Восьмая птица. Песнь Семистрела

— Здравствуйте, Род, — сказала Искра. Голос её, тихий и чистый, прозвучал в тишине как первый аккорд песни. — Я вернулась. Хотя вы меня не помните.

Первой очнулась Бабушка Мирослава. Она поднялась, подошла к девушке и долго вглядывалась в её лицо. Потом вдруг всхлипнула — впервые за многие годы — и обняла Искру.

— Помню, — прошептала она. — Теперь помню. У тебя глаза твоей прабабки. Яромилы. Я видела её портрет в Сундуке, когда была маленькой. А потом... забыла. Как можно было забыть?

— Тусклый, — сказал Яромир. — Это его работа. Он питается забвением. И он уже близко.

— Дайте ей сесть, — засуетилась Милана, мать Яромира и Забавы. — Девочка еле на ногах стоит. Искорка... можно я буду тебя так звать?

Искра улыбнулась — впервые по-настоящему, светло и открыто.

— Можно. Меня так Ягиня звала.

Её усадили за стол, дали тёплого молока с мёдом, накинули на плечи платок. Род смотрел на неё — кто с удивлением, кто с недоверием, кто с надеждой. Но никто не остался равнодушным.

— Рассказывай, — велела Бабушка, когда все немного успокоились. — Всё, что знаешь. Кто ты, откуда, почему о твоей ветви забыли.

Искра отпила молока и начала говорить.

История её была долгой и печальной. Седьмая ветвь Рода пошла от младшей дочери Ладимира и Яромилы — от Рады. Та была не просто красавицей, а ведуньей — умела говорить с ветром, с огнём, с тенями предков. Она стала первой хранительницей Семистрела и жила на границе миров, у Калинова ручья, где потом поселилась Ягиня.

— Ягиня — моя прапрабабка, — сказала Искра. — Не по крови, а по духу. Она взяла Раду в ученицы, а потом и весь её Род под своё крыло. Мы были хранителями. Следили, чтобы связь между ветвями не рвалась. Но Тусклый... он нашёл лазейку.

Тусклый, по словам Искры, не мог напрямую навредить Роду — мешало благословение Ягини. Но он умел другое: шептать. На ухо. Годами. Десятилетиями. Он нашёптывал обиды, раздувал мелкие ссоры, заставлял забывать важное и помнить пустое. И однажды ему удалось поссорить седьмую ветвь с остальными так сильно, что Род... отвернулся.

— Вас не просто забыли, — тихо сказала Бабушка. — Вас вычеркнули. Из памяти, из песен, из родословных. Я слышала об этом. Старики говорили: был в Роду кто-то, кого нельзя называть. Но никто не помнил почему.

— Тусклый постарался, — кивнула Искра. — Он почти уничтожил нас. Моя мать умерла, когда мне было три года. Ягиня забрала меня и спрятала. А остальные... их больше нет. Я последняя.

В избе повисло тяжёлое молчание. Тверд смотрел в пол, сжимая кулаки. Богдан вертел в руках венец, и жемчуг на нём светился всё ярче. Светлана плакала — беззвучно, одними глазами.

— Мы виноваты перед тобой, — сказала вдруг Любава. — Перед твоим Родом. Мы отвернулись. Забыли. Бросили.

— Не вы, — покачала головой Искра. — Ваши предки. А вы — только помните. Или забудете снова. Это ваш выбор.

— Не забудем, — твёрдо сказал Яромир. — Мы для того и собрались.

Бабушка Мирослава подошла к Сундуку Древа и положила на него ладонь.

— Пора, — сказала она. — Семь ветвей здесь. Почти все. Златомир ещё в пути, но его сердце уже с нами. Попробуем зажечь Семистрел.

Она открыла Сундук.

Внутри, на бархатной подкладке, лежал Семистрел. Это была не вещь в привычном понимании — скорее, светящаяся конструкция из семи лучей, исходящих из одной точки. Каждый луч имел свой цвет: красный, синий, зелёный, жёлтый, белый, золотой и чёрный. Но все они были тусклыми, едва мерцающими, словно угасающие свечи.

— Встаньте вокруг, — велела Бабушка. — Каждая ветвь — к своему лучу.

Она указала места:

— Коренная ветвь — Память. Братислав, Милана, Яромир, Забава. Встаньте к красному лучу.

Они встали.

— Ремесленная ветвь — Сила. Тверд, Голуба, Мирята. К синему.

Тверд, поколебавшись, подошёл. Сын и жена — за ним.

— Лесная ветвь — Мудрость. Светлана, Весняна. К зелёному.

Светлана взяла дочь за руку, и они встали к своему лучу.

— Речная ветвь — Вера. Богдан. К жёлтому.

Богдан подошёл, всё ещё сжимая венец.

— Кочующая ветвь — Любовь. Любава, Некрас. К белому.

Любава подтолкнула сына вперёд, и они заняли своё место.

— Городская ветвь — Честь. Златомир ещё в пути, но его дух здесь. Пусть луч ждёт. — Она указала на золотой луч. — Встаньте за него. Я встану. Я старая, но кровь та же.

Бабушка шагнула к золотому лучу.

— И седьмая ветвь — Радость. Искра. К чёрному лучу.

Искра медленно подошла к последнему, чёрному лучу. Он был темнее ночи, но не пугал — он был как бархатное небо перед рассветом, полное скрытых звёзд.

— Теперь — пойте, — сказала Бабушка.

— Что петь? — растерянно спросила Забава.

— Что сердце подскажет. Каждый — своё. Но вместе.

Первой запела Искра.

Голос её, чистый и высокий, взлетел под потолок, и чёрный луч вспыхнул — не мраком, а глубоким, звёздным светом. В нём замерцали искры, как в летнем небе.

Второй вступила Забава. Она пела про печь, про сверчка, про дедову бересту. Красный луч загорелся ярче.

Яромир запел третьим — низко, глухо, про землю и корни. Красный луч теперь пылал.

Тверд, поколебавшись, открыл рот и загудел — не словами, а звуком, похожим на гул наковальни. Синий луч отозвался, засветился.

Светлана запела тихо, на грани слышимости, но лесной мотив подхватили все, и зелёный луч ожил.

Богдан, сам того не ожидая, запел старую рыбацкую песню — про реку, про волю, про то, что всё возвращается на круги своя. Жёлтый луч засиял.

Любава запела колыбельную — ту, что пела Некрасу в самые страшные ночи. Белый луч стал тёплым, как молоко.

Бабушка Мирослава запела последней — древнюю, почти забытую песнь Первопредков. Золотой луч вспыхнул, но не ровно, а прерывисто, мигая.

Шесть лучей горели. Седьмой, чёрный, сиял звёздами.

Но Семистрел не запел.

Чего-то не хватало. Лучи горели каждый сам по себе, но не сливались в единое целое. Середина, откуда они исходили, оставалась тёмной.

— Златомира нет, — прошептала Забава. — Без него не выходит.

— Не только в нём дело, — сказала Бабушка, тяжело дыша. — Мы не в ладу. Даже сейчас. Посмотрите друг на друга.

Все посмотрели. И увидели: Тверд стоит, отвернувшись от Светланы. Богдан избегает взгляда Любавы. Дети жмутся к родителям, но между взрослыми — стена.

— Тусклый уже здесь, — тихо сказала Искра. — Он не снаружи. Он внутри. В наших старых обидах. В несказанных словах. В непрощённых грехах.

В этот момент дверь избы распахнулась сама собой, и в дом ворвался ветер. Холодный, бесцветный, пахнущий пылью и забвением. Лучи Семистрела задрожали, потускнели.

И все услышали шёпот.

Он звучал сразу отовсюду и ниоткуда. Шёпот на грани слышимости, вкрадчивый, ласковый, ядовитый.

«Зачем вы собрались? Всё равно ничего не выйдет. Вы чужие друг другу. Тверд ненавидит Светлану за то, что она ушла. Светлана презирает Тверда за грубость. Любава — чужачка, её сын — полукровка. Богдан — пьяница и пустозвон. А Искра... да кто она вообще такая? Вы её не знаете. Вы её не помните. Она вам не родня...»