Путь карьериста. Разговор по душам с гештальт-терапевтом

Так сложилось, что мы с братом никогда не проводили время без близких родственников. Мы чудесно чувствовали себя и дома, и в Ростове у тёти. Если мы плохо себя вели, родители нам в шутку «угрожали» отправкой в пионерлагерь, и это, похоже, действовало. Быть вне семьи нам казалось дискомфортно, тревожно и немножко страшно.

Природа наградила меня близорукостью, и с первого класса я дважды в год по десять дней проводил в стационаре. Ежедневные уколы, физиопроцедуры и капли в глаза – это было «норм». Самым тяжёлым испытанием был отрыв от семьи! Первые дни тоска и одиночество буквально доводили меня до отчаяния, и я уходил в туалет, нажимал смыв и под шум воды рыдал в голос. За три-четыре дня я приходил в равновесие и адаптировался. Друзья-товарищи по палате, вкусные полдники, книжки и рисование помогали дотянуть до посещения родителей и выписки. Вот интересно, опыт уже был, было ясно, что всё будет хорошо, но каждый раз отрыв становился моей внутренней катастрофой.

У меня было опасение, что при отсутствии прогресса мне могут продлить пребывание в больнице. Чтобы сократить риск, я выучил наизусть почти все строчки таблицы проверки зрения и на контроле демонстрировал улучшение. Меня выписывали, и лайфхак я сохранял до следующего раза. Избежать очередной госпитализации я не мог, так как на приёме часто показывали таблицу, где вместо букв были кружки с разрезами. К счастью, на выписке была знакомая таблица с буквами! Как же я заблуждался. Похоже, мои улучшения только вдохновляли докторов снова и снова прописывать мне профилактические курсы и «прививки» отделения от семьи. Как знать, возможно, именно благодаря этому опыту я довольно легко перенёс переезд в Москву, в общежитие, когда поступил в институт.

Я очень неуютно чувствую себя в напряжённой, тягостной атмосфере. Прямо хочется остановить происходящее или сбежать. В детстве я не любил тревожные, нагнетающие атмосферу мультики и кино. Старался их избегать. Никакого кайфа от сгущающейся жути я не испытывал! А если сценарий был захватывающий, и я досматривал до конца, родителей ждала тревожная ночь с моими походами по квартире и разговорами во сне.

В драматической ситуации (и в кино, и в реальности) у меня всегда на глазах выступали слёзы, и внутри всё сжималось. Также я легко мог заразиться радостью и озорством, но помнятся лучше соприкосновения, принёсшие дискомфорт. Похоже, я был (и во многом остаюсь) остро восприимчивым к эмоциям других. Я буквально испытывал схожее состояние.

Не раз такая способность помогала мне избежать неприятностей. Однажды я прямо физически почувствовал агрессивный настрой против меня части одноклассников, несколько раз шёпотом обсуждавших на переменах что-то в другом конце класса. После уроков, по дороге домой, ко мне подбежал самый мелкий и начал «наезжать». Я от него отделался, ускорил шаг, и тут остальные, нагоняя, по очереди пнули или ударили меня в спину. Было обидно, но в драку вступать не хотелось.

Не знаю почему, но будучи крупным и сильным, я избегал драк даже один на один. Как-то, примерно в пятом классе, я подрался с одноклассником, вроде вышел победителем, но меня буквально накрыли чувства, я сел за парту и разрыдался. Возможно, как-то повлияло то, что бабушка мне строго говорила: «Не бей других, это нехорошо!» А, может, я просто миролюбивый от рождения?

А повод побить меня «толпой» оказался прост – девочка. В седьмом классе я влюбился в новенькую одноклассницу. Долго держал чувства в тайне. Как-то зимой она заболела. Для смелости я захватил с собой лучшего друга, и мы её навестили. Я был счастлив! Спустя несколько дней мы с ней пересеклись, она доброжелательно завела разговор, а меня как подменили. Я дико смутился, пробурчал в ответ какую-то фигню и ускорил шаг. Дурень-дурнем!

Через некоторое время мы с тем же другом встретили её с подружкой, и целый вечер вчетвером ходили по посёлку, слушали музыку и болтали. Вот за это меня и побили одноклассники. Своим индивидуализмом я нарушил негласное правило!

Глушить чувства, а потом восстанавливаться с помощью алкоголя

Этот рассказ о раннем одиночестве и обострённой чувствительности стала на встрече поводом для глубокого разговора о природе переживаний. Олег, описав свои детские воспоминания, задал прямой вопрос:

– А это вообще нормально – одиночество так остро переживать? Может, благодаря этим «прививкам одиночества» я потом проще адаптировался к учёбе в другом городе или к командировкам?

– Интересный вопрос, – начала Галина. – Но давай разберёмся. Скажи, когда ты переживал разлуку, была ли сначала злость?

– Нет, – покачал головой Олег. – Это была данность, что мне надо находиться в больнице. Меня ж не плохие родители туда запихнули. Это делалось для моего блага. Я это умом и сердцем понимал. Злости вообще не было. Была именно тоска и острое чувство одиночества.

– А отчаяние ты чувствовал? Или всегда была вера, надежда?

– Отчаяние скорее было некими пиками, – вспоминал он. – Я в какие-то моменты чувствовал, что ничего не могу сделать, мне так одиноко! И тихий плач навзрыд мне помогал с этим справляться. Меня как-то отпускало. Затем я смирялся и появлялась возможность чем-то заместить, отвлечься. Я начинал что-то рисовать, с кем-то разговаривать, читать.

– Интересно. А сейчас ты используешь этот способ? Если тебе очень плохо, проплакаться как следует, чтобы отпустило?

Олег задумался, и его ответ прозвучал честно и немного грустно.

– Скорее, нет. Дело в том, что длительное время я, чтобы не входить в это состояние, прибегал к тому, что пил пиво или вино. И тем самым уходил в другое состояние. Обезболивал.

Он привёл пронзительный пример.

– Знаешь, я могу привести один яркий случай. У меня в феврале 2016 года умерла бабушка. И я, как узнал, рыдал навзрыд, как тогда в детстве… Даже сейчас, пока говорю, слёзы наворачиваются. Я проревелся, и меня отпустило.

– Почему ты до этого пользовался алкоголем вместо проверенного способа? – мягко спросила Галина.

– Главное, наверное, установка – мужчины не плачут, – вздохнул Олег. – И ещё… такой эмоциональной глубины, мощи рабочие вопросы или кризисы в семье у меня не достигали. Я прибегал к простому варианту с алкоголем, как бы останавливая тление, не давая огню разгореться. Это стало привычным способом «обнуляться»: в пятницу вечером немного выпить и расслабиться. Но со временем я просто стал понимать, что законсервированные эмоции приглушаются на время и накапливаются. И они найдут способ выйти наружу. Поэтому я заменил «анестезию» на гештальт-терапию.

– Я тебя слушаю и думаю о том, – сказала Галина, – что мне приходилось работать в серьёзных реабилитационных центрах для алко- и наркозависимых. И меня там больше всего впечатлило, что основной контингент – это очень успешные люди, которые делают бизнес, управляют, выступают на эстраде, спортсмены. Как ты думаешь, какая самая популярная причина развития зависимости была у них?

– Похоже, порой хотелось отключиться от реальности, которая сложная, некомфортная, – предположил Олег. – Получить удовольствие, которое заместило бы дискомфорт, дало расслабление от очень напряжённой жизни.

– Самое главное слово, которое ты сказал, – «напряжённой», – подчеркнула Галина. – В основе подавляющего большинства причин – это напряжение, с которым человек не умеет справляться. А напряжение возникает, когда человек сталкивается с большой ответственностью или замыкает внутри себя переживания, с которыми не хочет иметь дело. Вот что даёт алкоголь? Мы расслабляемся, становимся глупенькими, не очень-то ответственными. Можно наконец выдохнуть. Это одна часть.

Она перешла к корню проблемы.

– А другая часть – нас же с детства обычно ругают за то, что мы чувствуем, и стараются не утешить и помочь переработать переживания, а просто их отменить: «не расстраивайся, не грусти, не злись». Вот любое чувство берёшь, подставляешь частицу «не» – и вроде помог. Но наша психика устроена так, что на какие-то ситуации мы реагируем соответственно. Если нас обижают, мы обижаемся. Если пугают – пугаемся. Это нормальные реакции, сигнальная система. Но чаще всего мы с детства теряем доступ к этой системе, не владеем лексиконом, чтобы маркировать состояние.

Галина вспомнила слова с одной из своих учёб.

– На одной моей учёбе курс начался со слов: «Ну что ж, впереди целый год, в течение которого мы будем учить вас, взрослых и опытных людей, тому, что умеет любой двухлетний ребёнок – доверять своим чувствам и реакциям в теле». Простая фраза, а какой глубокий смысл! Если ребёнок разучится выражать эмоции и обращаться за помощью, то будет искать альтернативу. Например, обращаться со своим напряжением через алкоголь. Это быстро, недорого, просто. Он становится другом, опорой, палочкой-выручалочкой. И совсем незаметно, как он становится врагом.

– Классно! – оживился Олег. – Сейчас интересная вещь вспомнилась. Мы недавно в горах были, и младший сын впервые ощутил, как под ногами поползли вниз камни. Вот представь, мимо тебя на склоне в 45 градусов массово ползут камни разных размеров, поднимая пыль. Он испугался и начал плакать и орать. Всё уже остановилось, а он продолжал. Я ему тоже кричу: «Всё прошло, да, страшно, конечно, поплачь, покричи, это тебе поможет!» И он довольно быстро сам пришёл в равновесие. Я вспомнил, что встречал много ситуаций, в которых родитель начинает кричать на ребёнка: «Что ты орёшь, всё нормально, успокойся!» Потому что сам в напряжении и больно видеть и слышать, как твой ребёнок кричит.

– Да, – согласилась Галина. – И за что я люблю терапию и гештальт-подход, так это за то, что в терапевтическом пространстве человек может развернуть свою чувствительность в уважительной атмосфере. Постепенно учиться давать место и искать подходящую форму для выражения своих процессов, называть точно: «мне страшно, я разозлился», а не «мне некомфортно». Такой опыт может обернуться освобождением. Это как вернуть в себе того ребёнка, который может поплакать, поорать, выдохнуть и побежать дальше весело играть.

Её голос стал чуть печальнее.

– Но большинство людей, которые обращаются к психологу, приходят с первичным запросом: «Помогите мне избавиться от чувств». К алкоголю и наркотикам они обращаются с тем же запросом. Хочется анестезию, а не возвращения естественных способов саморегуляции. Вот только, если эту анестезию себе удаётся обеспечить, то ценой будет потеря вкуса к жизни. Поскольку наша эмоциональная сфера целостна, не получится одни чувства отключить, а другие оставить.

– А ещё, знаешь Олег, хочу вернуться к началу разговора. Ты меня спросил, нормально ли остро переживать. Я не случайно стала спрашивать про злость и отчаяние. Когда ребёнок чувствует себя покинутым или испуганным, он переживает горе. И у горя, как у любого глубокого процесса, есть свои стадии. Первая – часто злость. Потом тоска, грусть. А если опоры нет и боль невыносима, человек может провалиться в отчаяние. Это самая острая, пиковая точка. И вот здесь происходит важный поворот. Если ребёнок – или уже взрослый – не доходит до отчаяния, не ожесточается в нём, а проживает своё горе и выходит, то он сохраняет главное: способность привязываться, надеяться, доверять, полагаться на других. Ты тогда, в больнице, смог это сделать. И когда плакал по бабушке, – тоже. Всё таки, способность чувствовать и горевать – это очень важная опора, чтобы оставаться в живых отношениях с другими и не деревенеть.

Границы: между добренькостью и добротой

– Вот что я ещё заметила, – перевела разговор Галина. – Ты говоришь, что остаёшься остро восприимчивым к эмоциям других. А как ты с этим справляешься в корпоративной среде, когда, например, человека надо уволить? Как ты справляешься со своей чувствительностью?

– Я рационализирую ситуацию и ухожу от эмоций, – ответил Олег. – Например, есть правила и нормы морали. Если человек их нарушает неоднократно, я с ним расстаюсь, даже если в остальном он хорош. Я всё равно внутри сочувствую. И это может проявиться в том, что я постараюсь расстаться максимально мягко, человечно. Но всё остальное – рационализирую. Бизнес есть бизнес. И скорее у меня в этом случае чувствительность притупляется, и я могу перейти в холодный рассудок и видеть объект, а не человека.

– То есть ты неукоснительно следуешь правилам? – уточнила Галина. – А как ты поступаешь, если нужно уволить человека, а ты про него знаешь: дети, ипотека, жена в декрете? Ты всё равно будешь действовать по регламенту?

– Всё верно, – твёрдо сказал Олег. – Мне когда-то очень хороший пример дал один мудрый человек. Он сказал: когда ты как-то помогаешь человеку за счёт компании, снижаешь требования, терпишь что-то, но компания от этого несёт убытки, ты действуешь добренько, а не по-доброму. А вот когда ты берёшь на себя лично ответственность по смягчению ситуации – ему деньгами помогаешь, берёшь на поруки, рискуя личной репутацией, – это проявление заботы и доброты. Я этому следую. Если человек для меня близок и важен, то я растягиваю и подвергаю проверке на прочность наши личные отношения. А если этого нет, я спокойно принимаю решение с позиции руководителя, как представителя компании.

– Спасибо за этот опыт, – сказала Галина. – Мои клиенты-управленцы очень часто сталкиваются с подобным моральным конфликтом. Часто правила ими рассматриваются как динамический процесс, зависящий от того, у кого власть. И для управленца это большая нагрузка – каждый раз решать, будут ли последствия. «Сейчас поступить как положено или простить» – это дополнительная работа.

Она поддержала его позицию метафорой.

– Мне очень нравится твой пример, где точкой сверки является компания и её интересы. А можно держать границы через метафору дорожных камер. Если превысил скорость, будешь договариваться с камерой? Штрафа не избежать, человек это понимает и не тратит энергию на надежду, борьбу, – улыбнувшись, Галина добавила, – можно с кем-то обняться, поплакать, а потом спокойно оплатить и дальше ездить аккуратнее. Так и в отлаженной дисциплине – если нарушение совершено, можно посочувствовать, поддержать, но не путём пересмотра контракта на ходу.

– Да, – кивнул Олег. – Причём я ещё через себя чувствую, что как с ребёнком: когда спускаешь с рук нарушение важного правила, какой-то договорённости, то границы расширяются, стандарты становятся гибкими. И тогда другой сотрудник может проверить систему на прочность, потому что уже есть прецедент. Возникает тема двойных стандартов, гибких границ. Это втягивает руководителя в более сложные рамки, в которых уже нет чёткого выбора, а возникает зыбкое поле «а что если, а может быть»…

– Да, – согласилась Галина. – В психологии есть постулат о том, что у родителя две основных задачи: заботиться и держать дисциплину. Под дисциплиной подразумеваются в каких-то сферах жёсткие рамки, правила, на которые ребёнок может опереться. Людям спокойнее живётся, если они знают, что атаковать границы бессмысленно.

Сила уязвимости

– Слушай, и ещё хочу коснуться деликатной темы, – снова начала Галина. – Ты пишешь, что одноклассница завела разговор, а ты дико смутился, пробурчал что-то и ускорил шаг. Часто с тобой такое бывало?

– Ну, наверное, именно так было пару-тройку раз, – улыбнулся Олег. – А в большинстве случаев я себя заставлял заговорить, продолжить контакт, потому что понимал, что потом будут пустота и сожаление.

– А как ты справлялся со смущением? Технически.

– Пытался просто заговорить. Опять же, скорее, переходил в рациональное. Говорил себе: «А чего такого? Просто поговорить. Ну, пошлёт и пошлёт». Это сложно. Не всегда срабатывало. Кстати, если я с кем-то встречался длительно, общаться с другими интересными девушками было легко, потому что, кажется, я их не воспринимал как возможных близких партнёров.

– То есть, через обесценивание: «Не так уж ты мне и важна, я тебя не особо-то и рассматриваю»? – предположила Галина.

– Знаешь, больше скажу. У меня достаточно долго в принципе в отношении к людям обесценивание было рабочим инструментом. Я перестал замечать, что это как одна из доминант работает, наверное, уже после сорока. Пример – начальник, очень уважаемый человек, перед которым я чувствую робость. Я как-то параллельным образом обнаруживаю в нём какую-то слабую сторону, какой-то дефект, условно говоря. И как только это обнаружено, я обретаю уверенность и лёгкость общения.

– Да, это похоже на защитный механизм идеализации и обесценивания, – предположила Галина. – Сначала объект кажется идеальным, ты им очаровываешься. Но есть другой полюс – разочарование. Я ещё, когда читала, подумала: очень часто мы, воспитанные в том, что надо быть устойчивыми, пугаемся своего смущения и хотим его срочно куда-то деть. И в этом стремлении можно становиться циничными, равнодушными.

Она раскрыла парадоксальную ценность уязвимости.

– В итоге комплекс невротических переживаний, среди которых смущение, волнение, становятся недоступны, а в них на самом деле заключается очень большой ресурс для возбуждения и настоящей близости. В романтических отношениях, когда нет ни смущения, ни волнения, существенного уровня возбуждения тоже не будет. Стратегия занять какой-то полюс может стать ограничивающей. Можно уйти в социофобический полюс стыда, а можно перескочить в полюс бесстыдства с помощью обесценивания. И всё это ради одной цели – не встречаться со своей уязвимостью.

Галина поделилась личным опытом.

– Кстати, очень часто люди стремятся избавиться от волнения. А ведь оно пытается нам сообщить, что происходящее нам важно. У меня был случай, когда меня позвали в сибирский город выступить с лекцией. Я волновалась так, что за двое суток похудела на три килограмма, и они не вернулись потом. Но вместо того чтобы отменить переживания, я положилась на них и даже поделилась с аудиторией. Любопытно, передо мной выступал очень опытный спикер – блестяще, всё очень четко и профессонально. Люди слушали спокойно, залипали в телефонах. А потом вышла я, смущённая, и поделилась своим волнением. Я честно им сказала, что сильно волнуюсь, потому что, похоже, хочу им понравится. Знаешь, совсем другая энергия возникла в зале, они откликнулись на мои тонкие переживания. Получилась настоящая, живая встреча и подлинный контакт. Ни у кого в руках я не увидела телефонов, их глаза горели интересом и участием. А если бы я поборола смущение, получилась бы просто лекция.

– Знаешь, я давно наблюдаю за собой и коллегами во время отчётов перед собственником, – откликнулся Олег. – Когда мы говорим из позиции человека, а не подчинённого, ошибаясь, где-то оговариваясь, заводясь немножко и при этом находя возможность рассказать какую-то историю, анекдот, владелец бизнеса тоже становится более открытым и человечным. Это прямо заметно! Стоит переключиться в режим «хозяин и топ-менеджер», магия теряется и быстрее наступает усталость и даже какое-то опустошение.

– А как ты думаешь, – задала провокационный вопрос Галина, – собственник отреагирует, если ты скажешь: «Вы знаете, я сейчас волнуюсь, и похоже, я вас побаиваюсь, и хочу вам понравиться»?

– Я предполагаю, что он будет тронут, – не колеблясь ответил Олег. – Он может не продемонстрировать, но в контакте чувствуется, что он очень мудрый и ценящий человеческие взаимоотношения.

– Я думаю, это может относиться к любому человеку, – заключила Галина. – Вопрос в форме. Если это будет в виде манипуляций, например, сесть и расплакаться, чтобы другой сжалился и придумал как помочь, то такая мазозистическая стратегия может обернуться тем, что другой займёт садистический полюс и потеряет всё уважение, защищаясь от предложенной роли спасителя. А вот если чувствительность преподнесена в форме, адекватной контексту, и не нарушает ничьих границ, то почти любой человек с удовольствием откликнется на это живое предъявление. И именно оно может дать чувство расслабления и той самой уверенности в себе, к которой многие стремятся, потому что больше не нужно бояться разоблачения и деревенеть, скрывая свою робость. Напряжение уходит и можно получать обоюдное удовольствие от общения. Если человек всё же выбирает скрыть свои чувства, то ему придётся проделывать большую работу по удержанию фасада, за которым буря страстей. А его собеседник будет на уровне ощущений понимать, что что-то не так, и либо ему будет скучно (свою энергию приглушит), либо отнесется с подозрением, поскольку ему не понятен контекст, либо он может испытывать фоновое раздражение, которое часто сопровождает неискренний контакт. Другое дело, когда начинаешь общение честно: «Я с вами чувствую некоторую робость и смущение, но интереса точно больше. Думаю, что мне нужно некоторое время, чтобы разговориться, и станет полегче». Такая обезоруживающая искренность может здорово к себе расположить, и станет не нужно прилагать усилия к тому, чтобы что-то скрывать.

За все пятьдесят лет у меня было три случая, которые я отчётливо помню, когда реально сбылось определённое желание. Во всех этих ситуациях было нечто общее – желания были мощно эмоционально заряжены. То есть я очень-очень, нет, даже страстно желал воплощения мыслей в жизнь.