Сага о Фениксе. Том 1

Пролог

Путеводная звезда засыпает. Безбрежные волны тумана — его облачные хребты струисто укрывают линию-границу между восходящим горизонтом и водным зеркалом. Густая трава колышется сонными водорослями. Ласковая колыбель тысячи белоснежных цветов доносит вечный зов безмятежного, ветряного одиночества.

Шаги, дай, Бог, живые… Пришедшие из какого-то далекого мира, канувший словно вчера, за «горизонтом событий», его провожает, да никак не выпроводит в последний путь, как положено, незримо-преданный друг — Смерть… Плетётся позади, дышит в затылок под внутренней тенью капюшона, волнует серебряный иней волос, а личико с очами прячет, боится, тревожится у неё сердечко человеческое, живое… С кем-то тоже хочет попрощаться, путь-то и её скоро кончится… Намоталась, ой, намоталась… Умаялась, бедненькая: каждого гладить за рученьку, тешить тихими радостями и сносить горести слёзные, житейские, а после непринужденно вести куда-то… Куда? Бог её знает куда, как говорилось…

Ой, вымахала родненькая, ой вымахала в гору… Корни отцовские, распростерлись глубоко-глубоко в основание, землю необъятную, ветви материнские, раскинулись…. Ай, как простёрлись…. Небосвод укрывают, весь беззащитный мир единой обережной кроной. Цветёшь…светишься, чистым, безгрешным светом…Тёпленькая, ой как-тогда… Помнишь? Робко так, прикасаться…Чувствовать неистончаемое тепло. Разлука, небось, выдалась затяжной, ой, а как представить…Долгая выдалась дорога, ой, долгая… И радостная, и тихенькая, словно спишь, а будить из любви не хочешь — жалеешь… Присяду с дорожки?

Ах, глаза устали, а не налюбуются… Цветы, как снежочек, падают, падают и напевают ласково. Ой, спасибо, сенью укрываешь…. Скоро солнце встанет, рассвет близко….

ТОМ 1. ИЗ ПЕПЛА

Глава 1. Потерянный

Мерзкая пустошь. Земля вся в слякоти из-за сиюминутного снега. С угольного побережья ветер воет диким волком. Где же белый корень?! Ох, лишь бы успеть. На духу такое твориться! Юбка, шаль мешается… Ещё волосы вымокли. С такой влажностью не забалуешь! Ах, всё не выходит из головы… Как молодой человек очутился в этой глуши, в паре метров от грязной дороги, за порослью. Лицо его — боже: бледнющее, ручки ледяные, беспомощные. В ухе так и фонит острое дыхание, пальцы записали пульс — сердце на грани. У него и без того артериальная гипотензия. Ой, хоть бы выжил, хоть бы выжил. Всё, откопался, теперь в гостевую комнату.

Хорошо, Кейтесс подготовился растирку, а Лирел. Ох, сколько не показывай— выжимать тряпку силёнок маловато.

— Как он?

— На грани, мам. — Кейтесс напугал.

Ну, так, что тут у нас. Аха-а-а… Давай-ка, для начала продезинфицируем нос, запах как раз поможет очнуться, потом разотрём-ка настоем. Не зря же собирались цветы. Запах грязевой соли, конечно, неизприятных, зато вымётывает мокроту из бронх. Лирел отлично помог процедить всё…Хоть бы помогло.

— Может быть марлю с кедровым уксусом для начала? — Кейтесс наблюдает много, но не врач как ни крути.

— Не тот случай. Он сбивает жар ненадолго.

Всё руки трясутся, как до дела доходит. Что же делать? Как успокоиться? Кейтесс смотрит так…Может осуждает? Нет, не об этом думать надо. Он справился, пока думалось. Юноша жадно вдохнул ноздрями эфирную тяжесть серой пихты. Ой, и мямлит в бреду — мечется бедолага.

— Кажется, пришёл в себя.

— Сынок, его лихорадит. Прошу, разогрей молоко. Когда закипит и запениться, добавь мёд старой глицинии и экстракт огненного одуванчика. Ах, да, и не забудь положить чайную ложку харайского перца. Только ложку — не более!

— А мне что делать мама?!

Лирел… Такое чувство, что он хочет выслужиться перед мной, соперничает, а помочь не знает чем.

— Унеси мой медицинский чемодан. Дальше мы справимся.

— Уж нет, я с вами!

Ах, и в кого этот семилетка вышел?! Ни в отца, ни в мать. Инопланетянин…?

— Где я? Где я и …где …что проис…?

Дёргается, да ещё так сильно! Да, лихорадка схватилась. Но ничего, страшное позади. Очнулся — рано или поздно поправиться.

— Лежите, пожалуйста…

Низкая хрипотца отступает. А голос, как у страдающего лебедя…. Да, что ж это твориться! Не успеешь опомниться, как Лирел делает всё по-своему. Ох, и голову больному придерживает, аккуратненько вливает тёплый напиток. Его доброта всякого исцелит. Сквозь едва сжатые губы, хоть текут белые струйки от подбородка к шее, но душа, сказать честно преисполнена гордости.

Бормотания длились несколько часов. Вся семья сидит ожидаючи, и не отходит от больного. Какие же у него карие глаза — огромной редкости, поодаль чёрные как будто! Такие уж и не сыщещ наверняка. Первая положительная, значит…Вымирающий вид.

Бурно плавают картинки чьих-то незнакомых глаз. Почему? Аромат сентябрьской летней духоты после ливня. Зелёные пышные заросли, сопки, призыв морских тихих волн. Как же сердце одурманенно лёгкими просветами на листве — ищутся в их отражении тёплые, жарких лица, словно блики, а позади кто-то детским, ласковым голосом успокаивает. Нет страха затеряться лесу. Наваждение какое-то, может быть… или усталость?

Восьмой час. Уже на работу пора собираться. Тем не менее наливная заревая полоса дарит надежду. Окно, правда давно не мылось…

В феврале свет такой тусклый, а в глаза так и бьёт. Проснулся. Интересненько, а чём наслаждаться можно?! Комната студёная-то! Ах, не заметил бы. Всё, пора спускаться! Ой-ой, уже встал! Испугался что в чужом доме, да ещё живой. Радоваться надо!

Классно, что лестница скрепит— на раз-два легче понять кто спускается. Выглянуть же надо. Ой, и куда босыми ногами по такому холодному полу! Ещё ж не топлено. Мама отругает, хотя так и так прознает.

— Доброе утро, папа. Сам знаешь, у нас гость.

Интересно, что он нашёл в семейных фотографиях. Любопытно жуть. Конечно, о прошлом только мама хорошо говорить умеет, когда с Кейтессом разговаривает и папу вспоминает. Да, его не хватает. Ну, ничего! Для кого печать и скорбь, для кого и то счастье. А что такое счастье? Вот, сейчас, накроется скромный стол, и спроситься. Нет ничего вкуснее домашнего хлеба, толстого куска сыра, масла и кружки молока с пенкой!

— Здравствуйте, Юэн-ёй!

От перепуга обернулся. Глядит. Да, видок так себе, для здешнего лицея сойдёт!

— Ох, хлопот с вами! Зато сейчас, вы — хрустящий огурчик!

Надеюсь, шутка удалась?

Юэн-ёй все разглядывает. Глаза наверное понравились. Да, они водянистые-водянистые, а на солнышке лазурь — так мама говорит.

— Ох, и сколько я проспал?!

— Два дня, пушкой не разбудишь!

— Ой, мне так неловко.

Юэн-ёй весь краской покрылся. Чего же смущается? Он на сколько старше. Так семь плюс…Чёрт будь ему двадцать один получилось бы идеально — в целых три раза, или два…

— Да что вы! Лучше сядьте, поешьте, а то больно смотреть!

Заболтать его надо, точно повеселеет. Перестараться — не беда, когда надо в лицей собираться, а тебе в прихожей застегивают бежевую рубашку, завязывают галстучек. Хотя бы ботинки напялить надо смочь. Ой, а когда же дублёнку постирать! Хорошо мама не видит — ругать будет поздно. Юэн-ёй поправлял чёрную шапку с огромным бубенцом и подал коричневая дублёнку — жаль, что она покрылась серым блеском из-за долгого отсутствия стирки.

—До нашего возвращения дом ваш! Можете делать всё, что не разгромит, не затопит и не сожжёт наш дом. Так моя мама говорит, когда я порой остаюсь один. Вы же ждите!

Надо же как-то дать указания. Пока на взрослых не накричишь и не запсихуешь, не услышат. Поскорее стать большим — тогда что хочу, то и ворочу! Так, и пригрозить пальцем надо.

— Так точно, капитан!

Юэн-ёй подыграл. Вот как такие могут не нравиться?

— То-то же!

Так, нечего задерживать! Портфель под мышку, и вперед и с песней, как говорит Нанна-юй. Тем более, что Сан ждет-не дождётся. Одному идти-то скучно. Пускай, он этот, как там в книжке… ну, короче чистюля до мозга костей… Жаль, что Юэн-ёй уже большой— пошли бы так как-нибудь…

Безлюдный серый вечер. Весь день прошёл насмарку… Мама ругается. Узнала, что прогуливаю живопись. И всё из-за этого идиота! Окончил он видите ли академию искусств?! Плохо что маленький взрослому дать сдачи не может как следует. Посмотреть бы тогда на его рожу! Как можно рисовать чёрную вазу, но на бумаге делать её темно-фиолетовой?! Кто сказал, что чёрный цвет не используется в акварели?! Что он понимает?! И мама, тоже — его защищает...

— Ты меня понял?!

— Да, мам…

На улице повалил беглый снег. Хоть что-то успокаивает…Заходим значит в дом, а Юэн-ёй встречает с ужином. Ах, а запах-то какой. Слюньки текут! Вот, кто спасёт — маме будет на кого отвлечься.

Добавки, добавки, добавки! Вот, кто может научить понимать тонкости искусства! Не то, что этот старый хрыч с усами! Юэн-ёй — кулинар, мама ему в подмётки не годиться, готовит она, так себе, на троечку…

Ах, мама заболтала! Ещё и спрашивает, в кого Лирел? А вот в кого! Конечно, их беседы далеки, но интересно уши погреть — может быть, что мудрое в голову придёт в лет так сорок. Всё же это слишком много или мало? Кейтесс говорит мало, а бабушка Софи многовато. Тьфу… Уж лучше добавки попросить.

Да, не вовремя аппетит проснулся. Что произошло? Ах, точно…Надо как-то проучить. Не будет стучать. На урок рисования больше ни ногой. Никогда и не в жизнь! Всё!

Вот, оно как — мама Кейтесса нахваливала. Ну конечно, он студент-архитектор — практически по папиным стопам пошёл, а Лирел…Ну, Лирел просто Лирел. Значит Юэн-ёй умеет видеть — его не обманешь, а он-то младше мамы! Насколько? Да, не важно. Ой, мама жалуется.

— Я не вижу смысла слушаться учителя и рисовать то, что он видит, а не я.

Только руки в замок показывают обиду. В этой семейке никак иначе. Неправильно, всё это!

— Если все ходят на уроки, и слушают учителя, то и ты должен, — Мама как всегда. Ничего не понимает. — Он лучше знает.

Короче, учитель рисования — бездарь! Нет, наговаривальщик!

— Извините, — вмешался Юэн-ёй. Он не смог усидеть на месте. — Порой дело не только в непослушании ученика. Учитель знает чем научить и проучить ученика.

— Юэн, я вижу вы — ярый индивидуалист,

— Как и ваши сыновья. Проблема отцов и детей, мне кажется, неустранимой.

Мама ничего не ответила, и такие у неё глаза— опять печальные. Юэн-ёй тоже, словно сквозь землю провалился. Молчат. Чем бы помочь…Эх, взрослые — всё у них сложно. Как же взрослеть-то тяжело наверное.

— Простите мою грубость, — Юэн-ёй извиняется. А в чём? Что он такого сказал? Ничего непонятно. — Вы мать, а я вам даю советы. Я и так вас стесняю, ещё и….

— Ну что вы! Я не сомневаюсь в вашей порядочности.

Мама так сказала, точно, из вежливости. Они переглянулись, и стали расходиться. А так хотелось услышать историю про то, как Юэн-ёй упал с неба. Он, точно, ангел. Интересно, а как на самом деле выглядит ангел? Точно-точно, в нём сидит ангел! У него глаза тёмные, а светлые как свет. Сидит правда, и преочень задумчивый. О чём думает?

— Юэн-ёй, о чём задумались?

— Сам не знаю. Наверное ни о чём, Лирел.

— А давайте поспорим!

— Лирел!

Другого ожидать от мамы не стоило. Поздно. Кто не успел, тот опоздал!

— А давай, если нарисуешь ветер, то я кое-что тебе покажу…

Разинуть рот от удивления— дело пустяковое. Вот человек — мысли читать может!

Ночь безлунная. Не спалось.

— Мам, ты прости меня.

— И ты меня.

— Можно я с тобой сегодня посплю.

— Да, сынок. Завтра снова рано вставать. Иди сюда.

Её объятия крепкие. Нет, как она обнимает — любит. Руки у мамы холодные, как у Юэна-ёй. Надо их согреть. Жаль папы нет больше. Какой он был бы сейчас? Кейтесс его видел, но говорит о нём очень редко. Завтра надо уделать гостя… Кто он? Завидно. А что завтра он приготовит на ужин? Ву-а-а-а-ах…

Удивительно. Во дворе порядок. В сарайчике куры спокойны, видно вовремя накормлены, и яйца собраны, лошадиное стойло убрано и сена вдоволь, коза не млеет, значит подоили. От Лирела не дождёшься, мать вечно на дежурствах в районных больницах. Неужели этот таинственный гость? Лирел ещё поспорил. Если выиграет, то придется с ним жить в общежитие и водить на занятия в институте, показывать муралы на старых торцах зданий, гулять по набережной и покупать мороженное… Что не с делаешь ради младшего братишки! Ладно уж… Обещал, так обещал.

В дом входишь — запаха сырости и влаги нет. Чистой пахнет, чуть хозяйственным мылом, не до конца, видать, выветрились. Полы блестят. О, луковый суп с гренками, жаркое! Да что ж здесь творилось?!

Это Юэн-ёй?! Он, засматривается, как девушка. Странный. Надо проявить чистую формальную добропорядочность.

— Рад видеть вас, Юэн-ёй, в полном здравии.

Уж перегнулась палка. Можно было как-то поестественнее.

— Спасибо, пройдем за стол. Как раз всё готово.

Да, Юэн-ёй — кулинар от бога! Даже Иннит так не готовит, а она поваром в ресторане работает. Лирел прям наяривает. Остановиться невозможно. Не парнем ему надо было родиться, а домохозяйкой!

Тихий ужин перекочевал в чаепитие с вкусным печеньем и прочими сладостями — в одном пряталось цельное ядрышко фундука — Юэн явно давно не ел сладкого и никак не припоминал, когда в последний раз с огромным удовольствием растягивал вкус лакомства. Мама заметила его блаженное лицо, и не удержалась:

— Мне моя бабка говорила, что если человек слишком эмоционально наслаждается сладостью, то в его жизни её не хватает или вовсе нет.

— А если хочется солёненького или кисленького? — играючи спросил Юэн.

— Тогда вы беременны! — пошутила она.

Они вдвоём посмеялись. Флегматичная обстановка, словно крепкий чай, разбавилась.

Неожиданно, Юэн сказал:

— Кстати, чуть не забыл. Лирел выиграл спор, Айзес-юй. Я пообещал рассказать чудную историю. Просто я либо говорю всё, либо ничего, если вы могли заметить.

— Буду признательна, если вы попытаетесь. Вы, кажется, способны чем-то покорять.

Что на него нашло? Лирел выиграл спор ещё… Вот шельма!

— Вы действительно считаете, что не побоитесь услышать всё?

Повеяло раскрепощением.

— Чего греха таить: всем хочется знать чужие тайны жизни, чтобы отыскивать ответы на собственные … — улыбчиво ответила она и глубоко хлебнула из кружки.

Юэн на такой смелый знак взглядом усмехнулся и съел овсяное печенье.

Лирел незаметно уселся поближе — хитрый лисёнок. Как-никак, а точно также не терпелось узнать почему проснулась ревность к матери, которая ни с того ни с сего оживилась. Стоит для идеальной обстановки только укрыть её в любимую вязанную шаль, и продолжить для отвлечения заниматься с младшим братиком оригами. Лирел научит мастерить всех аиста, хочешь этого или нет.

Вот и слабость гостя — оригами, конечно, не его конёк, как впрочем и скороговорки, по его личным словам. Все жаждут узнать кто он на самом деле. Мама говорила, что испытала нечто видения.

Юэн, он обладает какой-то всевластной задумчивостью, имеет мягкие черты лица, где-то мелькает улыбка. Наверное, чуткая натура, которая витает в облаках и живёт в мире фантазий. Однако… Что-то свойственно его взгляду видоменяться. Сейчас, истомно-горящий.

— Хочу предупредить: меня видят совсем не таким каким, вижу и ощущаю себя я.

— Начните с малого, Юэн. Нам с Лирелом очень любопытно узнать, какими чарами вы околдовали нашу мать.

— Тогда, прошу вас взглянуть для начала в пламя. — Горел камин. — Знаете, когда смотришь на живой огонь, чувствуешь его жар. Накрывает трепет…словно огонь гипнотизирует. Представляешь, что, если солжешь, он накроет тебя и прожжёт весь воздух. Поэтому, я верю, смотря внутрь разгорающегося пламени невозможно солгать ни себе, ни ближнему, ни даже врагу. Не зря маги, владеющие знаниями тёмной магии, читают видения через пламя — оно ясно, откровенно и неистово.

Глава 2. Накануне

Невинность. Юэн. Он думал, что ей не обладал. Он просто не помнит себя с рождения. Изначально его лицо преисполнялось хрупкими мечтами. Родился слабеньким.

Жаль ребёнка, который не познал родительской любви — настоящей, а не игрушечной. Его детская судьба напоминает историю про гадкого утёнка. Всякий раз, когда переваливает за октябрь, невольно об этом задумываешься. Всё, конечно, могло сложиться по-другому, не так драматично.

Ригэм Джойс, его жена Фиона — они, приёмные родители, никогда не любили Юэна. Мальчику дали всё, кроме любви — ровным счётом ничего. Откуда было черпать дитю жизненные силы, чтобы воистину испытывать неподдельное счастье? Юэн, он с ранних лет отличался проницательностью и любопытством, и в отличие от других наивных детей насквозь распознавал фальш. Неудивительно для семейства Джойсов, да и семьёй толком их не назовёшь — так, чистой гражданской формальностью.

На счастье Юэн тянулся к простому — естественному. Его всегда привлекали люди без интеллигентских замашек. Классов в современном обществе вроде бы нет, и все на равных условиях существуют, но человеческое высокомерие и тщеславие мощнейший двигатель социальных иерархий. За что любишь детей, так это за то, что пока они растут их не замечают, но воспитание берёт своё, хоть как ни крутись и не устраивай революций. Маленький ребёнок всё впитывает, и окружение многое значит. В этом Юэн не прогадал. Юэн до трёх с половиной лет практически не разговаривал и его первое слово было ни «мама», ни «папа», ни «дай», ни «хочу», а «люблю» — только серединка терялась. Ой, лю-лю-лю… Он сидел на руках, ласкал крохотными пальчиками нос и щетинистые щёки, словно летний ветерок. Его глаза…Тёмненькие, невероятно ангельские. Смотришь на них, а они по-прежнему невинные, далёкие от нашего мира. Когда его укладываешь спать возникает образ необъятного космоса, а когда он радуется и солнечный свет падает из окна, то хочется попросить Клару приготовить горячий шоколад с ореховой подушкой.

Сколько помниться, Юэн учился всему с помощью наблюдений. Когда он только запоздало «закалякал», его приёмный отец с громадным инвесторским капиталом пытался пичкать сортами уроков умственного насилия, вроде музыки, языков, танцев и книгами, только бестолку. По душе Юэну были: песни прислуги, непонятливые сплетни, тихие прогулки, фантастические истории на ночь. Озорным, капризным, шебутным или непоседливым он не был, но зато безумно любопытным — всё и про всех ему надо знать. Видимо он уже тогда раскусил, что человеческий мир не так прост, и лучше быть приспособленным и ко всему подготовленным. Единственные, кто ему мешали, так это нянька и её подружка горничная. Они не мало поиздевались над ним, и не поджидали таинственного пробуждения инстинкта мщения. Первую он чуть случайно не пришиб, вначале спровоцировав невроз, после столкнув с лестницы. Вторая отделалась, так сказать цветочками. «Мымрыга» уволилась из-за перелома, «лизуха» ушла, думается, из опасений. Вот что значит запирать чувства ребёнка в комнате за любое непослушание, волоча в грозу в ветхий дом с приведениями, чтобы запугать и проучить! Детские обиды зачастую опаснее всякого проклятия! И смех, и грех…

Вот, что удивительно, вроде Юэн казался мышкой, тихоней, а в действительности сказочной лисицей или мудрой непоседой. Как в шесть лет возможно догадаться, что он лишь милая игрушка во власти приёмного отца, его жена испытывает прямое отвращение как будущему наследнику? Чужие беседы и вовремя подставленные уши… Юэн ухищрялся заполучить долгожданный глоток свободы — всё ради неё. Бросить его, наверное, было морально неправильно, однако другого выхода не находилось. Ригэм Джойс по закону обладал им, он ведь усыновитель, опекун. От передачи родительских прав в чужую пользу он отказался, посчитал предложение унизительным, и выставил за дверь того, в ком его некровное дитя нуждалось. Дошло осознание, что Юэн не больше чем собственность, которую приобрели из выгоды. Ригэм не хотел допустить того, что в случае его смерти накопленные богатства и особняк достанутся Фионе, которая способна промотать в щелчок всё состояние — на Юэна возлагались огромные надежды. А оно вот как вышло! Сколько не пытайся сохранить деньги, после смерти тихонько, да утекут.

Всё, что вспоминается уже испытание Юэна. В пять лет пошагал, как и большинство детей, в лицей. Гимназии почти-что истреблены веянием прогресса. А куда деваться? Куда все, туда и ты. Образование — это привычная социальная ступень, которая лишь даёт право получить возможность смотреть на мир с высока. Мало кому хочется сидеть и неожиданно осознать чувство жизни, иными словами испытывать свободу. Вновь всё куда-то спешит, и уже поздно что-то останавливать. Как говориться поезд ушёл.

Не представляется как Юэн выдержал всё это, весь этот бред. Не то, чтобы он не вписывался в общественные стандарты, просто сложно сформулировать. Инаковость, нет, — это лишь обманчивые отговорки окружающих сверстников, — что-то другое, объективно необъяснимое. Случайное несовпадение с интересами группы — тоже не вариант. Социальная негибкость с позиции каких-то общественных стереотипов и стандартов — уже теплее. Индивидуализм и желание жить иначе — совсем другое дело, более уместное для размышлений по поводу факторов влияющие на формирование человеческих судеб. Юэн ,до рокового действия, предстал воплощением всех существующих противоречий. Он не вырос уникальным: без особых навыков конкурировать и участвовать в делах коалиций, без особых талантов — весьма боязливым пацифистом с андрогинными манерами. В общем, как говорила Клара: «Не пришей кобыле хвост!» Казалось, такой посредственности нет удачного места под солнцем. И возможно ли назвать его положение удачным? Никак нет, от слова совсем. Сложно представить, как Юэн выживал все те года, живя в обмане, в кво-статусе «слабое звено» или «тихий посредник» — он был выше и ниже своей биполярности: неуверенности и зависти.

Юэн всё чаще испытывал одиночество, свои птичьи права на нитевой золотой цепочке — с каждым месяцем заметнее, толще, ощутимее. Его перепачканный лоскуток жизни читался незамысловато. Ригэм Джойс сам был ребёнком. Единственный выход оставался такой — плыть по течению. Другого несчастному ребёнку не остаётся.

Видимо, его чересчур ранний синдром потерянности, чуждости усмирялся только домашней обстановкой — это когда Джойсы бороздили просторы долгих командировок. В качестве утешения ему оставалось только ухаживать за садом, прогуливать неделями напролёт лицей, лишь бы послушать кудахтанья Клары, помочь кому-нибудь из прислуги по хозяйству, напевать нежным голоском. Чтобы не случалось, за стенами иллюзии уюта,Юэн не излучал неполноценности….

Новый перелом — то ли губительный, то ли спасательный. Ригэм Джойс считал жизнь создана для удовольствий, жизнь одна, надо жить здесь и сейчас, смысл жизни — радость земных удовольствий. Доплясался и доскакался одним словом. Юэн в свои девять лет по его смерти не страдал и слезы не проронил, уверовав в закономерности, в то время как Фиона и её притворная скорбь кусали локти над могилой мужа, оставивший кучу долгов. Жизнь обернулась к вдовушке задницей. Циничная она, конечно, особа — решила изысканно злоупотреблять правами опекунши до вступления ненавистного наследника в возраст дееспособности. Натерпелись от неё по полной однако…

Несмотря на то, что Юэн с ранних лет вышел восприимчивым, тонко чувствующим, часто проливал горькие слёзки из-за других, потому и обрисовался в их устройстве мира истеричным, ноющим скулящим и жалким. Долго же он прятал в тайне от всех внутренний стержень прочнее ледяной глыбы! Охладела его душа — в ней поселился непроходящий ноябрь, словно нигде за облаками не теплился лучик летней надежды. Пасмурные шли тогда времена.

Помниться, однажды Юэн осмелился поиграть с простыми мальчишками, поднимавшие на уши спящие улицы, годиков пять ему было. Забавы он любил…Вот прибегает он в жаркий летний полдень в цветущий сад с побитыми коленками, потёртыми ладошками ищет утешения в чьих-то знакомых глазах, и уже находится в объятиях. Он плачет и плачет, отчего его горлышку не хватает силы высказаться. Гладишь его тёмно-русые густые волосы, и столь лёгкие и ломкие, смотришь на горящие щёки в пыльных потёках, невинные глаза, сердце вроде как замирает, и вспоминаешь — во всех наших переживаниях сидит такой же несчастный ребёнок, которого игнорируют, обида нахлынывает на себя в первую очередь.

И впрямь утёнок, маленький гадкий утёнок…

Июль пять тысяч семьсот семьдесят четвертого года— на втором этаже звучат притворные восхищенные восклицания и дурацкий смех. Гостиная с библиотекой, что служила местом уединений Юэна, по обычаю, c незапамятных времён перевоплотилась в пернатый базар — свора гостей собралась на прощальный званый ужин. Тьфу на них всех!