- -
- 100%
- +
В ходе изложения кровоточащего покаяния, Сусов все больше и больше недоумевал, пытаясь понять к чему все эти нагромождения слов, не имеющих к нему никакого отношения. В его атеистической семье никто не увлекался религией и, тем более, буддизмом, таким далеким и непонятным для населения необъятной страны с патриархальным и утилитарным укладом жизни. Никто, кроме Эллочки Скрябиной, импозантной бабушки, которая почитывала, в своё время, эзотерические книжки Блаватской, Успенского, посещала несколько занятий суфийского мистика Гурджиева и даже осилила один трактат академика Щербатского "Философское учение буддизма". Сначала часто, а потом иногда, из неё уст срывались к месту и к недоумению окружающих, специфические определения и бесполезная информация практического самопознания, но это был формальный набор заумных слов женщины-дилетанта, выуживающей из памяти крупицы сакральных знаний, и желающей блеснуть умом и эрудицией в знакомой компании. Со временем, под тяжким спудом забот и от жестоких ударов судьбы, она многое позабыла, и редко высказывала мудрые мысли из своего интеллектуального багажа. Но Илья ещё застал чопорную старушку в относительно бодром состоянии ума, и частенько выслушал её сбивчивые воспоминания из далекого прошлого. Кое-что в нем осело и, видимо, ожидало своего часа взойти и дать всходы новому мировоззрению на питательном навозе старого мышления…
– А почему так мало и число не круглое?..– иронично спросил Сусов, убаюканный автобиографией мятежного духа и прочищая мизинцем свое ухо.
– У нас иной числовой отсчет, и сейчас не буду вдаваться в подробности. А что касается малого числа за долгие столетия, скажу, – слишком непоколебимо порочная карма у вас на Западе, – одержима чувственными страстями, полаганием на высшую волю и концептуальным мышлением. Особенно, в эпоху технического преобразования. Кроме своего сомнительно обустроенного интеллекта, иного инструментального метода вы не воспринимаете. Очень трудно достучаться до сердцевины ума, сквозь твердую скорлупу учености и профанического самомнения, вдвойне укрепленных образом мнимого Творца и Творения, как такового…
– Значит мы твердолобые?..– сильно обиделся честолюбивый Сусов за весь прогрессивный Запад.
– Как хочешь, так и понимай, а я продолжу с того места, на котором ты оборвал меня. И так, ты у меня последний. И при благом условии, когда ты придёшь сам к осознанию необходимой потребности в Учении и готовности к дальнейшему практикованию ее основы – Четвертичной Истины, только тогда я освобожусь от песчаной оболочки и устремлюсь к новому рождению в человеческом теле…
– И зачем тебе это нужно?– мрачно спросил чиновник, уже постепенно привыкая к внутреннему голосу инородного тела в своём левом глазе.
– Дабы окончательно самому усвоить в созерцательной практике, через четыре ступени дхьяны, неохватную двойственным умом, Дхарму Непревзойденного, и безвозвратно уйти в Нирвану…
– А как ты узнаешь, что ты преуспел со мной?– спросил Сусов, не особенно горя желанием поддаваться духовной пропаганде, и все время неприятно ощущая, как его тело, продолжает что-то сковывать, будто крепким, невидимым объятием.
– Узнаю по настрою твоего рассудочного ума…
– Тяжело тебе будет…– усмехнулся Илья, увлеченный дерзким и желчным препирательством с напористым духом.
– А я не утверждаю, что легко. Ты сам сказал, что мало обратил… Не ведаю, каким ветром занесло меня в твой глаз, но это случилось неспроста…
– А что мне-то делать?– искренне поразился парализованный Сусов, удивляясь тому, что продолжает вести диалог неизвестно с чем.– Неужели трудно оставить меня в покое?
– Не могу, о, тщеславный человек! Пока я, песчинка ветром гонимая, не развею заблуждение твоего омраченного ума,– не отстану от тебя! Это моя единственная возможность вернуться в человеческом обличии в земной круг существования и начать все сначала, чтобы уяснить глубокий смысл Учения Пробужденного и обрести окончательную Нирвану…
– Ты уже говорил это! – отчаянно возмутился чиновник, негодуя от скованности по рукам и ногам неведомой силой.– Боже, если ты есть, помоги мне избавиться от дьявольского наваждения !!!
– Увы, глупец! Кроме твоего невежественного ума, здесь никого нет! Сам Брахма приходил внимать слова Будды, а с ним – сонмище богов! Ведь небожители, пусть и пребывают в сфере наслаждений, тоже страстолюбцы, и они не совершенны в своих словесных проявлениях и деяниях…
И Сусов, будучи деловым человеком, решил сдаться, но для видимости и с одной целью: из минимального проигрыша сделать максимальный выигрыш, точно следуя трактовке китайской стратегемы выжидания – «отступление – лучший прием». Надо было потянуть время, выяснить, что к чему, а потом навязать свою волю докучливому духу.
– Я согласен на твои условия…– покорно пробормотал чиновник. И сразу, тело его расслабилось, а рука потянулась к больному глазу. Почесав слегка веки, он поморгал и не почувствовал прежней рези, разве, что в слезнице чуть щекотало, а в голове стало ясно и чисто, словно ее основательно почистили. Дух-Мельчайшей-Песчинки уже ему не досаждал своими проповедями, видать решил выдержать паузу.
2
К слову сказать, и без его нравоучений, подследственный прекрасно понимал свое горькое положение и особенно причину, приведшую его сюда. И это заставляло его страдать не только по себе.
Угнетенное состояние усугубилось после визита Иннокентия с Ксенией и тревожного звонка Обмылка. Сусов крепко огорчился. Еще бы! Случилось то, что он меньше всего ожидал – его самого ударили по слабому месту. В сложившихся обстоятельствах, он терял главную черту успешного бизнесмена, – хваткий нрав. С каждой минутой отсидки на нарах становился задумчивым, глубоко погруженным в запутанный лабиринт своего ума, где потерянно обозревал свою порочную жизнь, как средневековый поэт Данте – девять кругов ада.
Все его амурные похождения и деловые махинации, открывались с такой ошеломляющей откровенностью и ясностью, что ему, как бы со стороны, увидевшему весь этот отвратительный, кошмарный балаган, стало мучительно стыдно и больно за свои гадкие поступки, если не сказать преступления, принесшие ему баснословные прибыли. В какой-то момент, он реально почувствовал, как от них дурно запахло, как из зловонного деревенского толчка, и его стошнило прямо в тюремную парашу, до которой он едва добежал.
Отторжение его тёмного прошлого происходило всеми фибрами души, из самого нутра человеческой сущности, – стяжающего ума, ранее охваченного меркантильным, собственническим интересом. А теперь он, как будто, пробуждался от этого страшного наваждения и желал по возможности все исправить, искупив вину спасением дочери из хищных лап Обмылка, и в дальнейшем, как сказал один русский классик, "сеять разумное, доброе, вечное".
Кто-то зовёт это совестью, а кто-то – внезапным постижением истинного смысла существования и осознанным нежеланием участвовать в повальной увлеченности беспринципным обогащением и тщеславным властолюбием…
Спустя какое-то время, черная завеса рассеялась и Сусову предстали иные, печальные картины, которые он, казалось, стер последующей фантасмагорией самостного утверждения, да видно, не до конца. Из мрака забвения проявились зыбкие образы людей со сломленными судьбами от ударов его целесообразных действий, прямых и косвенных.
И чем дальше он проматывал свою жизнь назад, словно кинопленку, тем нагляднее виделась его сущность, сотканная из жестоких проделок и афер. Но все же, где-то в глубине мятущейся души, наметился едва заметный просвет. Казалось, в нем проявлялся новый человек, с новым взглядом на действительность этого суетного мира во взаимозависимом существовании таких же вздорных существ, как и он…
На протяжении душевного преображения, Сусов интуитивно ощущал скрытое присутствие Духа-мельчайшей-песчинки, тихо наблюдавшегося за его нравственной трансформацией, как тюремный надзиратель сквозь дверной глазок. Но Илье было все равно…
3
Железная створка двери распахнулась и голос надзирателя, прервав созерцание особо опасного узника, строгим и начальственным голосом оповестил:
– Гражданин Сусов! На выход! К вам пришел адвокат!
Заключенный депутат Лизопяткин вздрогнул и разочарованно застонал, повернувшись заплаканными глазами к стене, исписанной вопиющими протестами в адрес продажных властей, судей и ментов.
А чиновник легко вспорхнул с нар и полетел на встречу с беспринципным стряпчим – пройдохой Наплевако, которому было все равно кого защищать, лишь бы пополнили счет на круглую сумму. Геннадий Сигизмундович находился в приподнятом настроении. От него несло женскими духами и французским коньяком.
В комнате для встреч, возбужденный подзащитный плавно подсел за стол к престижному юристу. Не переставая улыбаться, Илья подпер кулачком небритый подбородок и внимательно уставился на дамского угодника. Тот стал говорить о заметном продвижении дела в пользу Сусова и, что, по счастью, появились ранее не учтенные обстоятельства, снимающие с него вмененную вину.
– Если мы не договоримся с прокурором, то в суде разобьем в пух и прах все их, так называемые, обвинения! Из криминальных кругов мне пришла малява, что ниточки ведут к одному заинтересованному лицу, бывшему братку, а ныне успешному предпринимателю Владимиру Афанасьевичу Едренкину!.. Илья, ты меня слышишь? Что ты сидишь и сияешь, словно масленый блин? Я стараюсь, верчусь, как белка в колесе, а он улыбается!..
– Все хорошо, Геннадий! Не обижайся, но я решил пойти на полное откровение с прокурором!..
– Ты с ума сошел, кретин!– подскочил на стуле ошарашенный Наплевако.– Я много лет практикую, и заметь, с успехом, безнадежные процессы и тяжбы, но такую глупость с твоих уст слышу впервые! Ты не понимаешь, во что ввязываешься! От твоей безрассудной исповеди полетят многие головы важных персон!..
– А мне начхать на них! Я должен освободить свою душу от всего, что напортачил за всю свою паскудную жизнь! Чтобы, уже сейчас, не стыдно было смотреть в глаза дочери…
– Чистеньким хочешь быть, Илья? Наш общий знакомый Петр… э-э-э… будет очень недоволен!..
– Прощай, Геннадий!– ответил с улыбкой Сусов и ушел с конвоиром в камеру. На его сердце было легко и покойно, будто он заново родился, и впереди предстояла, как бы это не звучало банально и выспренно, жизнь честного человека. Соседа по нарам, Лизопяткина, уже не было. Пользуясь депутатской неприкосновенностью, государственного мужа выпустили под залог и по подписку о не выезде, до дальнейшего разбирательства его пустякового дела.
4
В тишине камеры, само собой, возникли воспоминания о детстве, да такие подробные, что Илья даже удивился. В эту ночь Сусов пробудил в себе многое, о чем давно позабыл. Раньше, буднично наслаивая в своей жизни на предыдущий маловажный миг последующие моменты, он скрывал их от себя и в то же время состоял ими одновременно, не сознавая этого в полной мере. Теперь же, эти утаенные крупицы подсознания с калейдоскопической легкостью и яркостью представали перед глазами, а сам он терял себя,– устоявшегося в мировосприятии, то есть, он был этими крупицами и нисколько не противился этому. Полуденный стрекот кузнечика в высокой траве у набережной, смешанный аромат дыма папирос «Казбек» и кислого харчо на кухне бабушки Эллы, прогорклый вкус рыбьего жира, щекотная шершавость приоконных батарей с выпуклым тиснением и многое другое отчетливо проявились сквозь заслоны, сложившегося в привычках, обусловленного ума…
От своего рождения и до первого крика дочери, Илья пролетел в считанные минуты и особенно остро увидел, как любил, и отталкивал от себя существо с двумя тощими косичками. И все потому, что достоверно знал, что Авдотья не его дочь…
После афганских событий, на врачебном обследование, ему сказали, что у него бесплодие, то ли от болезни, которую он перенес в горах, то ли от стресса, повлекшего критические изменение в мутации гена, отвечающего за продолжение рода. С этим страшным диагнозом он жил и страдал, но когда возникли новые обстоятельства в его очередной семье, – известие о беременности обожаемой супруги, он нисколько не возмутился, а наоборот – обрадовался. Да, Илья давно подозревал о связи Ксении с братом. И все же, подумал он, Иннокентий тоже не чужой, а значит Авдотья – родная кровь!.. Иногда, находясь в противоречивых чувствах, в нем проявлялся обманутый собственник и он вел себя по-скотски, издеваясь над женой и отстраняя от себя не родную дочь. Потом ему было стыдно, и он старался загладить свою вину навязчивым вниманием и дорогими подарками…
При всем при том, сейчас ясно было одно: Авдотья в лапах Обмылка, маленькая и беззащитная, и он, глупый Сусов, прокрутивший назад всю свою жизнь, словно кинопленку, и, наконец, узнавший себя досконально, сделает все, чтобы вернуть свою дочь и зажить ответственной жизнью настоящего Человека…
Просветленный умственным переживанием, счастливый арестант проспал остаток ночи безмятежно, а наутро его навестил человек Едренкина, адвокат Рыков-Понарошкин, молодой и подающий надежды юрист. Илья оговорил с ним все детали сделки и дал ему свои номера банковских счетов и пароли. Тот победно ушел с высоким мнением о себе и своих выдающихся возможностях на поприще юриспруденции.
Глава 7. Евангелие от Еремы
1
Обеспокоенный Едренкин заперся в своей квартире на семь запоров, остерегаясь киллеров, которых напустил на него закоренелый враг Сусик, а может быть и другие злопыхатели. После операции, он возлежал на боку, как римский патриций, на кожаном диване и лихорадочно размышлял о прошлом, и мысли его скакали невпопад. Кто их разберет, думал он, обездоленных им в разборках и рэкетах, и откуда ждать следующий удар? Да, он крутой мужик,– играл по собственным правилам, оставив за бортом многих друзей,– выплыл, устоял и достиг всего, о чем и мечтать не мог в сопливом детстве. Как говорится, бизнес есть бизнес, ничего личного.
А вдруг Сусик не причем? Вдруг, это криминальный передел территории с новыми братками? Или еще того хуже,– сам Паук,– Петр Алексеевич Украинец, банкир и нефтяной магнат, методично обрывает и зачищает концы, связывавшие его с темным прошлым? Вот и настало время играть по чужим правилам, более голодных и дерзких, и несметно богатых, чем он.
Этот беспредел страшно раздражал Едренкина. Не привык он, когда кто-то был выше его понимания и расположения. На кону было поставлено все, а это грозило смертельной опасностью не только для него, но и для жизни всей семьи. В этом пиковом раскладе, никто ему не в состоянии помочь, и впредь надо полагаться только на свои силы, потому, что всякий хмырь заботится о своих интересах. А святой отец Иоанн? Он скорее озабочен судьбой церкви, чем душами таких, как он, Едренкин. Наверняка, старый священник считает его плевелом. Ведь говорится же в Писании, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому в рай…
При всем рвении к маниакальному обогащению, у Обмылка была маленькая, деликатная тайна. В далеком детстве, семикласснику Вовану досталась в наследство от деда Федора древняя книга на незнакомом языке.
– Храни энту библию!– сказал ему дед.– Может, доведется тебе перевесть ее, и выведать мудреную правду!..
– А откуда она у тебя, дед?– спросил юнец безусый.
– Оттуда!– многозначительно отбрил внука старик, отсидевший на полную катушку за то, что в Гражданскую войну сражался в армии Махно. Дед умер, про книгу Вован забыл,– оставил на чердаке, в расписном сундуке, среди старого хлама. Потом уже, спустя десять лет, после первых своих успехов в рэкете, он приехал в деревню (тогда Кондрахина гать была проезжей), на темно-синем «жигуленке» и устроил шумную попойку. Пили всем миром за столичного «бизнесмена», хвалили его за сметливый ум, и вспоминали, каким он был пронырливым мальчуганом. Дед Силантий пророчествовал в застолье:
– Уже тогда я приметил,– этот босоногий бесенок далеко пойдет!..
Все смущенно одернули бывшего власовца и зашикали на него, как на какого-то безродного щенка, а он, пострадавший за высказанную правду, послал односельчан куда подальше и пошел допивать с другом Кузьмой самогон бабы Нюры. Загулявший Едренкин не помнил, как оказался на чердаке в объятиях пышнотелой Катьки Буйновой. В разгар страстного тисканья, старый сундук проломился. В зад Вована что-то впилось, и он вытащил позабытую старинную книгу в кожаном переплете, истрепанную временем и насекомыми. В памяти возникли слова покойного деда, и Едренкин тогда подумал сдуру, а не дух ли покойного выкинул этот фокус? И он усмехнулся и сказал:
– Ну, дед! От тебя и после смерти не скроешься!..
– Ты о чем это?– спросила Катька, настойчиво добиваясь его ответной ласки.
– Да, так… ни о чем…– ответил Вован и утонул в жарких объятиях неутолимой женщины.
А на утро удачливый «бизнесмен» увез в Москву таинственную рукопись и, заодно, красавицу Катерину, обласкавшую его своей великой любовью.
В столице он нашел специалиста по древним инкунабулам и манускриптам. И тот определил, что редкая книга отпечатана еще во второй половине XIV века в средневековой Германии.
– … И возможно, судя по шрифту, чуть ли не в типографии самого Гуттенберга , в период его сотрудничества с ростовщиком Фустом в Майнце!– гадал специалист, но тут же поправил себя: – Хотя, велика вероятность, что это его ученик Ульрих Целль. У Гутенберга такого шрифта не было. Или Андраш Хесс? Впрочем, это не важно. Главное, такой книги ни в одном каталоге не значится, и поэтому она уникальна…
– Дорогая вещь?– гордо осведомился Вован.
– Необыкновенно!– предположил профессор-библиограф с мировым именем.
– А что за язык? Ни черта не понять!
Специалист неопределенно пожал плечами, заново водрузил на нос очки и, всмотревшись в потертые знаки, заявил:
– По все видимости,– древнесемитский, то есть, арамейский… Литеры сделаны вручную, весьма искусно, посему она выглядит, как рукописная…
– А можно ее перевести на наш… русский?– осторожно спросил обладатель бесценного раритета.
– Конечно можно!– охотно подтвердил профессор.– Есть у меня один знакомый, одержимый лингвист, еврей по матери. Он мечтает уехать в земли обетованные…
– Куда-куда?– переспросил Едренкин.
– Туда…– невнятно кивнув влево, произнес тихо специалист.– У нас, то бишь, и у них, одна земля обетованная – Израиль…
– А-а-а, ну это, пожалуйста! Поможем, чем можем, только сперва пусть переведет, а там – скатертью дорога!
– Это будет стоить… гм-м-м…энное количество «зеленых»! Он собирает их на дорогу…
– Договоримся!– хитро улыбнулся Едренкин и подмигнул, мол, свои люди – сочтемся. Профессор потер ручки и в последний раз трепетно прикоснулся к частной собственности уникального произведения…
2
Через месяц кропотливой работы, литературный перевод инкунабулы лежал в офисе «Экзотика», на столе новорусского «бизнесмена». Напротив кресла сидел щупленький переводчик Давид Травкин, симпатичный молодой человек, не имеющий ни чего общего с еврейским обликом,– курносый, веснушчатый и рыжий, как цирковой клоун. Он сидел тихо, с любопытством осматривая рабочий кабинет рэкетира и предпринимателя.
– Значит, Травкин?– спросил его Вован.
– Ой, вы меня спрашиваете?– спохватился знаток арамейского.
– А кого еще, не себя же!
– Да, я – Травкин Давид Игоревич! Единственный внук профессора Соломона Моисеевича Гибельмана! Его уже нет здесь…
– Помер, что ли?
– Да, не-е-т, что вы, бог с вами! Он живой, и преподает химию в Израиле!
И Травкин сиротливо вздохнул. Едренкин, по-хозяйски, откинулся в кресле:
– Значит, ты тоже хочешь туда?
– Как вам сказать…– замялся рыжеволосый юноша, но, тут же, встрепенулся и шепотом добавил:-… хотелось бы!
– Понятно!– барским тоном сказал Вован и цокнул языком,– в его зубах застрял кусочек омара, после сытного обеда в ресторане.
– За качество перевода отвечаешь головой?– угрюмо произнес он, ковыряясь палочкой в зубах.
– На все двести процентов!– быстро среагировал еврейский отпрыск, не сводя глаз с гонорара в руках заказчика. Едренкин потряс пухлым конвертом и бросил его на стол.
– А то, смотри у меня! Если, что не так,– и в Израиле достану и в цемент укатаю!..
Щуплый Травкин вжался в пуфик. Дрожащими пальцами он взял вознаграждение и положил в потертый кейс.
– Что вы! Я честно перевел слово в слово! От себя нисколечко не добавил…– искренне заверил Вована переводчик. Конечно, он слукавил и, на самом деле, приукрасил бедный язык читабельными оборотами, а местами и вовсе обогатил своими мыслями, но в строго изложенном контексте.
– Ладно!– успокоил его Едренкин.– Пошутил я! Лети в свою землю обетованную!
Будущий эмигрант с благодарной улыбкой попятился на выход:
– Вы, если, что не понятно… того… Я всегда к вашим услугам! То есть, пока… к вашим услугам через… вы знаете кого! Прощайте!..
Когда юноша угодливо ретировался, Вован уложил в сейф громоздкий пакет с оригиналом, открыл толстую папку с надписью «Дело №» и на титульном листе прочитал:
– «Евангелие от Иеремии, списанное монахом Антонием Иерусалимского монастыря с древнего манускрипта, поведанного апостолом Иеремией бен Езером, плотником из Назарета».
Перевернув страницу, Едренкин погрузился в текст:
«1. В пятый день месяца бет-Адар, сидя в корчме за кувшином вина, я услышал из уст купца Мордухая, колена иудиного, благоприятного мужа из Эммауса, что близ Галилейского моря, проповедует некий Иешуа, сын Иосифа-плотника. «А не тот ли это сын плотника Иосифа, у которого я был учеником!»– подумалось мне. И я собрал свои инструменты и пожитки в нехитрый скарб, купил еще не старого осла и тронулся в путь, влекомый интересом к пророку и возможностью подзаработать в тех краях плотницким ремеслом…»
Прочитав до последней страницы это необычное повествование, не вошедшее в канон Евангелия, Вован призадумался и положил его в бронированное хранилище. Иногда, в грустные минуты, он перечитывал знакомый уже текст и поглаживал старинные страницы, получая удовольствие от прикосновения к ветхой рукописи…
3
Вот и теперь, по прошествии тридцати трех лет, отлеживаясь на боку, он надумал вновь освежить в памяти захватывающее содержание исповеди Еремы, но тут заиграла мелодия «Ах, Одесса…». Это звонил адвокат Рыков-Понарошкин и сообщил радостную новость про то, как он с великим трудом убедил Сусова принять унизительный ультиматум и пойти на проигрышную для него сделку. Преувеличив свое усердие в этом пустяковом деле, молодой юрист набивал себе цену перед работодателем и ублажал свое профессиональное честолюбие.
– Молодец, герой! Жду тебя с нетерпением! Отбой!– сказал повеселевший Едренкин, с трудом приподнялся с дивана и достал из бара бутылку «Джонни Уокера». Не успел он проглотить стаканчик, как заиграла еще «Ах, Одесса…».
– Босс!!!– раздался всполошенный голос Рихарда Радонежского.– Офис взорвали!!! Есть жертвы! Но самое главное, наука опять потеряла дронта!!! Все яйца – в крутую!!! Какой кошмар!!! Просвещенный мир нам не простит этой катастрофы!!!..
– Помолчи, ученый!!!– одернул его Обмылок.– И засунь эти вареные яйца, сам знаешь куда!!! Хватай все документы из сейфа и бегом ко мне, доцент гребаный!… Отбой!
Разгневанный Вован щвырнул мобильник на ковер. Вбежал заспанный Косой с пистолетом.
– Успокойся, телохранитель!– остудил его Едренкин.– Поздно махать пушкой! Иди, досматривай свои сны!..
Тот сладко зевнул и пошел в свою комнату. Вован успокоился, почесал небритый подбородок и сказал сам себе:
– Паук в своем репертуаре! Вот и до меня добрался! Не зря в КГБ служил верой и правдой… Пора смываться за бугор!
Погасив свет, он на ощупь дошел до кабинета и продолжил, стоя, опустошать початую бутылку виски. После второй, Вован в хмельном угаре, вытащил из сейфа неизвестный миру апокриф с переводом и сжег их в камине дотла.
– Так, не доставайтесь же никому!– причитал он, размазывая слезы по щекам. Управившись с единственной книгой, прочитанной им от корки до корки за весь срок своего существования, предприниматель открыл третью бутылку, но не успел начать,– в его окосевших глазах запрыгали зеленые лягушки. Свет уличных фонарей высвечивал паркетный пол, по которому беспорядочно сигали пучеглазые рептилии.
– Кву-а, кву-а, душегуб!– кричали они наперебой.– Кву-а, кву-а, Вован! Мы пришли за тобой из царства мертвых! Ты ответишь на Страшном суде за наши убиенные души! Отец Иоанн предаст тебя вечной анафеме!..
А в стельку пьяный Едренкин, превозмогая боль в ягодице, остервенело топтал тапочками призрачных лягушек, приговаривая:– «Вот, вам твари водноземные!!!», но их становилось все больше и больше, пока они не заполнили всю ква-квартиру. Напрочь обессиленный бизнесмен взвыл и рухнул на пол, моментально забывшись мертвецким сном.