Бедная жизнь!

ГЛАВА IX. Сердечные тайны

Маурицио, возвращаясь домой с головой, полной Лавинии, чувствовал себя блаженным. Присутствие друга, какого бы то ни было другого существа, стало бы ему в тягость; поэтому он под каким-то предлогом отпустил Джакомо.

Проходя мимо каморки привратника, он не увидел Чечилии, которая подстерегала его. Она следила за ним глазами, когда он шел в дом Арменио, и, скорее угадав, нежели зная, терпеливо дожидалась, пока он выйдет. Сердце девушки было уже уязвлено безвозвратно. Она никогда не открывала своих чувств, но давно привыкла жить неопределенной надеждой. Для ее счастья достаточно было видеть Маурицио каждый день, говорить с ним, заниматься с ним, слышать его голос, дышать одним с ним воздухом. Когда ей пригрозили, что она должна будет оставить его, Чечилия ощутила боль в сердце. Она попыталась взять себя в руки, чтобы победить свое горе, но не смогла. Побуждаемая этой острой болью, она пришла к нему без всякой иной цели, кроме как поговорить с ним еще раз с привычной доверчивостью.

Бедняжка никогда не могла бы подумать, что на ее слезы можно ответить равнодушием, и не заподозрила бы, что на свете есть кто-то другой, кто мог бы наполнить сердце Маурицио. Но, обнаружив это, менее добрая часть ее натуры взяла верх. Чечилия была мстительна, как дикарка, и капризна, как ребенок; и по-детски же отомстила, перевернув вверх дном все, что попало ей под руку. Затем, следя покрасневшими от слез глазами за его шагами и увидев, что он вошел под арку большой лестницы, вспышка света открыла ей то, чего она никогда не подозревала. Она устремилась взволнованной мыслью к прекрасной юной особе, о которой говорил Джакомо, — и большего не требовалось. Чечилия видела ее несколько раз, когда та выходила с няней или с матерью, и испытывала к ней чувство неприязни. Она завидовала в Лавинии красивой внешности, элегантной одежде, благородной и достойной походке. Теперь же, заметив, что завистница к тому же отнимает у нее Маурицио, ее мечты, ее бессонные ночи, неприязнь возросла в тысячу раз. Если бы могла, она тотчас отправилась бы перевернуть вверх дном этот проклятый дом и выцарапать глаза прекрасной девице в шелковых нарядах. В этот миг дурное расположение духа без притворства изображалось на ее лице. Маурицио ничего не заметил и почти не обратил внимания на то, что она здесь.

Молодой человек быстрыми шагами поднялся к себе на четвертый этаж. Он был слишком блажен, чтобы заботиться о чем-то земном, ибо чувство, которое целиком им владело, было воистину не от мира сего. Поэтому хаос, царивший в его жилище, не произвел на него никакого впечатления. Разбросанные листы, опрокинутые стулья остались там, где были. Маурицио было недосуг наводить порядок. Он поспешно, чуть ли не в исступлении, принялся искать чернильницу и, как только первый попавшийся лист бумаги оказался у него под рукой, начал писать ноты, вернее, изливать на бумагу сокровище, которое переполняло его душу. Никогда еще он не чувствовал такой потребности стать великим в искусстве, и ноты следовали одна за другой с лихорадочной поспешностью. Если бы кто-нибудь увидел его тогда — уже не стесненного докучливыми взглядами посторонних, с его черными, вьющимися волосами, небрежно взлохмаченными, что в тысячу раз предпочтительнее женоподобной прически франтов; если бы кто-нибудь проследил за тем, как хмурился или разглаживался его широкий лоб, за тем, как сверкали его большие, очень черные глаза, — словом, за всей внешностью молодого маэстро в этот торжественный миг творения, тот не мог бы не остаться восхищенным. Если бы к тому же этот свидетель принадлежал к прекраснейшей половине человечества, он непременно не смог бы не влюбиться в него без памяти. Но в той комнате, кроме него самого, никого не было; и он не положил пера, пока не переложил целиком всю идею, которую внушила ему Лавиния.

Когда он кончил, то подошел к пианино и попробовал сделать свое творение слышимым для уха — и, надо признать, остался доволен. Есть нечто в гении, что открывается ему самому, даже при величайшей скромности и более чем умеренной оценке человеком своего достоинства. А Маурицио был как раз из тех, кто не может не сознавать собственной силы. В тот день он уже не владел собой. Богатый своими новыми воспоминаниями, он не испытывал иной потребности, кроме как поддерживать их живыми. В тот день он не ел, не пил, не выходил. Он боялся соприкосновения с людьми, словно оно могло осквернить чистоту его чувств. Одним словом, он грезил наяву, точно так же, как грезил ночью с закрытыми глазами.

Скорее это походило на чрезмерность страсти, нежели на страсть зарождающуюся. Если бы вы спросили его, каковы его намерения, каковы надежды и опасения, он, вероятно, не смог бы ответить. У него не было ни намерений, ни надежд, ни опасений — он любил так, как можно любить лишь в раю.

На следующий день он проснулся более спокойным. Долгая ночь населила его фантазию прекраснейшими снами, вышедшими из дверей из слоновой кости, и они еще не совсем рассеялись при его пробуждении. Что за беда, если ему предстоит бороться с нищетой, вырывать жизнь урывками, чувствовать себя рожденным для великих дел, когда никто его не понимает, не помогает, не рукоплещет? Он любит Лавинию — и довольно. Как избранный народ имел во тьме ночи чудесный столп огненный, который вел его к свободе, так образ Лавинии, отныне воцарившийся в его мозгу и сердце, надежно сопровождал его сквозь тернии человеческих страданий. Его музыка — плод долгих бдений, в которые он излил сокровища фантазии, — лежала запыленная в его комнатенке; его маленькое состояние почти истощилось; ни одна надежда дать о себе знать еще не приходила порадовать его; и все же он пел. Открывая глаза, ему чудилось, что он видит реющие в воздухе вуали, которые окутывали его Лавинию; ему чудилось, что он слышит шлейф ее одежд, звуки ее серебряного голоса; ему чудилось, что он смотрится в лазурь тех глаз, полных сладкой и невыразимой печали, — и им овладело великое желание петь, и он запел. Он пел, просыпаясь; пел, одеваясь; и пел еще, когда Джакомо снова принялся стучать в его дверь.

ГЛАВА X. Приятное предложение

— Ну, как дела? — сказал тот, тщетно разыскивая стул, который стоял бы прямо.

— Очень хорошо, — ответил Маурицио.

— Что за черт вы здесь натворили? В этой комнате все вверх дном. Даже сесть нельзя.

— Правда, — воскликнул другой, с удивлением оглядываясь вокруг. — Как же это так?

— Что вы меня спрашиваете? Если вы сами не знаете!.. Посмотрите: тут такой беспорядок, что можно сравнить с полем после битвы. Вы шутите? Ни одной вещи на своем месте.

— И тем не менее я ничего не трогал со вчерашнего утра!

— Тогда хаос образовался сам собой. Ничего удивительного: мы живем в век вращающихся столов, говорящих стульев, в век спиритизма и пара… Но вернемся к нашим делам, милый мой, не будем смущаться; оставьте все как есть, потому что на то, чтобы навести порядок, потребовалось бы слишком много времени, и слушайте меня.

— Я весь во внимании.

— Вы довольны уроком, который я вам раздобыл?

— Премного доволен, это хорошо. Я так и предполагал, и больше ничего не нужно. Но не об этом я хотел сказать. Я хотел вам сказать, что отныне я взял вас под свою защиту и намерен во всем делать вам добро.

— Тысяча благодарностей.

— Не за что. Вы мне просто симпатичны; к тому же вы славный молодой человек, у которого есть ум, фантазия, и *les beaux esprits se rencontrent*, как говорят французы.

— Но не хотите ли вы мне сказать…

— Перейду сразу к сути, раз вы этого хотите. Вчера, когда мы расстались, я встретил маэстро Ардинолло почти у самого этого дома. Вот кто, видите ли, молодой человек с великим будущим для итальянской музыки, истинный гений, человек, который заставит забыть великого Россини: однажды я видел собственными глазами знаменитого автора «Севильского цирюльника»; я видел его собственными глазами на расстоянии, равном тому, что сейчас между мной и вами. Словом, он любит меня всей душой и, когда видит, всегда первый останавливает меня.

— Кто, Россини?

— Что вы! Ардинолло; вы ведь хорошо его знаете, не так ли?

— Разумеется, мы вместе учились в консерватории в Неаполе у Меркаданте. И скажу вам больше: мы отнюдь не были друзьями… то есть, это он. Что до меня, я никогда не испытывал к нему ни ненависти, ни любви и, прежде всего, никакой зависти, тогда как он, казалось, досадовал, видя, что я сочиняю быстрее, чем он умел, и угождаю учителю. Я до сих пор помню, что если он мог сделать мне какую-нибудь мелкую пакость, то изощрялся в этом. Но это такие мелочи, о которых не стоит и думать; теперь он — модный учитель; уже целую вечность я его не видел и не питаю к нему никакой злобы. И что же вам сказал Ардинолло?

— Он сказал мне, что получил заказ написать новую партитуру для Королевского театра. Я тотчас предложил ему мою «Саламинскую битву» в трех актах и шести картинах, но не умолчал, что у меня есть обязательство перед вами.

— Передо мной? — удивленно повторил Маурицио.

— Перед вами, перед вами. Правда, третьего дня вечером мы говорили об этом мельком, но это ничего не меняет. Сын моего отца, если дал слово, держит его, даже с жертвами. И хотя Ардинолло готов заплатить за мою «Саламину» золотом на вес, я не захотел уступать ему ее, не переговорив прежде с вами, мой дорогой Маурицио.

Маурицио не мог удержаться от смеха при этой выходке поэта.

— Вы ведь знаете, — добавил он, — что я не мог бы заплатить за ваше либретто даже бумагой на вес, и…

— Ничего не значит; раз я сказал, что хочу вас опекать, я сказал это не зря. Если не сможете заплатить сразу, заплатите в два, в три срока, как вам удобно.

— Спасибо, мой добрый Джакомо, но я не могу принять ваших щедрых предложений.

— Вы неправы, потому что с моей «Саламиной» вы стали бы бессмертным, не приложив к тому никаких усилий.

— Что ж, терпение, останусь смертным; такова уж участь всех людей.

— Итак, вы не хотите ее?

— Нет; к тому же, сказать вам по правде, уже некоторое время я занимаюсь тем, что сам пишу либретто и сам же сочиняю к нему музыку. Если у меня получится, думаю, это будет лучше, чем пользоваться чужими словами и мыслями.

— Verba, verba, praetereuntque nihil3.

— То есть?

— Ничего! Хочу сказать, что говорил на ветер. Но неважно. Так и быть, вернусь к вашему старинному другу Ардинолло и уступлю ему полное право на мою «Саламину» — и баста. А на какой сюжет ваше либретто?

— Это секрет! По крайней мере, пока я не буду уверен, что у меня получится.

— Уважаем секрет. Хотите пойти со мной сегодня вечером на концерт синьоры Федовны?

— Мои концерты я теперь устраиваю себе сам, — ответил Маурицио, указывая на ноты и пианино. — Но благодарю вас за ту заботу, которую вы обо мне проявляете.

— А ты все со своими благодарностями. Когда я сказал вам, что я друг и желаю вам добра, вам что, кажется, что меня нужно благодарить? А то велико дело — пригласить вас на концерт, который стоит пять франков.

— Ах, стоит пять франков! Вот еще одна причина, и самая главная, которая помешала бы мне воспользоваться вашим любезным приглашением.

— Потихоньку. Если я говорю «идите», значит, билет есть. Я друг той синьоры, которая поет как Бог на душу положит, но которая очень любезна. Это я, знаете ли, пишу ее похвалы в «Пирате» и в «Фаме», поэтому она дарит мне столько билетов, сколько я захочу. Бедняжка не понимает, что, заставляя меня быть свидетелем ее фальшивых нот, она отягощает мою совесть больше прежнего. Но неважно; я умею в нужный момент закрыть глаза; если бы не так, в этом воровском мире такому честному человеку, как я, не выжить. Словом, вы согласны, да или нет?

— Нет.

— Мне жаль; мы бы провели прекрасный вечер вместе. Я уже объявил о приглашении синьорам Арменио.

— Кому?

— Синьорам, что напротив, куда мы вчера ходили. У меня было несколько билетов, которые нужно было пристроить, и я подумал: синьор Арменио не может мне отказать; дочь страстно любит музыку; мать отдала бы ей луну, если бы та попросила. Поэтому пойдем и предложим им билеты на концерт Федовны. И вот я сейчас от них, и…

— И они согласились?

— Даже не спрашивайте. Едва я открыл рот, синьор Арменио полез в кошелек и отсчитал мне 15 прекрасных франков, которые я вместе с другими отнесу моей певице. Более того, мне лучше пойти сейчас, иначе я не застану ее дома. Итак, прощайте, мой добрый Маурицио. До завтра мы не увидимся…

— Но, в самом деле, если подумать получше, не было бы такой уж беды, если бы и я воспользовался вашим предложением.

— Правда? Вы действительно согласны?

— Но…

— Ну, тем лучше; будьте сегодня вечером в восемь в «Кафе де Пари», я зайду за вами.

— Договорились.

— Смотрите у меня, если вы будете — хорошо; если не будете — я пойду один.

— Я буду.

Достаточно было отдаленнейшей надежды увидеть Лавинию, чтобы выманить Маурицио из его уединения. Теперь же уверенность была полной, и он за час до назначенного времени уже стоял на часах у «Кафе де Пари». В свое время появился Джакомо, расфранченный и надушенный, с видом коновала, разодетого в праздничное платье, — далекий от того, чтобы выдать в себе автора «Саламинской битвы».

Двое друзей отправились в путь. По дороге Джакомо, по своему обыкновению, ни на мгновение не умолкал, избавляя Маурицио от необходимости отвечать. Что пришлось весьма кстати, ибо у того было другое на уме, кроме болтовни.

Войдя в зал, он жадно обвел глазами толпу, чтобы обнаружить ту, которая одна только, как ему казалось, достойна восхищения. Это помешало ему сравнить свой скромный наряд с нарядами элегантных господ, заполнивших просторную залу. Он был еще весь поглощен этими поисками, когда сам Арменио приблизился к Джакомо и с тем добродушным видом, который был ему свойствен, сказал:

— А вот и наш славный синьор Джакомо! Вы тоже пришли на концерт?

— Об этом ли спрашивать? Если меня здесь нет, то кому же быть? А синьоры тоже здесь? Куда вы их спрятали?

— Вон там, в первом ряду. Мы пришли пораньше, чтобы занять хорошие места.

— Очень хорошо сделали.

— Идите, идите, они будут рады вас видеть.

— Я с вами. — предупреждаю Маурицио, нашего учителя музыки.

— И он здесь?

— Разумеется. Я вытащил его из его берлоги, чтобы он немного пожил среди людей. Он славный малый, но у него медвежья натура. Куда же он запропастился, что я его не вижу? Хм! Наверное, уже нашел себе место. Увижу его позже. Пойдемте пока засвидетельствуем почтение синьорам.

— Идемте.

С этими словами синьор Арменио прошел вперед, а другой за ним, и они пересекли залу вдоль, пока не достигли цели. В нескольких шагах от синьор, спиной к стене, Джакомо тотчас увидел молодого композитора. Который, влюбленным оком издалека заметив золотистые волосы и алебастровые плечи своей богини, как сказал бы поэт-маринист, и отбросив свою природную робость, пробился к ней.

— А, вы здесь? Я вас потерял. Вы меня бросили как дурака.

— Простите… но я хотел…

— Вы хотели пробиться самостоятельно, и прекрасно сделали. Вот и синьор Арменио, который как раз спрашивал меня о вас.

Маурицио, не зная, что лучше сделать в своем замешательстве, отвесил синьору Арменио глубокий поклон. Тот же, сердечно пожимая ему руку и предлагая понюшку табаку, сказал:

— А, и вы здесь на концерте? Мне это очень приятно. Видите, в двух шагах от вас ваша ученица. Лавиния, — добавил он, обращаясь к дочери, — здесь учитель, он хочет поздороваться.

Маурицио, почти против воли (ибо был достаточно счастлив уже тем, что видит, оставаясь незамеченным), приблизился, приветствуя без той грации, какую проявляют молодые люди в подобных случаях. Кровь бросилась ему в лицо до самых белков глаз, пока он произносил несколько слов, и, сказав их, почти не дожидаясь ответа, вернулся на прежнее место.

Лавиния, для которой Маурицио стал чем-то более ценным после того дурного отзыва, что она слышала о нем от Корбенетти, обошлась с ним благосклоннее обычного; она встретила его грациозной улыбкой и грациозной улыбкой же отпустила.

Мать же, которая после тех разговоров и несдержанных похвал Ардинолло стала смотреть на учителя своей дочери недобрым глазом, была вежлива, но холодна. Чего, впрочем, Маурицио не заметил, как не заметил бы и своей вины.

Джакомо, напротив, приблизился к синьорам, пожал им руки и принялся рассуждать, в сотый уже раз за день, о своей дружбе с синьорой Федовной, о билетах, которые он пристроил, о своей «Саламинской битве» и о тысяче других подобных вещей. А поскольку позади них в этот момент оказалось два свободных стула, он без церемоний уселся и пригласил Маурицио занять место рядом с собой. Что же до синьора Арменио, тот, не будучи в состоянии ни стоять на месте, ни сидеть — ни в театре, ни в каком другом публичном месте, — уже удалился.

Зал между тем наполнялся, все стулья были заняты. Тем не менее все прибывали новые синьоры, к великой досаде тех, кто уже устроился поудобнее и надеялся, что их не побеспокоят. Но цивилизация требовала не оставлять синьор стоять; и когда замечали какую-нибудь из них, блуждающую между рядами в поисках стула, мужчинам приходилось уступать свои.

Одной из последних, по обыкновению, появилась синьора Корбенетти в сопровождении своего протеже, маэстро Ардинолло, который считал за честь предлагать ей руку везде и всегда. Она перешагнула роковой сорокалетний рубеж уже добрых пять или шесть лет, и, с глазу на глаз с доверенными лицами, еще позволяла себе нюхнуть табачку; однако она умела прибегать к таким ухищрениям, особенно если помогала прическа, выбивавшаяся из общего ряда, что никто не мог бы предположить истинного ее возраста. С помощью целой армии пластырей, мазей, настоек, духов, фальшивых и крашеных волос Корбенетти заставляла дату своего рождения отступить назад — и отступить довольно значительно.

Корбенетти не была замужем, не была вдовой, или, лучше сказать, была и тем и другим одновременно, поскольку и у нее был муж — как у многих, — но муж, который уже давно жил сам по себе. Не стоит сейчас вдаваться в причины этого раздельного жительства. Но полезно заметить, что оно не мешало Корбенетти быть хорошо принятой повсюду и пользоваться некоторой властью над теми, с кем она общалась. Будь то потому, что люди более снисходительны к пороку, нежели к добродетели; будь то потому, что в этом раздельном жительстве не было ничего или почти ничего позорного; будь то, наконец, что всего вероятнее, благодаря приданому, с которым синьора Корбенетти, покидая супружеский дом, унесла с собой, — так или иначе, все ей кланялись, а молодые люди ухаживали за ней, не навлекая на себя ни презрения, ни насмешек. Среди поклонников, которые сменяли друг друга с удивительной частотой, любимцем в ту минуту был как раз маэстро Ардинолло. Именно он принимал гостей, когда синьора устраивала приемы; он же был ее кавалером в театре, на прогулке, на балах, в беседах. Злые языки, которые чаще всего угадывают, утверждали, что этот элегантный учитель разыгрывает свою роль ради того, чтобы добыть себе хорошие уроки.