Жар твоих объятий. Легенда о запретной любви
- -
- 100%
- +
– К Плакун-камню нельзя, – сказала она. – Там ты лежал, там могли оставить засаду. На запад тоже нельзя – там деревня, а я там чужая. На востоке…
– Что на востоке?
– Топи. Мёртвые топи.
Он посмотрел на неё внимательно:
– Мёртвые – потому что опасные или потому что там кто-то живёт?
– И то, и другое. Там старые курганы. Говорят, в них спят те, кого лучше не будить. Но если пройти тропой, которую знаю только я, можно выйти к старому тракту. А по тракту – до города за три дня.
– В город нельзя, – отрезал Северьян. – Если за мной и правда охотятся, в городе нас возьмут быстрее всего.
Веда усмехнулась:
– Ты вспомнил что-то?
Он поморщился, провёл ладонью по лицу:
– Нет. Но это… это знание внутри. Будто тело помнит то, что голова забыла. Я знаю, как держать меч. Знаю, как читать следы. Знаю, что в городе нас убьют.
– Значит, топи, – подвела итог Веда. – Идти сможешь?
Вместо ответа он шагнул в снег и пошёл, не оглядываясь. Проваливался глубоко, тяжело дышал, но шёл. Веда догнала его через несколько шагов и сунула в руку палку – крепкую, выше пояса.
– Опирайся. И не геройствуй. Если свалишься в снег, я тебя не дотащу – ты вон какой огромный.
Он усмехнулся, принимая палку:
– Заботливая.
– Расчётливая, – поправила она, как тогда, в первый день. – Идём.
Они углубились в лес. Сразу за сторожкой начинался ельник – старый, дремучий, где даже в полдень царил полумрак. Ели стояли стеной, цеплялись за одежду колючими лапами, сыпали за воротник холодную снежную пыль. Веда шла первой, выбирая дорогу, Северьян – след в след за ней, тяжело дыша, но не жалуясь.
Она слышала его дыхание за спиной и думала о том, как странно всё складывается. Ещё три дня назад она была одна. Привычно, спокойно, навсегда одна. А теперь вот ведёт через лес мужчину, которого знает меньше, чем некоторых лесных зверей, и чувствует… что? Страх? Тревогу? Или что-то другое, для чего в её словаре не было названия?
– Веда, – позвал он тихо.
Она остановилась:
– Что?
– Следы.
Он указал палкой в сторону. Она пригляделась и похолодела. Следы. Свежие, сегодняшние. Цепочка уходила в сторону от их тропы, к замёрзшему ручью.
– Обходят, – прошептала она. – Они знают, куда мы идём.
– Или знают, куда мы можем пойти, – поправил Северьян. – Сколько троп из твоего дома?
– Две. К деревне и к тракту.
– А к топям?
– Это не тропа. Это… знание. Я просто знаю, где можно пройти. Дорожек там нет.
Он кивнул, в глазах мелькнуло одобрение:
– Значит, они пойдут по известным тропам. А мы – по неизвестным.
Они пошли дальше, но теперь Веда петляла чаще, уходила в бурелом, заставляла Северьяна перелезать через поваленные стволы и пробираться сквозь чащу. Рана на его боку открылась – она видела тёмное пятно, проступающее сквозь плащ, – но он молчал, только сильнее сжимал зубы и опирался на палку.
К вечеру вышли к топям.
Это место Веда знала с детства. Мать приводила её сюда, когда ей было лет семь, и строго-настрого запретила когда-либо ходить одной.
– Здесь спят те, кто старше богов, – шептала мать, глядя на тёмную воду меж кочек. – Их сон крепок, но будить нельзя. Тропа есть только одна – та, что я покажу. Запомни её, дочка. Если когда-нибудь придётся туго, эта тропа спасёт тебе жизнь.
Веда запомнила. Каждую кочку, каждый поворот, каждый чахлый куст, отмечающий путь. И сейчас этот путь лежал перед ней – серый, тоскливый, уходящий в туман, который даже зимой не рассеивался над топями.
– Жуткое место, – тихо сказал Северьян, останавливаясь рядом.
– Поэтому мы здесь.
Она шагнула на первую кочку, проверяя, держит ли лёд. Держал. Тонко потрескивал, но держал.
– Ступай точно за мной, – приказала она. – Ни шага в сторону. Если провалишься, я тебя не вытащу – там бездонно.
Он кивнул и шагнул следом.
Они шли по топям, когда солнце уже село и сумерки сгустились до синевы. Туман поднимался от воды, цеплялся за ноги, забирался под одежду липким, холодным дыханием. Веда считала шаги и кочки, бормоча про себя заклинание-оберег, которому научила мать: «Чур меня, чур крови, чур чужого глаза, чур мёртвого следа».
Северьян молчал за спиной, но она чувствовала его присутствие – как тепло, как живой огонёк в этом мёртвом царстве.
– Веда, – вдруг позвал он шёпотом. – Смотри.
Она подняла глаза и замерла.
Впереди, в тумане, горел огонь.
Не костёр – слишком ровный, слишком бледный. Светилось что-то большое, круглое, будто окно в иной мир. И оттуда, из этого света, доносился звук. Тихий, тягучий, похожий на плач.
– Это курганы, – выдохнула Веда. – Мы слишком близко.
– Что это?
– Души. Или то, что от них осталось. Говорят, здесь похоронен древний князь со всей дружиной. И они не хотят, чтобы их тревожили.
Огонь мигнул, будто услышал её слова, и плач стал громче. Северьян сделал шаг вперёд, и Веда вцепилась в его руку:
– Ты куда?
– Там кто-то есть. Живой.
– Там нет живых! Там только…
Она не договорила. Потому что из тумана, из этого бледного света, вышла фигура. Человеческая. Женская. В длинном, до земли, платье, намокшем и тяжёлом. Женщина шла прямо к ним, не разбирая дороги, ступая по топям, где ступать нельзя.
– Мама… – выдохнула Веда, узнавая.
Это была она. Её мать. Такое же лицо, такие же руки, такой же платок, повязанный поверх тёмных волос. Только глаза… глаза были пустые, белые, без зрачков.
– Дочка, – позвала женщина голосом, который шёл будто из-под земли. – Зачем ты пришла? Я же велела тебе не приходить.
Веда стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а в голове билась одна мысль: «Это не она. Это не может быть она. Она умерла. Я сама её хоронила».
– Это морок, – услышала она голос Северьяна. Твёрдый, спокойный. – Не смотри на неё. Закрой глаза.
– Но это…
– Это не она. Закрой глаза, Веда.
Она послушалась. Зажмурилась крепко-крепко, вцепилась в его руку, чувствуя, как он притягивает её ближе, прижимает к себе.
– Читай своё заклинание, – шепнул он ей в ухо. – То, что бормотала всю дорогу. Читай.
– Чур меня, – выдохнула она дрожащими губами. – Чур крови. Чур чужого глаза. Чур мёртвого следа.
Плач за спиной стал громче, перешёл в вой. Ветер рванул так, что, казалось, сшибёт с ног. Но Северьян стоял, держал её, и тепло его тела было единственной ниточкой, связывающей её с реальностью.
– Чур меня! – крикнула она в голос. – Чур крови! Чур мёртвого следа!
Вой оборвался. Тишина упала такая, что заложило уши.
– Открывай, – тихо сказал Северьян.
Она открыла глаза. Туман рассеялся, огонь погас. Впереди, там, где только что стояла женщина в белом, торчала только старая, покосившаяся ветла, увитая замёрзшими лентами.
– Что это было? – спросил он.
– Духи. Стражи курганов. Они показывают людям то, что те больше всего хотят увидеть. Чтобы заманить в трясину.
– Ты хотела увидеть мать?
Веда кивнула, не в силах говорить.
Он помолчал, потом разжал руки, которыми всё ещё прижимал её к себе, и отступил на шаг.
– Идём. Нужно уйти отсюда до темноты.
Она пошла за ним, чувствуя странную пустоту там, где только что было тепло его тела. И ещё чувство, от которого кровь стыла в жилах сильнее, чем от встречи с духами.
Он не испугался.
Он смотрел на мертвецов спокойно. Командовал ей, что делать. Знал, как прогнать морок. Обычный человек, потерявший память, так не умеет.
Кто же ты такой, Северьян?
И почему я до сих пор жива рядом с тобой?
Глава 5. Ночной разговор
Они выбрались из топей, когда луна уже поднялась над лесом – худая, острая, как серп.
Веда почти не помнила, как шла последние полчаса. Ноги двигались сами, находя кочки, обходя опасные места, а мысли всё возвращались к тому, что случилось у курганов. К белому лицу матери. К пустым глазам. И к тому, как спокойно Северьян встретил потустороннее.
Обычные люди так не умеют.
Охотники на ведьм умеют.
Она отогнала эту мысль, как только она родилась. Нет. Не может быть. Если бы он был охотником, проклятие не молчало бы. Оно бы выжгло её изнутри при первом же прикосновении. Или нет? Она ведь не знала точно, как работает проклятие с теми, в ком нет жизни. А есть ли жизнь в охотниках? Или они такие же мертвецы, как те духи?
– Здесь можно остановиться, – сказала она, останавливаясь у старого шалаша, сложенного из жердей и лапника ещё неизвестно кем и когда. – Место чистое. Я проверяла прошлым летом.
Северьян опустился на землю у входа в шалаш, тяжело дыша. Даже в лунном свете было видно, как он бледен. Веда присела рядом, откинула полу его плаща и поморщилась – повязка на боку пропиталась кровью насквозь.
– Снимай, – скомандовала она. – Перевяжу заново.
– Оставь. Дойду как-нибудь.
– Ты дойдёшь до ближайшего куста, если не остановить кровь. Снимай, я сказала.
Он усмехнулся, но подчинился. Стянул плащ, стащил рубаху через голову, морщась от боли. Веда старалась не смотреть на его грудь – широкую, с тёмной порослью волос, с выступающими ключицами и этим проклятым шрамом. Она сосредоточилась на ране. Кровь сочилась из-под швов – разошлись, когда он лез через бурелом.
– Придётся заново зашивать, – сказала она, доставая из мешка иглу с суровой ниткой, пропитанной воском и настоем подорожника. – Будет больно.
– Я потерплю.
Она работала быстро и молча. Он сидел неподвижно, только желваки ходили на скулах да пальцы, сжимавшие колено, побелели от напряжения. Когда она закончила и принялась накладывать чистую повязку, он выдохнул сквозь зубы:
– Ты хорошо это делаешь.
– Привыкла. В лесу без этого никак.
– Зверей лечила?
– И зверей, и себя. И однажды – паренька из деревни, который напоролся на сук.
– И что с ним стало?
Веда замерла на мгновение, потом продолжила завязывать повязку.
– Умер. На следующее утро.
Северьян посмотрел на неё внимательно:
– Из-за проклятия?
Она подняла глаза. Встретилась с ним взглядом и не отвела.
– Откуда ты знаешь про проклятие?
– Ты сказала. Утром. Когда говорила про мать и охотников.
– Я не говорила про проклятие.
Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Веда смотрела на него и чувствовала, как холодок пробегает по спине. Она точно не говорила. Ни разу. Она сказала, что она ведьма, что мать убили охотники. Но не слово о проклятии. Откуда он знает?
– Ты права, – медленно произнёс он. – Ты не говорила. Тогда откуда я знаю?
– Может, вспомнил что-то?
Он покачал головой:
– Нет. Это не воспоминание. Это… знание. Будто я всегда это знал.
Они смотрели друг на друга через угасающий костёр, который Веда разожгла, пока он сидел без рубахи. Тени плясали на его лице, делая его то старше, то моложе, то чужим, то вдруг до боли родным.
– Северьян, – тихо спросила она. – Кто ты на самом деле?
– Я не знаю.
– Но ты знаешь про духов. Ты не испугался там, у курганов. Ты знал, как прогнать морок. Обычные люди так не умеют.
Он помолчал долго, глядя в огонь. Потом сказал:
– Я помню кое-что ещё. Когда ты шила рану, я вспомнил… вспомнил, как меня самого штопали. Много раз. В палатке. Пахло кровью и травой, и кто-то ругался надо мной, что я подставляюсь под удары. Это был мужчина. Старый. С седой бородой.
– Кто он?
– Не знаю. Но я называл его… – он зажмурился, силясь вспомнить, – дядька. Я называл его дядька. Он учил меня… учил всему. И ещё…
– Что?
– Он говорил: «Запомни, мальчик: ведьмы – это не всегда зло. Но те, кто за ними охотится, – всегда добро». Я не понимаю, что это значит.
Веда похолодела.
– Те, кто за ними охотится, – повторила она. – Ты был охотником?
Он открыл глаза. В них было столько боли, что у неё сердце сжалось.
– Не знаю. Может быть. И если это так… тогда я – то, чего ты боишься больше всего.
Она сидела, не шевелясь. В голове билась одна мысль: проклятие молчит. Проклятие всегда предупреждало об опасности, о том, что этот человек принесёт смерть. Но рядом с ним оно молчало. Значит, либо проклятие ошибалось, либо…
– Либо ты уже мёртв, – выдохнула она вслух.
Он усмехнулся горько:
– Иногда мне кажется, что да. Что я умер там, в лесу, а ты нашла только тело. Но сердце бьётся. Кровь идёт. И тебя я вижу.
– И проклятие молчит, – добавила она. – Понимаешь? Это самое странное. Семнадцать лет, как только кто-то проявлял ко мне интерес, пальцы начинали зудеть, предупреждая: этот умрёт, отойди. А с тобой – ничего.
– Может, я и правда не живой?
– Не говори так.
Она сама не поняла, почему эти слова вырвались так резко, почти с болью. Северьян посмотрел на неё с удивлением.
– Тебе есть дело до того, живой я или нет?
Веда отвернулась к костру, подбросила хворосту. Огонь вспыхнул ярче, осветив её лицо, и она была рада, что он не видит, как краска заливает щёки.
– Ты человек, – сказала она глухо. – Истекаешь кровью, дышишь, говоришь. Значит, живой. А проклятие… может, оно просто устало. Семнадцать лет – большой срок.
– Ты сама в это не веришь.
– Нет. Не верю.
Они замолчали. Где-то в лесу ухнула сова, ей откликнулась другая. Ночь стояла тихая, морозная, звёздная.
– Веда, – позвал он тихо. – Можно задать тебе один вопрос?
– Задавай.
– Ты говорила, что проклятие убивает тех, кого ты полюбишь. А если… если это случится? Если ты полюбишь?
Она долго молчала. Пальцы её теребили край платка, губы поджались, на лбу залегла морщина.
– Не случится, – сказала она наконец. – Я не позволю.
– А если не получится не позволить?
Она подняла на него глаза, и в них было столько тоски, сколько он, наверное, не видел никогда.
– Тогда я уйду. Уйду далеко, чтобы не видеть, как он умирает. Чтобы не знать, когда это случится. Чтобы не ждать смерти каждую минуту.
Он кивнул, принимая ответ. А потом спросил то, чего она боялась больше всего:
– А если этот человек не умрёт? Если проклятие не сработает?
Веда замерла. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.
– Таких не бывает.
– А если бы я оказался таким? – тихо спросил он. – Если бы я мог быть рядом с тобой и не умирать? Что тогда?
Она смотрела на него, на его лицо в свете костра, на шрам над ключицей, на глаза, в которых плескалась такая же тоска, как в ней самой. И понимала, что не может соврать.
– Тогда я бы… – голос её дрогнул, – я бы попросила тебя остаться.
Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у неё перехватывало дыхание.
– Я останусь, – сказал он просто. – Если ты позволишь.
– Ты не знаешь, что говоришь. Ты ничего не помнишь. У тебя может быть жена, дети, дом. Ты можешь очнуться завтра и вспомнить, что ненавидишь ведьм.
– Я знаю только одно, – перебил он. – Когда я открыл глаза там, в твоём доме, и увидел тебя, я понял: вот оно. То, чего я искал всю жизнь. Даже не помня, кто я, я знал – ты моя.
Она покачала головой, но в глазах её стояли слёзы.
– Ты не понимаешь…
– Я понимаю одно: я не боюсь твоего проклятия. И если оно убьёт меня – значит, такова моя судьба. Но уйти сейчас, не попробовав быть рядом с тобой, – это смерть при жизни. Этого я боюсь больше.
Она не выдержала. Отвернулась резко, уткнулась лицом в колени, чтобы он не видел её слёз. Плечи её вздрагивали, но она не издавала ни звука – отвыкла плакать при людях за семнадцать лет одиночества.
Он не тронул её. Не стал утешать. Просто сидел рядом и ждал, пока она справится сама. И это было дороже любых слов.
– Северьян, – прошептала она наконец, не поднимая головы. – Если ты вспомнишь что-то страшное. Если окажешься тем, кто убивал таких, как я… что тогда?
Он помолчал, потом ответил:
– Тогда я уйду. Чтобы не причинять тебе боль. Но сначала я найду того, кто наложил на тебя проклятие, и заставлю его снять его.
Она подняла голову. Глаза её покраснели, но смотрели ясно.
– Его нельзя заставить. Мать умерла.
– Я найду другой способ. – Он посмотрел на неё в упор. – Я не дам тебе умереть одной, Веда. Слышишь? Что бы ни оказалось в моём прошлом, я не дам тебе умереть одной.
Она хотела ответить, но не успела.
Где-то далеко, на краю леса, взвыл волк. И другой ему ответил. И третий.
Северьян напрягся, прислушиваясь. Веда тоже замерла – не потому, что боялась волков. Зимой они редко подходят к людям, если не голодны до крайности. Но этот вой был необычным. Слишком ровным. Слишком… осмысленным.
– Это не волки, – сказал Северьян тихо. – Это сигнал.
– Кто?
– Те, кто идёт по нашему следу.
Он встал, опираясь на палку, и посмотрел в ту сторону, откуда доносился вой. Лицо его в свете луны было спокойным, но Веда видела, как напряглась спина, как сжались кулаки.
– Они близко. Нам нужно идти.
– Ты не дойдёшь. У тебя рана.
– Дойду. – Он протянул ей руку. – Вставай. И молись своим духам, чтобы мы успели.
Она взяла его за руку, и пальцы её в который раз не ощутили проклятого зуда. Только тепло. Только силу, которая передавалась от него к ней.
Они пошли в ночь, навстречу неизвестности, а вой за спиной всё не стихал, приближаясь, окружая их со всех сторон.
Глава 6. Волчья стая
Лес встретил их темнотой и тишиной.
Та тишина, что бывает только перед большой бедой – когда звери замирают в норах, птицы перестают перекликаться, и даже ветер не смеет шелохнуть ветви. Веда чувствовала её кожей, каждой клеточкой тела, привыкшего читать знаки леса.
– Они окружают, – прошептал Северьян, останавливаясь на небольшой поляне. – Справа двое, слева трое. И один прямо по курсу.
– Откуда ты знаешь?
– Слышу.
Она прислушалась – ничего. Только собственное сердце колотится где-то в ушах. А он слышал. Знал. И это пугало сильнее, чем вой за спиной.
– Что будем делать? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он огляделся. Луна заливала поляну призрачным светом, вычерчивая длинные тени от деревьев. Впереди темнела стена ельника, позади – тропа, по которой они пришли. Справа – замёрзший ручей, слева – овраг, поросший молодым осинником.
– К оврагу, – решил он. – Там хоть какое-то укрытие. И если придётся драться, сверху видно лучше.
– Ты не сможешь драться!
– Смогу.
Он сказал это так, что спорить расхотелось. Веда только сжала покрепче нож на поясе – жалкое оружие против тех, кто охотится на ведьм, но лучше, чем ничего.
Они спустились в овраг. Северьян двигался медленно, тяжело опираясь на палку, но старался не шуметь. На дне оврага было сыро, пахло прелой листвой и ещё чем-то кислым, тоскливым. Веда нашла место под корнями старой ели – небольшую нишу, где можно было укрыться двоим, если прижаться друг к другу.
– Сюда, – шепнула она, потянув его за рукав.
Он послушно опустился на холодную землю, зажимая рукой бок. Даже в темноте было видно, как побелели его губы.
– Дай посмотрю, – прошептала Веда, потянувшись к повязке.
– Потом. Сначала они.
Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. А потом где-то совсем рядом, наверху, хрустнула ветка.
Веда затаила дыхание. Северьян рядом с ней превратился в камень – ни движения, ни вздоха. Только рука его нашла её руку и сжала крепко, ободряюще.
На краю оврага появилась тень.
Человек. Высокий, широкоплечий, в длинном плаще с капюшоном, надвинутым на лицо. Он стоял неподвижно, всматриваясь в темноту оврага, и Веда боялась, что он услышит, как бешено колотится её сердце.
Минута. Две. Три.
Человек постоял, потом повернулся и исчез.
Веда выдохнула, но Северьян сжал её руку сильнее – «тихо, рано». И правда – через несколько мгновений тень появилась снова. Он вернулся. Проверял.
Теперь он стоял дольше. Потом достал что-то из-за пазухи – маленький, тускло светящийся предмет – и повёл им из стороны в сторону, будто сканируя пространство.
– Поисковый амулет, – выдохнул Северьян так тихо, что она скорее угадала, чем услышала слова. – Чует магию.
Веда похолодела. Её магию. Она вся была пропитана ею, как губка водой. Если амулет настроен на ведьм, он найдёт её, где бы она ни спряталась.
– Уходи, – прошептала она, вырывая руку. – Уходи, пока он не нашёл нас обоих. Я отвлеку.
– Сидеть, – рявкнул он беззвучно, одними губами, и рванул её обратно под корни.
Амулет наверху мигнул ярче. Человек сделал шаг к оврагу, ещё один. Веда видела край его сапога – кожа, добротная выделка, с металлической пряжкой.
И в этот момент Северьян сделал то, от чего у неё сердце остановилось.
Он прижался к ней всем телом, обхватил рукой за плечи и прильнул губами к её губам.
Поцелуй был коротким, жёстким, почти болезненным. Но в ту же секунду Веда почувствовала, как что-то изменилось. Будто невидимая пелена упала на неё, скрывая, пряча, стирая её присутствие из мира.
Амулет наверху погас.
Человек выругался вполголоса, постоял ещё немного, потом развернулся и ушёл. На этот раз – насовсем.
Северьян отстранился сразу, как только шаги стихли. Лицо его в темноте было не разобрать, но Веда слышала его дыхание – частое, прерывистое.
– Что… что ты сделал? – прошептала она, прикасаясь дрожащими пальцами к губам, которые всё ещё горели огнём.
– Не знаю, – ответил он хрипло. – Просто… почувствовал, что надо. Что я могу спрятать тебя. Закрыть собой.
– Ты меня поцеловал.
– Я тебя спрятал.
Они смотрели друг на друга в темноте, и между ними искрило так, что, казалось, ещё немного – и воздух загорится.
– Северьян…
– Тш-ш-ш. – Он прижал палец к её губам. – Потом. Сначала нужно уйти. Они будут возвращаться.
Она кивнула, проглатывая миллион вопросов, которые рвались наружу. Они выбрались из оврага и пошли дальше – на восток, к старому тракту, куда охотники вряд ли сунутся ночью.
Шли долго, почти до рассвета. Северьян держался из последних сил – это было видно по тому, как он спотыкался на ровном месте, как тяжело дышал, как рука его всё крепче сжимала палку. Но не жаловался, не просил остановиться.
Веда вела его, как слепого, поддерживая под руку, и думала о том, что случилось в овраге.
Он поцеловал её. И проклятие… проклятие молчало. Мало того – её сила будто спряталась, ушла вглубь, спрятанная его прикосновением. Он закрыл её от поискового амулета собой. Своим телом. Своей… чем? Магией? Но мужчины не владеют магией. Только женщины в её роду. Только ведьмы.
Кто же ты?
К рассвету они вышли к тракту – широкой, укатанной дороге, что вела на восток, к большим городам. Здесь было пусто в этот час – только ветер гулял по насту да редкие кусты придорожной полыни торчали из-под снега.
– Нужно укрытие, – сказала Веда, оглядываясь. – Ты не дойдёшь до города.
– Там, – Северьян кивнул в сторону одинокого строения вдалеке, у самого леса. – Похоже на охотничий домик.
– Может быть засада.
– Может быть. Но если я сейчас не лягу, то упаду прямо здесь.
Она посмотрела на него – на серое, измученное лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он дрожит мелкой дрожью, пытаясь это скрыть. И приняла решение.
– Жди здесь. Я схожу одна, проверю.
– Нет.
– Да. Ты сейчас – обуза, Северьян. Прости, но это так. Если там засада, я хотя бы успею убежать. А с тобой мы оба погибнем.
Он хотел возразить, но она уже шла к домику, проваливаясь в снег, не оглядываясь.
Домик оказался пуст.
Настоящий охотничий приют – запас дров под навесом, печка-буржуйка, пара лежаков, застеленных сухой травой, даже котелок на полке. Здесь пахло мышами и пылью, но не людьми – никто не заходил сюда минимум с осени.
Веда быстро осмотрела всё, проверила углы своим ведьмовским чутьём – чисто. Потом вышла на крыльцо и помахала Северьяну.
Он шёл долго, останавливаясь каждые несколько шагов. Когда добрался до крыльца, Веда подхватила его под руку и затащила внутрь, едва не уронив на лежак.
– Снимай рубаху, – скомандовала она, разжигая печь.
– Ты так и будешь меня раздевать каждый день?
– Буду, если ты продолжишь истекать кровью. Снимай, я сказала.
Он усмехнулся, но подчинился. Повязка снова была мокрой, но на этот раз кровь шла не так сильно – видимо, швы выдержали основную нагрузку. Веда обработала рану, наложила свежую повязку, напоила отваром из своих запасов.
– Откуда у тебя это? – спросил он, кивая на мешочек с травами.
– Собираю сама. Всё лето сушу.
– Ты многое умеешь.
– Приходится. В лесу сама за себя.
Она сидела рядом на корточках, глядя, как огонь в печи разгорается всё ярче. Северьян лежал на лежаке, прикрыв глаза, и молчал. Но молчание это было не тягостным – спокойным, почти домашним.