — видимо, долго я на ней лежу, но повернуться никак невозможно. Вытаскиваю аккуратно левую руку из-под одеяла и трогаю шею — чувствую два установленных катетера. Я отмечаю для себя, что медсёстры, которые дежурили здесь четыре года назад, сегодня здесь. Сейчас одна из них, женщина уже не молодая, подойдёт и скажет мне, что один из двух катетеров на шее можно снять.
— Давайте снимем лишний катетер на шее. Он вам в палате не понадобится, — говорит, подходя ко мне, медсестра, которую я для себя отметил.
— Конечно. Я готов, — сейчас она наклонится надо мной и снимет один катетер с шеи.
Из освобожденной от инородного тела артерии брызнет кровь, оставляя красную дорожку капелек на её белом медицинском халате и на моём одеяле. Медсестра просит зажать пальцем дырочку на шее, в месте который она указала. Сейчас она приклеит мне на шею какой-то лейкопластырь. Фантастика! Повторяется всё как под копирку! И я всё помню. Меня отключают от капельницы, от блока постоянной диагностики и ещё одну трубочку из меня отключают ниже пояса. При её отключении я тревожно напрягся и в прошлый раз, и сейчас, но как оказалось — оба раза напрасно.
Ну вот, за мной пришли сестрички из нашего отделения. Освобождаю кровать реанимации, перебираясь на кровать из моей палаты, которую прикатили девочки. Коридор, мелькание светильников на потолке, лифт, коридор и моя палата. Два соседа дремлют на своих кроватях. Остаюсь в тишине и покое. Меня накрывает ощущение, что я вернулся домой после долгого отсутствия. Закрываю глаза, а в мозгу в такт ритму сердца, бьётся одна мысль — в семнадцать часов откроют комнату для посещений. Конечно, к времени открытия я буду там, но я умру, если не увижу сидящую на диване Любашу! Но ведь ангел мне обещала! И ещё нумерология сегодня утром мне обещала, что при появлении цифры 7 откроются новые возможности, надо довериться пути, который разворачивается прямо передо мной, и я буду ошеломлен тем, что произойдёт в моей жизни. Что касается последнего — я уже ошеломлён!
Затихаю, увидев в своём телефоне текущее время — 12:48.Отмечаю для себя, что телефон вновь в работе. Время до встречи с женой ещё есть. Любе звонить не могу — очень боюсь, что она не ответит!
После смерти её телефон я не отключал: гаджет всегда заряжен, ежемесячный платёж я делаю регулярно, и аппарат лежит на тумбочке около нашей кровати. Мне тяжело ответить на вопрос, для чего я это делал. Наверное, я просто не мог поверить, что Любы больше нет, и всегда ждал звонка…
Нашу палату покормили обедом, и в тело, оставленное без пищи и воды больше чем на сутки и пролежавшее на операционном столе четыре часа, начинает возвращаться жизнь. Ближе к пятнадцати часам в палату должен зайти мой хирург — он же и лечащий врач.
С ангельской точностью в 14:52 в палату заходит Павел Александрович, и мы говорим о том, как прошла операция и каких её итогов мы ждём. Мы разговариваем, а я думаю: «Сейчас доктор, заканчивая беседу, достанет из кармана белого халата зелёную флэшку и протянет её мне со словами: «А это, Александр, Вам подарок — видеозапись всей вашей операции».
— Так что, Александр Михайлович, я сделал всё, что планировали. На мой взгляд, операция «Лабиринт-2» прошла успешно. А это Вам подарок, — я даже знаю заранее, из какого кармана сейчас появится флэшка, — с записью операции, которую мы с Вами провели. На память!
— Спасибо, Павел Александрович, — беру флэшку из протянутой руки хирурга с благодарной улыбкой.
— И ещё один вопрос! Я сильно соскучился по своей жене. Могу ли я пройтись потихонечку, до комнаты посещений вечером?
— Александр, Вы же вчера вечером точно с женой виделись. Я, уходя с работы, Вас видел вдвоём на диванчике, у нашего знаменитого фикуса, рядом с другими пациентами и их родственниками.
— Вчера? Да, виделся, — произнёс я, неуверенный до конца в необходимости утвердительной формы своего ответа, а потом, как бы вспомнив что-то важное, добавил:
— Так со вчерашнего дня, сколько времени прошло! И столько всякого приключилось!
— Вы чувствуете себя нормально?
— Да, вполне.
— Ну, тогда, аккуратно, без спешки, спокойно в семнадцать часов сходите на свидание с супругой и так же спокойно и медленно вернитесь в свою палату.
— Я всё понял. Спасибо Вам, доктор, за операцию. Вы провели её блестяще. Во всяком случае, если смотреть с моей непрофессиональной точки зрения.
— Подождите, посмотрим, как Вы будете себя чувствовать через три — четыре месяца.
— Павел Александрович, я знаю точно, что всё будет хорошо!
— Но бывают случаи рецидива…
— У нас с Вами рецидива не будет. Я уверен на двести процентов.
— Ну, дай бог! Отдыхайте. Я завтра к Вам загляну. До свидания!
— До свидания!
Без пяти минут семнадцать часов я уже стою в коридоре, невдалеке от двери, ведущей на выход из здания Кардиологического Центра в помещение для встречи с посетителями. Несколько больных уже прошли в небольшой зал, официально называемый комната дежурных. Здесь установлен ресепшен, телефоны. За стойкой ресепшена сидит дежурный, который готов ответить на вопросы посетителей. По залу расставлены вдоль стен мягкие диваны, в одном из углов — большой фикус, на одной из стен установлена панель телевизора, правда, во время свиданий больных со своими родственниками, он всегда выключен, чтобы не мешать общению людей.
С опаской, медленно открываю дверь и вхожу в комнату. Смотрю только на то место на диванчике, в углу, у фикуса, где меня каждый день ждёт жена. Взрыв счастья и радости в голове, в сердце и на моём лице! В моих глазах мелькают разноцветные звёздочки фейерверка: Любочка сидит и спокойно ждёт меня! Ураааа! Я бросаюсь к жене, прижимаю её к себе, целую всё, что попадается моим губам. На глаза от радости наворачиваются слёзы.
— Санечка, ты меня задушишь! Что с тобой сделали на операции?
Я слышу её родной голос, любимые мной и такие знакомые интонации и шепчу на ушко, не выпуская из объятий:
— Я так соскучился! Тебя так долго не было! Я так ждал тебя!
— Вот она я! Я с тобой! Ой, почему у тебя слёзы?
— От радости, что вижу тебя! — я целую Любины руки.
— Операция прошла нормально, потому что я вижу и обнимаю тебя. И это лучшее, что могло произойти в моей сегодняшней жизни.
— Дорогой, ты меня пугаешь! Правда, то, что ты меня так много целуешь здесь, при всех, мне очень приятно, хотя и несколько нестандартно для тебя.
— Милая, сегодня все стандарты выброшены на помойку. Ты мой единственный стандарт жены, любви и счастья! Я благодарен Господу, что ты со мной, что ты рядом!
— После операции, Санечка, ты стал очень любвеобильный и на слова, и на поцелуи! Может на операционном столе тебе занесли какой-то вирус? Пока ты был под наркозом.
— Уверен, вирус занесли, пока я был под сладким наркозом.
— Боюсь, что вирус пропадёт в ближайшее время!
— Даже не надейся, дорогая! Этот вирус — навсегда!
— Все вы мужики так вначале говорите! — произносит Любаша с очаровательной улыбкой и целует меня в щёку.
Всё это время нашей встречи мы стояли и теперь присели на диван, но руки жены я не выпускаю, боясь, что кто-нибудь её заберёт у меня.
— Сегодня звонила домой — дети хозяйничают, всё нормально. Стало не просто тепло, а жарко. Конец мая, и температура поднимается днём до 27 градусов. А здесь — всего 15. С Балтики ветерок прохладный дует. Но, в общем, приятная погода. Днём гуляю по городу, по набережной Преголи. Такой Калининград красивый. Сегодня была в соборе на острове Канта. Около стен здания похоронен великий немецкий философ Иммануил Кант. В соборе стоит настоящий действующий орган. И там проходят концерты органной музыки. Когда выйдешь из больницы, давай сходим? Ещё там есть небольшие залы православной и лютеранской религии. Я там купила икону, я её тебе сейчас покажу, — Люба поворачивается к своей сумке и достаёт икону, о названии которой я уже догадываюсь, —
это икона Божьей матери «Нерушимая стена». Очень сильная икона. Она мне нужна.
— Отличная икона, и здорово, что на ней, кроме Богородицы, расположены фигуры Николая Чудотворца и Святого Пантелеймона… А в центре города ты была? Мне соседи по палате говорили, что там множество небольших магазинчиков, торгующих волшебной бижутерией из настоящего янтаря.
— Если честно, Санечка, я там была уже и всё рассмотрела. Одну штучку отложила до завтра. Хотела с тобой посоветоваться. Я её на телефон сфотографировала.
Любаша достала из кармана курточки знакомый аппарат Samsung J-5 в золотистом чехле и с маленькой трещинкой стекла в верхнем углу экрана. Я сразу узнал его!
Ну, что же, Александр Михайлович, ты вымолил у Господа Бога свою родную жену живой и здоровой. Теперь докажи, что настоящая любовь может соединить вас навсегда!
— Саша, вот фотография. Ты о чём думаешь? Ты меня слушаешь?
— Да, родная, немного отвлёкся в мыслях. Я уже с тобой, милая.
— Так вот фото этого украшения. Как тебе?
— Дорогая, оно просто сказочно красивое. На тебе будет выглядеть просто шикарно. Берём. Завтра идёшь и покупаешь. Поздравляю. Ты — молодец, что откопала такую прелесть.
— Так, я тебя немного отвлекла от болезней, а теперь ты рассказываешь всё о себе, операции, о Павле Александровиче, о том, что тебе завтра принести и чем вас сегодня кормили на обед. Начинай!
И я начал рассказывать…
Знаешь, дорогая, за это время без тебя я многое передумал. Я просто тосковал по тебе. У меня было ощущение, что мне не хватает воздуха из-за того, что тебя нет рядом.
И моментами я чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег, где мне невозможно дышать, как бы часто я не открывал рот. Невозможно дышать без твоей среды обитания, без тебя. Ведь твой знак зодиака — Рыба, а мой знак — Водолей. Мне теперь понятно одно — Вода и Рыбы могут жить только вместе!..
Я продолжаю говорить, а думаю только об одном:
СПАСИБО ТЕБЕ ГОСПОДИ, ЧТО ТЫ ДАЛ МНЕ ТАКОЙ ШАНС!
Я НЕ ПОДВЕДУ НИ ТЕБЯ, ОТЕЦ НЕБЕСНЫЙ, НИ МОЮ ЛЮБОЧКУ, НИ МОЕГО АНГЕЛА!
Я КЛЯНУСЬ СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ, ЧТО ЛЮБОВЬ СМОГУ СОХРАНИТЬ!
Я БЛАГОДАРЮ ВСЕХ ВАС ЗА СЛАДКИЙ НАРКОЗ, СТАВШИЙ ДЛЯ МЕНЯ СЧАСТЛИВОЙ МАШИНОЙ ВРЕМЕНИ!
Рада
Сегодня, никто из ростовчан и представить себе не может, что река Темерник, природный приток Дона, сегодня называемый горожанами, несколько презрительно — Темерничкой, три века назад была судоходной. По ширине она занимала почти всю территорию нынешнего железнодорожного вокзала и привокзальную площадь, а это примерно двести пятьдесят — триста метров, а её глубина, в некоторых местах, достигала трёх метров. Именно здесь, в конце 17 века, во время Азовских походов России против Турции, царь Пётр 1 решил построить ремонтную судоверфь, необходимую в то время, для дооснащения оружием и ремонта судов, приплывающих по Дону из Воронежа, и устремляющихся дальше для участия в борьбе с турецкими войсками за Азов и Таганрог.
В 18 веке вдоль берегов Темерника выросли фабрики и заводы, нуждающиеся в чистой воде и сливе отходов. К началу 19 века воды реки начали заболачиваться, река стала мелеть, а про рыбу — леща, сазана, судака, которая издревле ловилась в притоке Дона и которой гордились дончане, пришлось забыть. В результате беспощадной эксплуатации, течение Темерника постепенно замедлилось, началось неизбежное заиливание. Питающие реку ключи оказались занесены. Река в низовье начала мелеть и превращаться в клоаку. Так и продолжал течь этот природный донской приток через территорию города. Мелкий, дурно пахнущий, заросший местами по берегам камышом, он нёс в Дон мусор и мутные, непонятного цвета воды. А по берегам реки,
на правом — вырос главный железнодорожный вокзал Ростова — ворота Северного Кавказа, а на левом берегу — главный автовокзал — крупнейший автобусный узел всего Юга России. Тогда, в конце 20 века, власти города почистили русло и забетонировали берега реки в районе вокзалов. Очень не хотелось позориться перед приезжающими в город туристами или проезжающими с пересадкой в Ростове-на-Дону, гражданами своей страны этим видом жидкой помойки. Конечно, ситуация с Темерничкой, после проведённых советскими органами работ, несколько улучшилась, но коренным образом не поменялась.
Во время дождей, ввиду отсутствия в Ростове эффективной ливневой канализации, в Темерник попадает большое количество воды с городских территорий. Тогда, из тихой, мутной и тусклой, речка превращается, в полноводную и быструю, успевающую за короткое время смыть и донести до русла Дона, часть оседающего на дно ила и мусора.
Мы стоим напротив Главного Автовокзала Ростова-на-Дону, куда в ближайшее время должен подойти автобус из Москвы, на котором едет к нам с женой в гости мой давнишний товарищ. Я опираюсь на каменный парапет Темернички, шумящей в своём бетонном ложе после сегодняшнего ночного ливня, и, прикрыв глаза, погружён всем своим существом в поглощение любимого мороженого, с волшебным пломбиром, покрытого толстым слоем шоколада с жареным арахисом. Мороженое напоминает эскимо только палочкой, торчащей из него, и за которую удобно его держать. В остальном, оно значительно больше эскимо, и его хватает для удовлетворения желания в жару съесть мороженое, мужчине, редко его употребляющего, но любящего его последние лет двадцать. Дорогая моя жена, стоит рядом со мной и с удовольствием ест мороженое, состоящее из вафельного рожка и трёх кругляшков пломбира с соком киви. Лицо её выражает полное удовлетворение этим лакомством, а внутреннее удовольствие от мороженого светится в глазах, обращенных ко мне. Её губы, как магнит, притягивают меня к себе. Нет смысла сопротивляться этому магнетизму, и я отрываюсь от своего удовольствия на палочке, чуть наклоняюсь к Любаше и своими губами в шоколадной глазури прижимаюсь к щеке жены, попав, одновременно, и на краешек её пломбирных, с киви, губ. Этот поцелуй получается сладкий, прохладный, пронизанный любовью к жене и непроходящим уже много лет восторгом от её присутствия рядом. В ответ я получил сказочную улыбку и слова:
— Александр, прекрати хулиганить! Поцелуй, конечно, у тебя получился нестандартно-классным! С одной стороны — готова ответить тебе тем же, но ты же никогда не был сторонником поцелуев на улице, под пристальными, и часто осуждающими, взглядами окружающих. А с другой стороны, если мы сейчас займёмся поцелуями, то мой рожок с пломбиром и твоё эскимо на палочке начнут таять и того удовольствия, на которое мы оба рассчитывали покупая мороженое, мы не получим. Предлагаю получить уже оплаченное наслаждение от этого приятного лакомства. Ну а наша любовь, милый, станет только крепче, пройдя через испытание замороженным десертом.
— Знаешь, дорогая! Конечно, я не буду кривить душой — целуя тебя, я надеялся на взаимность. Но, твоя логика кажется мне железной — свернуть с указанного тобой пути теперь просто невозможно. Возвращаюсь к своему десерту на палочке.
— Санечка! Я всегда знала, что ты — лучший! И каждый твой поцелуй для меня это тёплый и бесценный луч света. Я могу быть уверена, что такими поцелуями ты не награждал в своей жизни никого из женщин? — ответила Любочка, с лицом учительницы подготовительной школы, стоящей перед первоклашками, и погрозила мне пальчиком с маникюром, розовый цвет которого мне очень нравится. Этот цвет как-то приятно перекликается с весной, как временем года, и моим сегодняшним весенним настроением. И я, конечно, жене ответил утвердительно. В том смысле, что жена может быть уверена…
Были только первые числа апреля, самое начало весны, а лето, вопреки сложившимся у нас в регионе температурным графикам, резко подняв температуру воздуха до 23—28 градусов тепла, локтями оттолкнув весну, даже не успевшую зазеленеть набухающими на деревьях почками, и только приступившую к своей непростой работе по наполнению всей городской природы энергией просыпающейся земли, вторглось сразу в жизнь горожан.
А ростовчанам, наблюдающим со стороны за борьбой времён года в окружающей природе, ничего не оставалось, как оперативно снять пальто и тёплые куртки, заменив их, на подобающую температурам воздуха, одежду. В отдельные дни, когда температура воздуха поднялась до 30 градусов, замелькали белые ноги девушек и парней, снявших джинсы и одевших летние шорты. На лицах горожан появились модные чёрные очки, добавляющие загадочности женскому полу и брутальности — мужскому. Автомобилисты, стройными рядами, практически одновременно, записались на замену зимней резины — летней, в городских пунктах шиномонтажа. Владельцы дачных участков организованно покрасили фруктовые деревья белой известью, от чего те стали нарядными и радостно отозвались на заботу первыми зелёными почками, а кое—где — и листочками, а ветки абрикосов покрылись бело-розовой цветочной композицией, обещающей хороший осенний урожай.
Ночью прошёл сильный дождь и сегодня Темерник, собирающий воду со всего асфальтобетонного покрытия, как центра города, так и городских районов, через которые он протекает, шумел горной речкой, безосновательно угрожая выйти из бетонных берегов и затопить привокзальные площади, хотя ему никто и не верил.
Не успели мы с Любашей вернуться к своим десертам, как раздался детский крик, прервавший высокий полёт супружеского диалога. Мы с Любашей разом повернулись в сторону, откуда раздался шум. Ещё несколько групп граждан, видимо приезжих, тоже стоящих вдоль бетонного парапета реки Темерник, с сумками и без, обернулись на услышанный ими призыв ребёнка:
— Папочка, папочка, смотри, собачка плывёт в речке! Она утонет! Папочка, спаси её! Спаси её!
Мы все увидели кричащую девочку лет семи. Она продолжала кричать и показывать вниз, на полноводный Темерник, пропускающий сегодня через свой русло остатки вчерашнего ночного ливня. Девочка просила отца спасти собаку. В это время её мама стояла рядом, держа на руках грудного ребёнка. На земле возле них стояли несколько сумок и чемодан. Папа пытался удержать дочку:
— Яночка, как же я могу бросить всю нашу семью — тебя, маму, малышку и броситься в реку. Мы только что приехали в Ростов. Нам надо скоро идти на железнодорожный вокзал, чтобы ехать дальше. Ни я, ни мама, не можем ничего сделать!
Девочка начала громко плакать. Она плакала и сквозь слёзы говорила:
— Спаси собачку! Спаси собачку!…
В это время, небольшая собачка уже проплывала мимо нас у противоположного берега речки, мелко перебирая маленькими лапками плывя по-собачьи и пытаясь зацепиться когтями за вертикальные стены русла. Но там ничего кроме бетонных блоков не было. Шансов на победу у собаки было мало. Собравшиеся люди по обоим берегам, что-то говорили, охали, по-настоящему переживая, но сделать что-то никто не решался. Некоторые детки давали советы собачке куда плыть и что ей сделать.
Уже с сопереживанием наблюдая за борьбой собаки за свою жизнь, я увидел, что, на пути животного, которого несёт водный поток, из воды торчит толстая коряга, оказавшаяся в речке. Собака ударилась об неё, быстро обхватила её передними лапами, немного подтянулась и положила голову на обломок ствола, часто дыша, широко открыв пасть и, изредка, коротко воя. Видно было, что ей удалось задними лапами опереться на невидимую часть коряги.
Послышались возгласы людей: «Молодец!», «Держись!», Отлично!». Кто-то из детей захлопал в ладоши. Только Яночка, обнаружившая первая плывущего щенка, стояла у парапета, зажав свой ротик ручкой и молча смотрела, как боролась за свою жизнь собачка. А я, наблюдая за этой борьбой, уже знал, что я сделаю в следующее мгновение.
— Любаша, держи, дорогая! — я сунул в свободную от мороженого руку жены, свою барсетку.
Несъеденная часть любимого мороженного летит в урну, а я уже бегу к мосту через речку, и по мосту — к противоположному берегу. Перелезаю через перила моста, по конструкциям опоры спускаюсь как можно ниже к воде, и отпускаю руки. Вода — мне по грудь. Этот короткий забег с препятствиями занимает не больше половины минуты. Мне надо ещё несколько секунд для того, чтобы привыкнуть к температуре воды — ну, вот, привык…
— Саша, пожалуйста, аккуратней! — это кричит Любаша с моста.
Осматриваюсь — вижу метрах в двадцати выше по течению, голову собачки, прижавшуюся к коряге. С трудом иду в сторону животного, по дну, заваленному камнями, какими-то железками, навстречу водяному потоку, постепенно приближаясь к зацепившейся за дерево собаке.
При виде меня, животное, видимо, увидев во мне своего спасителя, и ни секунды не сомневаясь, что я нахожусь в воде, исключительно ради неё, перестаёт выть, отпускает спасительную деревяшку, отталкивается от неё и плывёт по течению прямо ко мне в руки. Мне ничего не остаётся, как подхватить её и прижать к груди, тогда как спасённая, начинает работать лапами, стараясь как можно выше забраться на меня, правда, я сопротивляюсь её желанию. И у меня получается лучше, чем у неё. Мордочка собачки прямо напротив моего лица и я чувствую своей щекой, как она меня благодарно лижет. Я начинаю её успокаивать дружеским тоном, объясняя ей, что все её проблемы уже позади, что мы сейчас выберемся на землю, что она точно уже не утонет. Сегодня долго я с ней бултыхаться в воде не могу, так как нам надо ещё встретить друга, поэтому мы возвращаемся к мосту. С обоих берегов речки слышу не бурные, но аплодисменты. Признаюсь — они приятны! Не часто в обычной жизни слышишь аплодисменты в свой адрес!
Ещё, я слышу голос Любаши, стоящей у перил моста:
— Санечка, ты умничка! Я тебя люблю! — и слышу знакомый голос московского гостя —
— Санёк, сегодня первый тост пью за лучшего спасателя животных Ростова, — за тебя!
Я поворачиваюсь лицом к мосту и машу Любочке и Жене свободной рукой. Отлично, наш друг уже приехал! Начинаю двигаться обратно, в сторону моста, прижимая к себе тёплое, ещё дрожащее, тельце спасённой. Вижу, что спасенная собачка — девочка.
Через несколько минут мы уже на мосту обнимаемся с Женькой:
— Саня, вот мы и встретились! Я приехал на автобусе, а ты приплыл. Не думал, что эти два вида транспорта так оригинально пересекаются в Ростове. Скажу тебе больше: обнимать тебя и прижимать тебя к груди, как-то, не очень приятно, потому, что — мокро. Я лучше обниму Любочку! Кстати, не про тебя ли писал свой известный рассказ Тургенев, дав главному герою имя — Герасим…
— Боюсь тебя разочаровать, Евгений. С Тургеневым я не был лично знаком, и не могу пояснить, с кого именно списан образ Герасима, через века дошедший до нынешних поколений, — мы, все трое, громко смеёмся и продолжаем обниматься на мосту с другом, а у моих ног скромно сидит спасённая собачка и терпеливо ждёт, когда на неё обратит внимание её спаситель. Она ни как не отреагировала, ни на мою жену, присевшую перед ней на корточки и разговаривающую с ней ласково и успокаивающе, ни на девочку Яну, вырвавшую свою руку из папиной ладони и прибежавшую погладить и пожалеть бедную псинку. Конечно, собака не могла сообразить, что если бы не сострадание маленького ребёнка, никто бы не увидел тонущую в реке собаку.
Ко мне подошёл отец Яны, пожал мне руку и, как-то виновато, сказал, что я — молодец!
— У вас очень добрая и отзывчивая дочка. Ею уже нужно гордиться! Если бы не Яна — собака бы утонула, наверняка. Кстати, если бы я был бы на вашем месте, я бы тоже не полез спасать собаку. Думаю — ответственность за семью важнее! И оставлять их, даже на короткое время, было бы неразумно. Поэтому, я не вижу и капли вашей вины в том, что вы не откликнулись на зов дочери.