Правила счастливой свадьбы

– И с какой наглостью! – сказал Власовский, тыкая указательным пальцем в газету. – Эко вот подписались мерзавцы: «Клуб веселых холостяков»…

– Несть мерзости сей! – согласился Эфенбах. И подумал о странности жизни: за невест переживал одинокий холостяк, никогда не имевший жены, детей и даже кухарки. Обеды и то доставляют ему в кабинет прямиком из ресторана…

– Так что вот, Михаил Аркадьевич, найди мне этих шутников прытких, доставь в целости и сохранности… А я уж побеседую с ними по-свойски… Издатель газетенки свое получит, сейчас сам прибежит…

Кулак Власовского припечатал невиннейший «Московский листок». Эфенбах окончательно убедился: невеста из высших сфер узнала свой портрет и закатила скандал мамаше. Та, в свой черед, подняла настроение обер-полицмейстеру. А теперь сыск будет ловить шутников.

– Чтоб в два дня сыскал смутьянов, – потребовал обер-полицмейстер. – Повеселятся они у меня… Навсегда запомнят, как город баламутить и невинных девиц обижать…

Михаил Аркадьевич не стал спорить, насколько девицы невинные, и кто кого обижает – еще большой вопрос. Приказ он принял как неизбежное зло, обещав Власовскому бросить все силы на розыск злодеев. Которым искренно сочувствовал. Под большим секретом, разумеется…

Важным недостатком Агаты Кристафоровны, который она с сожалением признавала, была истинно материнская любовь к единственному племяннику. Главным же достоинством, в котором постоянно убеждалась, была правота мадам Львовой в любых обстоятельствах и жизненных случаях. Особенно в тех редких, когда оказывалась целиком не права. Такую уверенность укрепляло мастерство разгадывать ребусы, шарады и математические задачки. Не может дама, отлично владеющая логикой, делать ошибки. Ну не может, и все тут…

Наблюдая, как обожаемый племянник с аппетитом поедает завтрак, приготовленный волшебными руками Дарьи – кухарки, горничной и всем прочим в доме, тетушка раздумывала, как бы выбраться из щекотливой ситуации.

Не так давно она составила блестящий план, который должен был завершиться полной победой, то есть свадьбой. Все рассчитала точно, с учетом характера племянника. Но вместо радостных хлопот на Красную горку, беготни по модным салонам и магазинам, о которых Агата Кристафоровна давно мечтала, получила неженатого племянника, бесцеремонно поедавшего завтрак. С этим она готова смириться. Хуже был полный и окончательный крах надежд увидеть Агату Керн своей невесткой. При этом тетушка отказывалась признать настоящего виновника катастрофы, в которой пострадали все. Но и сделать вид, что ничего не случилось, тоже не могла.

– «Ребус» совсем испортился, – сказал она, аккуратно начиная трудный разговор.

– Неужели, – ответил Пушкин.

Он жевал нечто, до чего ему не было никакого дела. Как и до журнала, который тетушка выписывала много лет. После Великого поста он завел привычку завтракать у нее перед службой. Благо жила тетушка на Страстной площади, в двух шагах от сыска. И сытно, и удобно…

– Представь: совсем перестали печатать ребусы и шарады. Вместо головоломок публикуют глупейшую чушь: какие-то спиритические сеансы, заметки о встречах с привидениями, статьи о животном магнетизме… Кого это может интересовать?

– Откажитесь, – равнодушно посоветовал племянник.

– От чего прикажешь мне отказаться? – насторожилась тетушка, думая, что Пушкин опять намекает. С некоторых пор в каждом его слове Агате Кристафоровне чудился намек: будто обвинял ее в авантюре.

– От подписки, – сказал Пушкин, громко прихлебнув из чашки.

– Ах, что говорить о таких пустяках. – Она недовольно отодвинула чашку. – Друг мой, хватит скрывать… Я все вижу… Доверься мне…

Племянник не удостоил тетушку взглядом и доверяться не спешил. Он ел, не понимая вкуса завтрака.

– Вижу, как ты страдаешь, – продолжила она, не дождавшись от Пушкина ответа и решившись идти до конца. – Вижу и всем сердцем хочу тебе помочь… Знаю, как болит твоя душа и разрывается от тоски… Но и ты должен понять: что ей оставалось делать?

Пушкин молча жевал.

– Ты знаешь, что у женщин всего три возраста? – распаляясь, продолжила тетушка. – Вам, мужчинам, этого не понять. Вам все равно сколько: хоть восемнадцать, хоть тридцать… У женщины не так. От шестнадцати до двадцати пяти лет она барышня. В этом возрасте она должна выйти замуж. От двадцати шести до сорока лет она уже женщина почтенных лет. Надежды на брак почти утеряны. А после сорока она навсегда входит в преклонные лета… Тут уже ждать нечего… Конечно, бывают исключения, но мы не о них…

Агата Кристафоровна в порыве откровения не подумала, в какой возраст определила себя. Пушкина больше интересовали остатки яичницы на тарелке, чем возраста женщин.

– И что было делать милой Агате? – воскликнула тетушка. – Ей двадцать шесть, последняя надежда выйти замуж. Конечно, она будет использовать такой шанс… Ты ведь ничего не сделал, ухом не повел, пальцем не пошевелил, чтобы не упустить ее… Ты совершенно не понимаешь женщин, мой дорогой! А теперь сидишь в тоске и печали. Но сделанного не воротишь! Агата для тебя потеряна навсегда. Она уехала в Петербург со своим женихом, там выйдет замуж и больше не вернется. Она исчезла из твоей жизни. И знаешь, кто в этом виноват? Ты один. И только ты! Упустил свой шанс… По своей лени и, извини меня, непроходимой глупости… Хуже Подколесина, честное слово…

Произнеся пламенную речь, Агата Кристафоровна рассчитывала, что племянник бросится просить прощения или хоть слезинку уронит.

Ничего подобного. Пушкин вытер тарелку куском хлеба, что было сущим варварством, но сделало комплимент кулинарным талантам Дарьи, и как ни в чем не бывало допил свой чай.

– Невозможно, – сказал он.

– Что невозможно? – Тетушка уже сердилась по-настоящему.

– Чиновник сыска не женится на преступнице. Даже бывшей.

– Почему же?

– Мадемуазель Керн была и останется воровкой…

– Дурак ты, хоть и чиновник, – в сердцах заявила Агата Кристафоровна. – Мало ли что было у девушки до замужества? Она стала бы чудесной, любящей женой… Но что об этом говорить… Забыли и не поминаем… По глупости, упрямству и гордыне потерял свое счастье…

Пушкин с сытым видом откинулся на спинку стула.

– С чего взяли?

– Что я взяла? – опять услышала намек тетушка.

– С чего решили меня женить? Раньше в этом пороке замечены не были…

Тут терпение Агаты Кристафоровны лопнуло окончательно. Встав из-за стола, она с грохотом отодвинула стул.

– Я хочу женить тебя? Что за вздор! Меня вполне устраивает неженатый племянник. Так хорошо жить одному! Ни жены, ни дома, ни детишек… Похоть в доме терпимости утешил, обеды – в ресторане или у тетушки, прачка постирает и выгладит, портной сорочку сошьет. Чего еще желать тридцатилетнему дураку? Разве чтобы тетка поскорее умерла, тогда и вовсе свобода…

На глазах у нее выступили настоящие слезы. Чего Пушкин не мог допустить.

– Тетушка, что вы хотите от меня?

Именно этого она и ждала. Обожаемый Алёша, которого она вырастила и обучила решать ребусы, свет жизни, бескрайняя любовь, виновник поражения ее великого плана, готов загладить вину. Она промокнула глаза уголком шали.

– Хочу познакомить тебя с одной чрезвычайно милой дамой…

– Свахой?

Догадливость Пушкина иногда раздражала. Агата Кристафоровна виду не показала.

– Ну почему сразу сваха?

– Знакомить с лореткой[8] вы бы не стали, – ответил Пушкин и получил увесистый шлепок по затылку.

– Не смей со мной так разговаривать! – напомнила тетушка, кто есть кто. – Ты не у себя в сыске. Там и выражайся… Да, иногда мадам Капустина помогает устраивать счастливые браки. Уважаемая и славная дама, Фекла Маркеловна…

– Тетушка, давайте напрямик к невесте, – попросил Пушкин.

Мужская прямолинейность – хуже иголки под ноготь. Но выбора не было.

– Прекрасная московская семья, давно их знаю. – Тут мадам Львова прочистила горло. Врать она не умела, но признаваться племяннику, что услышала об этом семействе три дня назад, не следовало. – У вдовы Бабановой две дочери, чрезвычайно милые и славные барышни. Такие прелестные цветочки… Одна из них, Астра Федоровна, на этой неделе выходит за графа Урсегова. Ее сестра, Гая Федоровна, будет рада знакомству с тобой… Семья состоятельная, купеческая, вдова наследовала по недавно скончавшемуся мужу свой дом на Тверской и торговлю шерстью под фирмой «К. М. Бабанов и сыновья»…

– Раньше пренебрегали купеческим сословием.

Агата Кристафоровна была готова к трудному вопросу.

– Милый мой, времена меняются… Старые принципы не в чести. Сегодня всяк хорош, у кого счет в банке, акции и состояние…

– Как велико приданое?

Деловитость племянника несколько покоробила. Тетушка грустно улыбнулась.

– Вот познакомишься поближе и узнаешь… Думаю, недостатка не будет…

– Сколько лет невесте?

Кажется, племянник забыл, что тетушка не у него на допросе.

– Исполнилось шестнадцать… Как раз для замужества… Так что скажешь?

Встав из-за стола, Пушкин оправил сюртук и чмокнул родственницу в щеку как хорошо воспитанный мальчик.

– Нет.

Она накрепко вцепилась в его рукав.

– Алексей. – Так называла племянника, когда сердилась. – Разница в возрасте не имеет никакого значения… Поверь мне…

– Нет…

– Гая Федоровна умная, воспитанная в пансионе барышня…

– Нет…

– Ты сможешь оставить службу и жить обеспеченной жизнью, а я наконец понянчу внуков!

– Тетушка, простите, нет…

– Ах так? – закричала Агата Кристафоровна, толкнув Пушкина в грудь. – Тогда ноги твоей в доме моем не будет! Обедов и завтраков Дарьи никогда не вкусишь!

Он поклонился и пошел в прихожую.

– На порог не пущу! – кричала она в полном отчаянии. – Не смей появляться, пока не одумаешься! Ты мне больше не племянник… Я разрываю с тобой всяческие отношения… Знать тебя не желаю… Видеть не хочу…

Тетушка еще кричала в запальчивости разные выражения, о которых потом всегда сожалела. Но тут хлопнула дверь. Никаких сомнений: Пушкин не покорился. Ушел. Разорвал с ней родственную связь. Ничего не пожалел. Такой упрямец. Стальной характер и ледышка вместо сердца…

Что ей теперь делать?

Упав на стул, Агата Кристафоровна крикнула Дарье, чтобы та принесла графин с настойкой и рюмку. Сердце требовало крепкого успокоительного.

Она успела одолеть три рюмки, что заняло не слишком много времени, когда дверной колокольчик робко звякнул. На радости, что племянник одумался и вернулся, тетушка бросилась в прихожую и распахнула дверь.

Перед ней стоял немного не Пушкин. То есть совсем не Пушкин. Категорически не он.

– Ты? – в изумлении выдохнула Агата Кристафоровна, забыв о приличиях. – Откуда? Как? Что?

Словно смущаясь, Агата сжимала сумочку.

– Позволите мне войти, мадам Львова?

Сыскная полиция сидела на голове обер-полицмейстера, то есть занимала третий этаж городского дома. Что было удобно Власовскому и доставляло лишние хлопоты Эфенбаху. Поднявшись к себе в некотором расстройстве чувств, он отобрал у Лелюхина «Московский листок» и закрылся в кабинете, потребовав не беспокоить с полчаса. Усевшись в кресло, Михаил Аркадьевич достал заветную бутылку коньяка и немного привел в порядок расшатанные нервы.

Разыскать молодцов, давших пакостное объявление, нетрудно. За этим дело не станет. Хуже, что сыск превратили в мусорную свалку. С любым пустяком суются. Это во французских романах сыщики ловят гениальных преступников. Московский сыск в основном занимался тем, что писал справки, отношения, запросы, проводил розыски беглых, выдворял беспаспортных и тех, кому запрещалось пребывание в Москве. Чаще всего приходилось раскрывать кражи. Убийства случались крайне редко. Воровской мир Москвы обитал кучно на Сухаревке и Хитровке, куда полиция без нужды не совалась, а сыск и подавно. Там в подвалах и ночлежках текла своя жизнь. Кто погибал от ножа или удара молотком или просто зашибся по пьяни, там и оставался: закопают мертвое тело, и как не бывало человека. В полицейский участок не сообщат. У лихих людей свой закон, свои понятия. Сыску оставалась всякая суетливая мелочь.

Кроме нескончаемых мелких хлопот по службе, на шее Михаила Аркадьевича сидела большая беда: племянник. Награжденный родителями библейским именем Мафусаил, он обладал редким даром совершать ошибки там, где никто не ошибется. Причем ошибки чудовищные. Например, умудрился получить отказ от трех невест подряд. В результате чего терпение его матери, сестры жены Эфенбаха, лопнуло, и она рыдала на плече Михаила Аркадьевича. На другом плече рыдала его жена. Что ему оставалось? Со всей строгостью начальника сыска Эфенбах поставил племяннику условие: любой ценой жениться в этот сезон. Понимая безнадежность своего положения, Мафусаил обещал вызвать на помощь из Петербурга товарища, солидного чиновника. Эфенбах возлагал на него большие надежды, хотя и не был знаком лично. Он строго приказал племяннику прислать гостя к нему, чтобы лично разъяснить непростую ситуацию. Чиновник ожидался вот-вот, с ночного петербургского поезда.

Коньяк, как обычно, произвел целительную легкость в мыслях. Михаил Аркадьевич отбросил печаль и приободрился.

В кабинет постучали, Кирьяков сообщил через дверь, что прибыл чиновник из Петербурга.

– Пусти, заходи! – крикнул обрадованный Эфенбах.

Дверь отворилась, вошел молодой человек в строгом костюме. И отдал официальный поклон.

В первое мгновение Михаил Аркадьевич подумал, что ему мерещится. Или другая рюмка коньяку была лишней. В следующее мгновение он удивился так, как давно не удивлялся ничему. Пожалуй, если бы на пороге кабинета появился Моисей со скрижалями, он и тому поразился меньше.

– Ванзаров! – выпалил начальник сыска. – Куда?

– Честь имею, господин статский советник, – ответил хмурый юноша. – Зефирчик… Простите, Мафусаил передал вашу просьбу явиться… Не мог ослушаться приказания…

– Как его в кого обозвал?

Несколько смутившись, Ванзаров извинился, что по привычке сболтнул студенческую кличку друга.

И тут Эфенбах вспомнил все. Ну конечно, как мог забыть! Ведь этот клубок неудач, его племянник, учился не в Москве, а в Петербурге! Учился на факультете классических древностей, где обитал и этот малоприятный субъект… Они были однокашниками… Теперь все понятно… Михаил Аркадьевич еще не забыл, как несколько месяцев назад, в декабре, этот юноша попортил ему кровь, взявшись раскрывать забытые в шкафу дела. Ну и везде совал свой нос…

– Ванзаров, раздражайший мой, – проговорил Эфенбах, смирившись с неизбежным. – Оно значит по кривой березе, не иначе Елиезером вас нынче величать?

Ванзаров сдержанно кивнул. Небуйная цветастость речи начальника сыска задела его. Неплохо зная Ветхий Завет, Михаил Аркадьевич язвительно сравнил юного чиновника из Петербурга с рабом Авраама, которого тот послал в Месопотамию за невестой для его сына Исаака. Елиезер встретил Ревекку с кувшином воды у колодца и сразу понял, что она избранница. Он подарил ей драгоценные серьги с запястьем и привез в дом Авраама. Исаак увидел Ревекку, влюбился и взял в жены[9]. После чего они родили Иакова и Исава, а всемирная история пошла своим чередом.

– Мы с Зеф… с Мафусаилом старые приятели… Обязан помочь, – ответил он.

– Ну-ну… Дружба дружбой, а дело поперек. Раз друзья состаренные, не вам открывать таланты подружка вашего, – сказал Эфенбах.

– Имею представление, господин статский советник…

– Живым бы остаться, вот оно куда загогулилось…

– Сделаю, что смогу…

– Нет, не смогу, – строго заметил Михаил Аркадьевич. – Без невесты не появляться даже думать посметь. Чтобы как огурец под венец отправился на неделе…

– Так точно…

– Не точно, а зарубите свадьбу, натравлю, раздражайший мой Ванзаров, всех матушек Москвы… И шкуры не пожалею!

Для острастки Михаил Аркадьевич погрозил пальцем, что было излишним. Ванзаров представлял всю сложность задачи. Обещав приложить возможные и невозможные усилия, он покинул кабинет, как раз когда Пушкин появился в приемном отделении сыска. Поздоровавшись с юношей, он спросил:

– Что занесло в Москву?

– Другу надо помочь, – ответил тот.

– Будьте начеку…

– Да я уже знаю…

– Еще нет. Появляться молодому человеку в Москве на Красную горку – рискованный поступок.

– Почему?

– У нас много невест и мало женихов. Каждый жених на вес золота. Юный чиновник из Петербурга – лакомый кусочек. Съедят, и не заметите…

– Да я в Петербурге уже несколько… – замялся Ванзаров.

– Сбежали от невесты? – строго спросил Пушкин.

– Ну, как бы сказать… Не то чтобы совсем сбежал… Скорее, как бы сказать…

– Невеста не подошла?

– Невесты прекрасны, – оглянувшись, Ванзаров понизил голос. – Откровенно говоря, меня немного смущает, когда нельзя прийти в дом, чтобы тебе не строили глазки, не делали намеки, не выспрашивали о жалованье и видах на карьеру… Дикая вакханалия брака… Какое-то дионисийское безумие маменек и дочек охватывает…

– Долг женщины – продолжать род.

– Не возражаю… Но я полюбить хочу всем сердцем… Искренно и честно… А не так, будто тебя, как поросенка, в лавке сторговали… Стыдно ведь…

Пушкин не мог ни одобрить, ни пожурить юного чиновника.

– Повторю: выбрали худшее место, чтобы спрятаться от женитьбы.

– Ну что может случиться со мной в Москве? Мирный патриархальный город…

– Посмотрим, как заговорите вскоре. Будьте бдительны.

Поблагодарив за совет, Ванзаров обещал не упустить момента, когда ему на шею накинут золотую петлю, и побежал вниз, где дожидался институтский друг. На всякий случай Мафусаил решил не показываться на глаза дяде.

Убедившись, что Ванзаров исчез, Михаил Аркадьевич выглянул из кабинета и созвал свою армию, состоявшую из четырех чиновников, включая Пушкина. Армия, прямо сказать, невелика, но дела свернуть может великие. Или дров наломать.

Уж как придется…

Усадив нежданную гостью завтракать, Агата Кристафоровна отправилась на кухню: оттянуть трудный момент и собрать разворошенные мысли. Появление Агаты не входило в ее планы.

– Отложили поездку в столицу? – спросила она, ставя на стол тарелку и чашку.

– Сошла с поезда в Клину, – ответила Агата, будто любая невеста поступает так и не иначе.

Тетушка поняла: случилось худшее из возможного, мадемуазель Керн бросила прекрасного жениха. И теперь… Что случится теперь, даже ее ум, тренированный ребусами, не мог предвидеть.

– Вероятно, между вами произошла небольшая размолвка?

– Порвала с ним. – Агата улыбнулась. – Порвала окончательно.

В ответ Агата Кристафоровна с усилием растянула губы.

– Но, миленькая моя, не слишком разумный поступок…

– Это было неизбежно…

– Но почему же?

– К сожалению, поздно поняла, что прошлое вернется и принесет много горя и мне, и ему… Лучше отрубить сразу, чем страдать потом… Я не имею права на семью… Это мой крест…

Агата упрямо улыбалась. Не надо решать ребусы, чтобы понимать, чего ей это стоило. Тетушке стало искренне жаль девушку. Так искренне, как она рассердилась на Пушкина.

– Не торопись себя хоронить. Ты молода, красива и еще найдешь свое счастье, – сказала Агата Кристафоровна и поняла, что сболтнула то, чего не следовало. И чего от нее не ждали. Особенно после надежд и планов, которые еще недавно они строили вместе.

Агата сделала вид, что ничего не заметила. Только отвела глаза.

– Мой дорогой племянник оказался полным тюфяком. – Тетушка энергично принялась исправлять ошибку. – Это его вина, он не способен на серьезный и ответственный шаг… Пусть теперь страдает, может, ума наберется… Мужчины не шибко сообразительны, ну не тебе это рассказывать…

– Он ни в чем не виноват, – ответила Агата. – Господин Пушкин такой, какой есть, холодный и честный. Это моя вина, не надо было устраивать глупейшую историю…

– Да, миленькая моя, не стану отрицать, – оживилась Агата Кристафоровна. – Он повел себя как последний мальчишка, но и тебе не следовало проявлять характер… Столкнулись лбами, как два барана, и разбежались в стороны… Хорошенькое дело… Ну, что об этом вспоминать… Что намерена делать в Москве?

– Спасать невест от смерти…

Тетушка подумала, что ослышалась, и переспросила. Агата повторила.

– Каких невест? От какой смерти? Да с чего ты взяла? – Агата Кристафоровна не понимала, куда она клонит.

– На перроне в Клину случайно услышала разговор двух мужчин, которые собираются наказать невест…

– По какой причине?

– За то, что они выходят замуж за их приятелей…

– Кто же эти беспощадные разбойники?

– Не знаю, – призналась Агата. – Разговаривали за ширмой, а когда шли к своему поезду, видела только их спины… Тут я решилась… Прыгнула в уходящий вагон…

Логический ум, коловший ребусы как орешки, кое-что подсказывал.

– Позволь, а вещи твои где? – спросила тетушка.

– Уехали в Петербург, – легкомысленно ответила Агата.

– И у тебя с собой нет ничего?

– При мне сумочка, в ней все, что нужно на всякий случай. Я не пропаду…

Агате Кристафоровне потребовалось залпом осушить чашку остывшего чаю.

– Миленькая моя, это авантюра, – сказала она то, что должна была сказать сразу.

– Если не имею права на семейное счастье, надо спасти чужое…

– Позволь. – Тетушка уже сложила кусочки в четкую мозаику. – Ты хочешь сказать, что какие-то неизвестные господа якобы собираются убивать неизвестных невест в сезон свадеб в Москве?

Агата кивнула:

– Выглядит немного странно, но так и есть…

– Наверное, ты разглядела злодеев в поезде?

– К сожалению, не удалось… Прошла все вагоны, но не смогла их узнать…

– В таком случае, ты не знаешь ничего. – Тетушка приняла самый строгий вид. – Бросаешь жениха, багаж и устремляешь в Москву спасать неизвестно кого… И это с твоим жизненным опытом…

– В вашем пересказе выглядит глупостью, – сказала Агата.

– Прекрасно, что сама понимаешь… Забудь и не морочь себе голову…

Из сумочки Агата вынула газетный лист, сложенный вчетверо, развернула и положила перед Агатой Кристафоровной.

– Сегодняшний выпуск «Московского листка»… Прочтите письмо женихов невестам Москвы.

Тетушке потребовалось несколько секунд, чтобы пробежать объявление.

– И что такого? – Она отбросила газету, которая закрыла остатки холодной говядины с грибами, недоеденные Пушкиным. – Глупая шутка, розыгрыш… Проделки гимназистов…

– Письмо за подписью «Клуба веселых холостяков»… Эти двое – его члены, о клубе говорили как о своей шайке…

Довод Агата Кристафоровна сочла не слишком основательным.

– И только? Миленькая моя, это ровным счетом ничего не значит… Случайность…

– Я знаю, кого они собираются убить первой…

В словах Агаты было столько уверенности, что тетушка поддалась.

– Кто же эта несчастная?

– В разговоре преступники упоминали графа, который женится на этой неделе… Я пересмотрела все газеты… Есть только одно подходящее объявление: о свадьбе графа Урсегова и Астры Федоровны Бабановой… Судя по тому, что объявление дала мать, отец девицы умер… Я навела справки: она купеческая дочь, богатая невеста. У них свой дом на Тверской, уже побывала там. Предупредить не смогла ни мадам Бабанову, ни Астру Федоровну, их дома не было…

В горло тетушки впилась крошка, она закашлялась и вышла на кухню, чтобы привести мысли в порядок. Если бы речь шла о другой невесте, она бы высмеяла страхи. Но дело касалось будущих родственников… Не брать в расчет смутную опасность?

Вернувшись, Агата Кристафоровна дала самый разумный совет: сообщить Пушкину. Пусть разбирается. И спасает чужих невест, раз свою проворонил.

– Ни за что, – резко ответила Агата. – Чтобы получить очередную насмешку? Лучше я сама.

– Но что ты можешь! – в сердцах выкликнула тетушка. – Охранять невесту?

– Для начала предупредить, какая опасность ей угрожает… С тем и приехала к вам.

– А я что могу?

– Нельзя терять ни минуты… Преступление может случиться когда угодно.

– От меня-то что хочешь?

– Горничная в доме Бабановых сообщила, что Астра Федоровна поехала примерять свадебное платье, но не знает, куда именно… Агата Кристафоровна, вы всех в Москве знаете, скажите, где у купцов принято шить платья для невест?

Вопрос был проще детской головоломки. На днях, когда тетушка познакомилась с мадам Бабановой, та рассказала, где шьет дочери свадебный наряд.

– Да, сложная задачка, – ответила мадам Львова в глубоких размышлениях. – Точно не уверена, но думаю, модный салон Жанны Вейриоль… Купеческие жены ее предпочитают…

Агата вскочила, будто хотела бежать сломя голову.

– Где находится салон?

– Неблизко, в Замоскворечье, на Якиманке…

Уточнив адрес, Агата порывисто обняла Агату Кристафоровну, умоляя ничего не рассказывать Пушкину, пообещала держать в курсе событий и исчезла, как весенний ветер. Оставив тетушку в тяжких раздумьях.