- -
- 100%
- +
— Почему он Молчаливый? — спросила Забава, перешагивая через узловатый корень.
— Потому что птицы здесь не поют, — ответил Яромир. — Так Бабушка говорила. Только если лес сам захочет заговорить.
— А он хочет?
Яромир не ответил. Он прислушивался. Вокруг действительно стояла тишина — не мёртвая, а какая-то внимательная, будто каждое дерево, каждый куст, каждый муравей под ногами замерли и смотрели на путников.
Тропа петляла, то ныряя в овраги, то взбираясь на холмы. Иногда казалось, что она ведёт их по кругу — вон тот замшелый валун с тремя трещинами они уже проходили. Или не проходили?
— Яромир, — тихо позвала Забава. — А если мы заблудимся?
— Не заблудимся, — ответил он увереннее, чем чувствовал. — Бабушка сказала: идите по тропе и никуда не сворачивайте. Лес сам выведет, если захочет.
— А если не захочет?
Вместо ответа Яромир вдруг остановился и вскинул руку.
Впереди, прямо посреди тропы, стояла прялка.
Старая, деревянная, с потрескавшимся колесом и выцветшей резьбой. Но веретено на ней было новое, острое, блестящее — будто только что из-под ножа. И оно вращалось. Само по себе. Медленно, с тихим жужжанием.
Из-за прялки не было видно, кто сидит. Но пряжа тянулась — тонкая, серебристая, светящаяся, как паутина на рассвете. Она уходила вверх, в кроны деревьев, и терялась где-то в вышине.
— Здравствуй, хозяюшка, — сказал Яромир, вспомнив наставления Бабушки. — Позволишь пройти?
Прялка остановилась. Жужжание смолкло.
Из-за неё поднялась женщина.
Высокая, стройная, в длинной белой рубахе, расшитой красными птицами. Волосы — светлые, почти седые, хотя лицо было молодым. Глаза — цвета неба перед грозой, тёмно-синие, глубокие. В руках она держала веретено с намотанной серебряной нитью.
— Знаешь, кого звать хозяюшкой, — сказала она негромко, но голос её звучал сразу отовсюду, будто шелест листвы. — Уже хорошо. Многие нынче забыли.
— Ты Полудница? — выпалила Забава и тут же прикусила язык.
Женщина улыбнулась — и улыбка эта была как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи.
— Полудница, — подтвердила она. — Но не та, что детей в поле пугает. Я — Пряха. Нить судьбы пряду. Вашей судьбы в том числе.
Яромир похолодел. Бабушка рассказывала о Пряхах — тех, что сидят у истоков рек и плетут нити человеческих жизней. Встретить такую в лесу — к большим переменам.
— Что ты хочешь от нас? — спросил он.
— Не я от вас, — ответила Пряха. — А вы от меня. Вернее, от неё.
— Она указала веретеном на Забаву.
Девочка попятилась, но Пряха покачала головой:
— Не бойся, малая. Я только покажу.
Она протянула руку и коснулась лба Забавы прохладными пальцами. И Забава вдруг увидела.
Она увидела огромный дуб — тот самый, что рос на околице Ладово. Но он был другим: не старым и морщинистым, а молодым, полным сил, с зелёной кроной, уходящей в самое небо. На ветвях его сидели семь птиц — разных, не похожих друг на друга. Одна — сокол, гордая и быстрая. Другая — сова, мудрая и молчаливая. Третья — ласточка, лёгкая и весёлая. Четвёртая — ворон, старый и печальный. Пятая — лебедь, белая и чистая. Шестая — журавль, высокий и зоркий. А седьмая...
Седьмая птица была невидима. Забава чувствовала её присутствие, слышала шелест крыльев, но не могла разглядеть. Только тень — прозрачную, дрожащую, как воздух над горячей печью.
— Где седьмая? — прошептала Забава. — Я не вижу её.
— Никто не видит, — ответила Пряха. — Потому что она забыта. Её имя стёрли из памяти Рода. Её ветвь отсекли от Древа. Но пока вы не найдёте её, Семистрел не запоёт. И Серость придёт.
Видение погасло. Забава покачнулась, и Яромир подхватил её под локоть.
— Кто стёр её имя? — спросил он жёстко. — Кто отсек ветвь?
Пряха отвела взгляд. Серебряная нить в её руках дрогнула.
— Тот, кто боится, что Род станет сильным, — сказала она тихо. — Тот, кто кормится раздорами и забвением. У него много имён, но вы зовите его Тусклый. Он не человек, не дух, не зверь. Он — как плесень на хлебе, как ржа на железе. Он питается тем, что вы забываете друг друга.
— Как с ним бороться? — спросил Яромир.
— Памятью, — просто ответила Пряха. — Любовью. И песней. А теперь идите. Ягиня ждёт.
Она отступила в сторону, и прялка её растаяла в воздухе, будто и не было. Только серебряная нить ещё мгновение светилась на тропе, указывая путь.
Яромир и Забава пошли дальше. За спиной у них снова зажужжало веретено, но теперь звук этот был не тревожным, а убаюкивающим, как колыбельная.
В тот же час, в трёх днях пути от Ладово, в городе Стольном, пробудился Златомир.
Он проснулся с тяжёлой головой и горьким привкусом во рту. Вчера был пир у воеводы — отмечали заключение торгового договора с заморскими гостями. Златомир, как младший писарь, сидел в дальнем конце стола и записывал условия, но вина всё равно выпил лишнего.
Он сел на лавке, потёр виски. Свет в оконце был серым, нездоровым, хотя солнце уже должно было подняться. Златомир подошёл к окну, отдёрнул занавеску и замер.
Улицы Стольного тонули в тумане.
Но не в обычном осеннем тумане, что пахнет сыростью и прелой листвой. Этот туман был бесцветным. Он не был белым или серым — он был никаким. Словно кто-то выпил из мира все краски и оставил только блёклую, унылую муть.
Люди шли по улицам, опустив головы. Не разговаривали. Не здоровались. Даже собаки не лаяли.
— Что за наваждение? — пробормотал Златомир.
Он плеснул в лицо водой из кувшина, накинул кафтан и вышел на крыльцо. Туман коснулся его лица — холодный, липкий, и Златомиру вдруг стало всё равно. На работу. На воеводу. На родную деревню, от которой он так старательно открещивался. Зачем куда-то идти? Зачем что-то делать? Можно просто стоять и смотреть в пустоту.
Он уже почти поддался этому чувству, когда в кармане кафтана что-то обожгло его бок.
Златомир сунул руку в карман и вытащил гвоздь.
Старый, ржавый, кривой гвоздь, который отец когда-то вбил в косяк его детской колыбели — «от сглаза». Златомир носил его с собой как память, хотя сам себе в этом не признавался. Сейчас гвоздь был горячим, почти раскалённым, хотя в тумане царил промозглый холод.
И он светился. Тускло, едва заметно, но светился — тёплым, ржаным светом.
Златомир сжал гвоздь в кулаке, и туман вокруг него расступился на шаг. В голове прояснилось.
— Что за чертовщина? — выдохнул он.
В этот момент к крыльцу подбежал мальчишка-посыльный. Он был бледен, запыхан, и в глазах его плескался страх.
— Господин писарь! Вам письмо! Из деревни! Сказали — срочно!
Златомир взял свёрнутый лист. Бумага была грубой, деревенской выделки, и от неё пахло дымом. Не пожаром — печным, домашним дымом, в котором смешались запахи берёзовых дров, сушёных трав и ржаного хлеба.
Он развернул письмо.
Почерк был бабушкин — неровный, старческий, но твёрдый.
«Златомир, внучек. Дед Ведагор ушёл за Кромку. Род в опасности. Семистрел зовёт. Бросай всё и приезжай. Немедля. Если не приедешь — забудешь, кто ты. Бабушка Мирослава».
Златомир перечитал письмо дважды. Потом посмотрел на гвоздь в своей руке — он всё ещё был тёплым. Потом на туман, который снова начал подбираться ближе.
— «Забудешь, кто ты», — повторил он вслух.
И вдруг с ужасом понял, что уже начал забывать. Он не мог вспомнить лицо матери. Только смутный силуэт, склонённый над прялкой. Не мог вспомнить, как пахнет в бабушкиной избе. Только этот дым от письма — но и он уже выветривался.
Златомир скомкал письмо, сунул за пазуху и крикнул мальчишке:
— Седлай коня! Живо!
Мальчишка убежал. Златомир вернулся в дом, сгрёб в дорожный мешок смену белья, краюху хлеба и чернильницу с перьями — по привычке. Уже на пороге остановился, оглядел своё городское жилище: чистое, сытое, спокойное. И вдруг понял, что никогда не любил его. Оно было удобным, но не родным.
Он вышел на крыльцо. Туман расступился перед ним на два шага — гвоздь в кармане снова потеплел.
— Домой, — сказал Златомир вслух, пробуя слово на вкус. — Еду домой.
А в это время Яромир и Забава вышли на поляну.
Посреди поляны, у Калинова ручья, стояла избушка. Не на курьих ножках — на толстых дубовых пнях, обросших мхом и опятами. Крыша была крыта не соломой, а камышом, и на коньке сидела сорока — чёрно-белая, вертлявая, с любопытным глазом-бусиной.
Из трубы вился дымок. Пахло травами и чем-то сладким — не то мёдом, не то яблоками.
Дверь отворилась сама собой.
— Ну, здравствуйте, Ладимировы внуки, — раздался голос. — Долго же вы шли. Я уж думала, не дойдёте.
На пороге стояла Матушка Ягиня.
Она была не старая и не молодая — такого возраста, когда время перестаёт иметь значение. Волосы, седые и густые, заплетены в тугую косу, перевитую красной лентой. Глаза — зелёные, с золотыми искрами, как у кошки. Одета в простую понёву и вышитую рубаху, на плечах — тёплый платок с кистями. В руках держала ступку — но не с пестом, а с пучком каких-то трав.
— Проходите, — сказала она, отступая вглубь избы. — Разговор будет долгий. А ты, — она глянула на Забаву, — не бойся. Я не кусаюсь. По крайней мере, по вторникам.
Забава несмело улыбнулась и первой шагнула через порог.
Яромир, поколебавшись мгновение, последовал за ней.
Дверь за ними закрылась — сама собой, мягко, но плотно.
Сорока на крыше стрекотнула и улетела в лес.
Глава 5. Искра и пепел
В которой Ягиня рассказывает о забытой ветви, а Златомир узнаёт, что туман умеет говорить
Внутри изба Ягини оказалась больше, чем снаружи.
Яромир, переступив порог, первым делом заметил это — и замер, пытаясь осмыслить. Снаружи избушка была небольшой, приземистой, в два оконца. А внутри потолок терялся в полумраке, стены уходили куда-то в стороны, и повсюду, куда ни глянь, высились стеллажи. Деревянные, тёмные от времени, уставленные горшками, туесками, пучками сушёных трав, глиняными фигурками, связками перьев и ещё сотнями предметов, названий которых Яромир даже не знал.
Пахло здесь всем сразу: мятой и полынью, медовым воском и берёзовым дёгтем, свежим хлебом и старой пылью. Но запахи не спорили друг с другом, а сплетались в единое, тёплое, живое облако.
— Глазам не верю, — прошептала Забава, озираясь.
— И правильно делаешь, — усмехнулась Ягиня, проходя вглубь избы. — Глаза часто обманывают. Сердце — реже. Садитесь, в ногах правды нет.
Она указала на широкую лавку у печи. Печь здесь была огромной, сложенной из дикого камня, с лежанкой, на которой могло бы уместиться полдеревни. В устье весело плясал огонь, хотя дров видно не было — пламя словно питалось самим воздухом.
Яромир и Забава сели. Ягиня опустилась напротив, в тяжёлое дубовое кресло с высокой спинкой, на которой были вырезаны незнакомые знаки — спирали, птицы, звёзды.
— Ну, — сказала она, складывая руки на коленях, — рассказывайте. Что видели, что слышали, что нашли.
Яромир начал первым. Рассказал о смерти Деда, о своём сне с семью силуэтами и угасающим огнём. О том, как Дед сказал: «Семистрел должен запеть». О том, что Бабушка открыла Сундук Древа, но не до конца.
Забава продолжила. О пепле в печи и выжженной стреле. О бересте с загадкой. О сверчке, который поёт человеческим голосом. О встрече с Пряхой-Полудницей и о седьмой птице, которую невозможно увидеть.
Ягиня слушала молча, не перебивая. Только глаза её, зелёные с золотыми искрами, становились всё темнее и глубже. Когда Забава закончила, в избе надолго повисла тишина. Только огонь в печи потрескивал да сверчок — теперь уже настоящий, крошечный — затянул свою вечернюю песню.
— Семистрел, — произнесла наконец Ягиня. — Давно я не слышала этого слова. Очень давно. Ещё с тех пор, как ваш Первопредок Ладимир пришёл ко мне за советом.
— Ты знала Ладимира? — ахнула Забава.
— Знала, — Ягиня усмехнулась, но в усмешке этой была не гордость, а печаль. — Я многих знала, девочка. Я старше этого леса. Старше реки, что течёт за порогом. Я помню времена, когда Кромка между мирами была тоньше паутины, а люди и духи говорили на одном языке.
Она встала, подошла к одному из стеллажей и сняла с полки небольшой глиняный горшочек. Открыла крышку, зачерпнула щепоть какого-то порошка и бросила в печь. Пламя взметнулось, зашипело, и в воздухе поплыли образы.
Яромир и Забава увидели молодого мужчину с открытым, смелым лицом. Он стоял на коленях перед Ягиней — но не той, что сидела сейчас в кресле, а той, что была моложе, с чёрными как смоль волосами и венцом из рябины на голове.
— Ладимир, — прошептала Ягиня. — Он пришёл просить защиты для своего Рода. В те времена люди часто враждовали, и слабые роды исчезали, как утренний туман. Ладимир хотел, чтобы его дети, внуки и правнуки жили в ладу. Чтобы помнили друг друга. Чтобы держались вместе.
В печи возник другой образ: Ягиня протягивает Ладимиру нечто светящееся — семь лучей, исходящих из одной точки.
— Я дала ему Семистрел, — продолжала Ягиня. — Не как вещь, а как благословение. Семь ветвей его Рода должны были нести семь добродетелей: Память, Силу, Мудрость, Веру, Любовь, Честь и Радость. Пока все семь живы и связаны друг с другом — Род защищён. Но...
Она замолчала. Пламя в печи потускнело, образы растаяли.
— Но? — не выдержал Яромир.
— Но появился тот, кого Пряха назвала Тусклым, — голос Ягини стал жёстким. — Он не человек и не дух. Он — голод. Голод забвения. Он питается тем, что люди забывают свои корни, ссорятся, расходятся. Чем слабее связь между родичами, тем он сильнее. И однажды ему удалось то, чего я боялась больше всего.
— Он отсек седьмую ветвь, — догадалась Забава.
— Да, — кивнула Ягиня. — Не просто убил — стёр. Сделал так, что о ней забыли все. Даже я... даже я не сразу вспомнила. Тусклый умеет прятаться в щелях памяти, в недомолвках, в старых обидах. Он как ржавчина — разъедает изнутри, незаметно.
— Кто была седьмая ветвь? — спросил Яромир. — Что с ней стало?
Ягиня долго смотрела в огонь. Потом перевела взгляд на тёмный угол избы, куда не доставал свет от печи.
— Искра, — позвала она негромко. — Выйди. Хватит прятаться.
Из темноты, откуда-то из-за стеллажей с горшками, вышла девушка.
Яромир и Забава замерли.
Она была примерно их ровесницей — может, чуть старше Яромира. Высокая, тонкая, с волосами цвета осенней листвы — рыжевато-золотыми, собранными в свободную косу. Глаза — серые, но с таким глубоким внутренним светом, будто за ними горела свеча. Одета она была просто: в вышитую рубаху и тёмную понёву, на шее — обережный шнурок с камешком, светящимся тусклым, тёплым светом.
Но главное было не в этом. Главное было в том, что она мерцала. Не сильно, едва заметно, как отражение луны в воде. Словно она была здесь и не здесь одновременно.
— Это Искра, — сказала Ягиня. — Последняя из седьмой ветви. Вернее, единственная.
— Почему она... такая? — прошептала Забава.
— Потому что она наполовину там, — ответила Ягиня. — За Кромкой. Когда Тусклый стирал память о её Роде, он почти добился своего. Но её мать успела отдать девочку мне. Я спрятала её здесь, в избушке, на границе миров. Здесь время течёт иначе, и Тусклый не может её найти. Но и она не может полностью вернуться в Явь.
Искра подошла ближе. Движения её были лёгкими, почти невесомыми, будто она шла не по полу, а по воздуху. Она остановилась перед Яромиром и Забавой и посмотрела на них — долгим, изучающим взглядом.
— Вы из Рода Ладимирова, — сказала она. Голос у неё был тихий, но чистый, как звон ручья по камням. — Я чувствую. В вас течёт та же кровь, что и во мне.
— Ты наша... сестра? — спросил Яромир.
— Дальняя, — Искра слабо улыбнулась. — Очень дальняя. Но кровь помнит. Я слышала, как пел Семистрел. Вернее, как он пытался петь. У него не хватало голоса. Моего голоса.
— Поэтому ты должна пойти с нами, — поняла Забава. — Чтобы Семистрел снова запел!
Искра перевела взгляд на Ягиню. Та кивнула.
— Пора, — сказала Ягиня. — Я держала тебя здесь, пока могла. Но сейчас Семистрел проснулся, и Тусклый тоже проснулся. Если не собрать все семь ветвей сейчас, он уничтожит не только Род Ладимиров. Он высосет краски из всего края. Вы уже видели Серость?
— Видели, — хором ответили Яромир и Забава.
— Это только начало. Он становится сильнее с каждым днём. С каждой ссорой в семье, с каждым забытым именем, с каждой непрощённой обидой.
Ягиня встала, подошла к печи и вытащила из золы уголь. Простой, чёрный, ещё тёплый. Она подула на него, и уголь вдруг засветился — не красным, а чистым белым светом.
— Вот, — она протянула уголёк Искре. — Это частица того первого огня, что горел в очаге Ладимира. Он поможет тебе удержаться в Яви. Но ненадолго. У вас есть время до первого снега. Если до тех пор Семистрел не запоёт всеми семью голосами, Искра угаснет окончательно. И Тусклый победит.
Искра взяла уголёк. Он засветился ярче, и мерцание вокруг девушки стало меньше — теперь она выглядела почти как обычный человек. Только в глазах остался тот внутренний свет.
— Я готова, — сказала она. — Я так долго ждала. Слушала, как вы живёте, ссоритесь, миритесь, рождаетесь и умираете. Я хочу увидеть Род своими глазами. Хочу услышать, как поёт Семистрел.
Ягиня повернулась к Яромиру и Забаве.
— Путь обратно будет нелёгким. Тусклый почует Искру, как только она покинет избушку. Он будет пытаться остановить вас. Ссорить. Путать. Пугать. Ваше главное оружие — держаться вместе. И ещё...
Она сняла с полки небольшой клубок — не серый и не белый, а словно сотканный из лунного света.
— Это Путеводная Нить. Она приведёт вас к тем, кто ещё не пришёл. К Златомиру, который уже в пути. И к... — она замялась. — К тем, о ком вы пока не знаете. Доверьтесь нити. И доверьтесь друг другу.
Яромир взял клубок. Он был тёплым и чуть пульсировал в ладони, как живой.
— Спасибо, Матушка, — сказал он, кланяясь.
— Потом благодарить будешь, — отмахнулась Ягиня. — Когда справитесь. А теперь ступайте. Время не ждёт.
Искра первой шагнула к двери. На пороге она обернулась и посмотрела на Ягиню.
— Я вернусь, — сказала она. — Обещаю.
— Знаю, — тихо ответила Ягиня. — Я всегда знала.
Дверь отворилась, впуская серый осенний свет. Искра, Яромир и Забава вышли на поляну. Клубок в руке Яромира дрогнул и покатился по тропе, разматывая светящуюся нить.
В то же самое время, на тракте, ведущем из Стольного, Златомир гнал коня сквозь туман.
Туман был повсюду. Бесцветный, вязкий, он облеплял лицо, забирался под одежду, холодил не тело — душу. Конь всхрапывал, мотал головой, но шёл вперёд, повинуясь твёрдой руке.
Гвоздь в кармане Златомира то нагревался, то остывал, словно боролся с чем-то невидимым. Златомир сжимал его в кулаке и повторял про себя имена. Имя матери — Милана. Имя отца — Братислав. Имя бабушки — Мирослава. Имя деревни — Ладово. Он боялся, что забудет. Что туман выпьет эти имена, как выпил краски из городских улиц.
— Ладово, — шептал он. — Ладово. Ладово.
И вдруг туман впереди расступился.
Не весь — только узкий проход, словно кто-то раздвинул занавес. И в этом проходе, посреди тракта, стояла женщина.
Златомир натянул поводья. Конь заржал и встал на дыбы, но женщина не шелохнулась. Она была высокой, в тёмном плаще с капюшоном, и лица её было не разглядеть. Только руки — белые, тонкие, с длинными пальцами — были видны. В одной руке она держала фонарь.
Фонарь горел, но не огнём. Внутри него трепетал маленький, живой светлячок, излучавший тёплое, золотистое сияние.
— Кто ты? — хрипло спросил Златомир. — Что тебе нужно?
Женщина подняла голову. Капюшон упал, и Златомир увидел лицо.
Оно было знакомым. Очень знакомым. Он где-то видел эти глаза — тёмные, глубокие, как омут. Этот изгиб губ. Эту родинку на левой скуле.
— Ты не помнишь меня, — сказала женщина. Голос её звучал глухо, словно доносился издалека. — Туман уже начал свою работу. Но ты держишься. Молодец.
— Я тебя знаю, — медленно произнёс Златомир. — Я точно тебя знаю. Но не могу вспомнить откуда.
— Вспомнишь, — сказала она. — Когда доберёшься до дома. А пока — возьми.
Она протянула ему фонарь. Златомир, поколебавшись, взял. Светлячок внутри вспыхнул ярче, и туман вокруг отступил на несколько шагов.
— Это Светляк Памяти, — объяснила женщина. — Он будет гореть, пока ты помнишь, кто ты и откуда. Береги его. И поспеши. Твои братья и сёстры уже в пути.
— Кто ты? — повторил Златомир. — Скажи хотя бы имя!
Женщина улыбнулась — грустно и тепло.
— Узнаешь, — повторила она. — У Древа Рода. Там, где горят семь огней.
Она отступила в туман и исчезла, будто её и не было. Только фонарь остался в руке Златомира, и светлячок внутри него бился, как крошечное сердце.
Златомир пристроил фонарь на луку седла, тронул поводья и поехал дальше. Теперь туман расступался перед ним, словно боялся света.
А в голове его крутилось одно-единственное слово, которое он никак не мог ухватить. Имя. Женское имя. Оно вертелось на языке, ускользало, пряталось в тумане.
— Любава, — вдруг сказал он вслух, сам не понимая почему. — Любава...
Светлячок в фонаре радостно вспыхнул.
И Златомир понял: он на правильном пути.
Глава 6. Семь голосов
В которой Семистрел почти поёт, но одной песни не хватает, а Тусклый наносит первый удар.
К вечеру третьего дня после ухода Яромира и Забавы в Ладово собрались все, кроме Златомира.
Изба Бабушки Мирославы гудела, как улей. Такого сбора Род не помнил с давних времён — с последней свадьбы, которую играли ещё при жизни Деда Ведагора. Люди сидели на лавках, на полатях, даже на полу у печи, и воздух дрожал от напряжения.
Тверд стоял у двери, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел в пол. Рядом с ним жались Голуба и Мирята. Жена кузнеца то и дело бросала тревожные взгляды на мужа — она никогда не видела его таким растерянным.
Богдан сидел за столом и крутил в руках венец Яромилы. Жемчуг на очелье мерцал, и в этом мерцании чудился какой-то ритм — будто венец дышал. Любава сидела напротив, прямая как струна, и молчала. Некрас, её сын, устроился в углу и рисовал что-то углём на бересте — никто не обращал на него внимания, а зря.
Светлана с Весняной заняли место у печи. Лесная затворница чувствовала себя неуютно среди людей, но держалась — ради дочери, ради памяти отца, ради того странного зова, что привёл её сюда.
Бабушка Мирослава сидела в красном углу, и Сундук Древа стоял перед ней на столе. Замок в виде птичьей лапы был закрыт, но лапа время от времени подрагивала, словно птица во сне перебирала коготками.
— Ждём, — сказала Бабушка в который раз. — Яромир и Забава должны вернуться сегодня. Я чую.
— И кого они приведут? — спросил Тверд хмуро. — Что за седьмая ветвь, о которой все забыли?
— Увидишь, — ответила Бабушка. — И вспомнишь. Мы все вспомним.
В этот момент Некрас поднял голову от своей бересты и сказал негромко:
— Они идут. И с ними кто-то... светлый.
Все повернулись к мальчику. Любава побледнела.
— Откуда ты знаешь? — резко спросила она.
Некрас пожал плечами.
— Вижу. Как рисунок на воде. Она... не совсем здесь. Но и не там. Посередине.
Бабушка Мирослава пристально посмотрела на правнука. Глаза её сузились.
— Ты видишь Кромку, мальчик?
— Не знаю, как это называется, — ответил Некрас. — Просто вижу. Иногда.
Любава схватила сына за плечо, но Бабушка остановила её движением руки.
— Оставь. Это дар. От его отца, видно, передался. Купец-то твой, сказывали, из восточных земель был? Где волхвы до сих пор с духами говорят?
Любава медленно кивнула. Она никогда не рассказывала о муже. Даже имя его произносила редко — только шёпотом, по ночам, когда думала, что никто не слышит.
— Потом поговорим об этом, — сказала Бабушка. — А сейчас — и впрямь идут.
Дверь распахнулась.
На пороге стояли Яромир и Забава — уставшие, пропылённые, но с горящими глазами. А за ними, чуть позади, держась за косяк, стояла она.
Искра.
В избе стало тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивает лучина и как бьётся сердце — у каждого своё, но сейчас они словно бились в один такт.
Девушка переступила порог. И в тот же миг венец Яромилы в руках Богдана вспыхнул ярким светом, а Сундук Древа на столе вздрогнул так, что подпрыгнула крышка.