2075 год. Когда красота стала преступлением

Глаза Зейна сузились, и Алекса почувствовала, что в нем разгорается гнев.

– Уродливыми!? – воскликнул он с возмущением. Его голос яростно задрожал. – Я больше не хочу слышать это отвратительное слово. Если что и уродливо, так это избыточная красота. Кроме того, мы не хотим делать всех одинаковыми. Мы признаем существование разных уровней привлекательности, мы просто не хотим, чтобы эти различия были слишком явными. Мы хотим избавиться от избыточной красоты. Запомни это: слишком красивое – уродливо! И – несправедливо!

Он бросил на нее пронизывающий взгляд и угрожающе погрозил пальцем.

– Если ты красива, все тебя обожают, если нет – сторонятся. Никто никогда не задумывается, какая ты на самом деле, под этой оболочкой.

Во время разговора к ним подошел Райвен и стал прислушиваться, незаметно, за спиной Зейна, записывая в блокнот каждое слово В этот момент он даже подумал, а не написать ли книгу, разоблачающую тоталитарные идеи, таящиеся внутри этого движения. Потом изобразил удивление.

– Ну да, есть и такой взгляд на вещи. Но я согласен с Алексой и не понимаю, почему Зейн даже не рассматривает другой вариант. Может быть, действительно стоит добровольно делать операции тем, кто недоволен своей внешностью? Знаете, вместо того, чтобы заставлять красивых становиться менее привлекательными. Может, вы поможете мне это понять?

– Возможно, – нерешительно заговорила Джули, – Зейн полагает, что привилегированные красавицы слишком легко получили этот статус и пребывали в нем слишком долго, чтобы это осталось без всяких последствий. Не то чтобы я была согласна с ним, но может быть, это то, из чего он исходит…

Бинго! Вот он, мотив, лежащий в основе призывов к операциям для красавиц. Это была зависть, простая и понятная. Райвен в свое время знакомился с научными работами, посвященными зависти. Тогда его профессор социологии рассказал о своем поразительном наблюдении: «Завистливые люди меньше заинтересованы в улучшении жизни бедных, чем в том, чтобы отнять что-то у богатых и усложнить им жизнь. Они счастливы, если могут ухудшить жизнь тех, кому завидуют, даже если это ни на йоту не улучшает их собственную ситуацию». И Райвен решил поговорить с другими активистами на следующих мероприятиях Движения, чтобы узнать, разделяют ли они этот образ мыслей, характерный для завистников.

Алекса тем временем боролась с чувством внутреннего дискомфорта от заявлений Зейна. Он поразил ее, напомнив фанатичного приверженца какого-то жестокого культа. Алекса почувствовала, что с нее хватит.

– Райвен, – сказала она, – я обещала маме и сестре, что проведу сегодняшний вечер с ними. Ты оставайся, а я отправлюсь домой. Со мной все будет в порядке. Позже мы можем поговорить по телефону…

И вдруг у Алексы за спиной раздался слишком знакомый голос:

– О, какая приятная встреча. Вот так сюрприз! Я ожидала увидеть здесь кого угодно, но только не тебя.

Вздрогнув, Алекса обернулась и увидела Лену, на лице которой застыло недоуменно-вопросительное выражение.

– Лена! – воскликнула Алекса, не очень убедительно изобразив радость. – Я на днях хотела поговорить с тобой. Позволь представить тебе моего нового друга. – Она притянула к себе своего не менее озадаченного спутника. – Это Райвен. Мы недавно столкнулись в баре, и Райвен высказал свои – такие схожие с твоими – взгляды на незаслуженные привилегии. Он вовлечен в деятельность Движения здесь, в Нью-Йорке, а я… я приехала навестить мою семью, вот и решила пойти сюда вместе с ним.

– Привет, Райвен, – сказала Лена, окидывая его долгим, задумчивым и напряженным взглядом. – Райвен, Райвен… Райвен Бернвард, верно? Я знаю вас. Вы журналист? Пару лет назад я работала в бэк-офисе «Ньюс моментс». Однажды мы все собрались в студии по поводу вручения наград нескольким журналистам. Вы тогда сделали какой-то материал по социальной политике, верно? А что именно это было?

Алекса поняла, что Райвену стало не по себе. Внезапное появление Лены подействовало на обоих, как удар в солнечное сплетение. И надо же было ей узнать Райвена, теперь его журналистское расследование может оказаться под вопросом. К счастью, сейчас они остались втроем, так как Джули пошла поприветствовать других знакомых. Райвен, натянуто улыбнувшись, ответил:

– Да, социальная политика, социальные реформы. Похоже, я не могу точно припомнить, что это было. Прошло уже довольно много времени…

Но Лена не собиралась отступать.

– Значит, теперь ты изучаешь наше Движение? Надеюсь, это будет блестящий материал. Я заметила, как вы болтали с моим старым другом Зейном, он такой… суперумный, мы все могли бы многому у него научиться. – Тут она посмотрела на Алексу, и выражение ее лица изменилось, из приветливого стало холодным. – С другой стороны, если ты здесь с Алексой, то, скорее всего, твой отчет не будет особо доброжелательным. Алекса не слишком высокого мнения о нашем Движении. В этом нет ничего удивительного – ведь она боится потерять свои привилегии. Не так ли?

Алекса смогла взять себя в руки и решительно покачала головой.

– У меня все еще есть сомнения, Лена. Но теперь я смотрю на вещи иначе, чем тогда, когда мы разговаривали, и это во многом благодаря Райвену. Он привел аргументы, которые на самом деле очень похожи на те, что ты приводила тогда на семинаре. И теперь я думаю, что в некоторых моментах ты была права.

Лена бросила на Райена скептический взгляд.

– Так ты на нашей стороне? Я только что вспомнила, за что ты получил ту награду. Это был материал о мошенничестве в сфере социального обеспечения. О нуждающихся людях, которым правительство, по твоему мнению, платило лишние деньги и которые незаконно подрабатывали, продолжая получать пособия.

Райвен усердно закивал.

– Теперь-то мне ясно, что это был ужасный материал. Сейчас я радикально изменил свои взгляды на эти вещи.

Лена удивленно переводила взгляд с Райвена на Алексу, а затем опять с Алексы на Райвена.

– Да вы оба, похоже, теперь запели совсем по-другому.

Поскольку Алекса опасалась сказать что-то не то, она решила ограничиться общими фразами.

– Ну, я нахожусь в процессе переоценки себя… – Она очень старалась выглядеть искренней. – Однажды я прочитала у одного мудрого человека, что если раз в год не пересматривать свои убеждения по какому-то важному вопросу, то год будет потерян. В конце концов, все развиваются. Или ты все еще придерживаешься тех же убеждений, что и три года назад? Когда ты впервые заговорила о привилегиях, которые дает красота, я встала в защитную позу, так как почувствовала, что на меня нападают. Но потом я хорошенько обдумала твои аргументы, и теперь мне кажется, что ты в чем-то права, хотя я сама сформулировала бы эти аргументы по-другому.

Лена изобразила удивление.

– Не ожидала от тебя такого. Какое прозрение…

– Почему же не ожидала? – вмешался Райвен. – Надеюсь, не потому, что Алекса, по мнению многих мужчин, так хороша собой. Ты же не думаешь, что она глупая, потому что красивая? У тебя ведь нет этой гребаной предвзятости, не правда ли?

– У меня? Нет, предвзятость противоречат всему, за что я выступаю! Нет-нет, я просто подумала… ну, я не думала, что… о’кей, ну, это все из-за разговора, который у меня однажды был с Алексой в университете.

Алекса кивнула в знак согласия, но Райвен покачал головой, демонстрируя, что не верит ей.

– И все из-за одного разговора? Алекса стала последним человеком, которого ты ожидала здесь увидеть, из-за того мимолетного спора? Я не хочу ранить твои чувства, Лиза… – «Лена!» – в один голос поправили его девушки, и Райвен продолжил: – Да, Лена, извини. Но, пожалуйста, представь себе, что ты, помимо всего прочего, можешь быть предвзята. Посмотри вокруг. Думаю, ты согласишься, что Алекса не единственная в этом зале, кто соответствует идеалу красоты. Думаю, что твоя предвзятость по отношению к нашим оппонентам может только оттолкнуть от нас людей, собравшихся здесь.

– Но… – запротестовала было Лена.

Райвен вскинул руку:

– Пожалуйста, не нужно ничего говорить. Я ведь не осуждаю тебя. Что я тогда был бы за человек? Я лишь прошу тебя остановиться и подумать минуту-другую. Всегда ли ты так беспристрастна, как могла бы быть, когда выносишь суждения о других людях? Это то, о чем мы всегда должны спрашивать себя. Это тот вопрос, который я постоянно задаю себе. Возможно, именно поэтому я смог пересмотреть свое прежнее мнение о мошенничестве в сфере социального обеспечения. Кстати, когда мы впервые встретились, Алекса не показалась мне такой уж привлекательной.

Алекса поджала губы, но постаралась, чтобы это осталось незамеченным, и только подумала: ну, может, он действительно больше по мужчинам…

А Райвен продолжал:

– И это потому, что она несет на себе такое бремя красоты. И эта симметрия, эта безупречность, ты уж прости меня, Алекса, я уже говорил тебе об этом, это не красота. Для моих глаз это скука. Но потом мы разговорились, и мне стало стыдно, что я так неправильно ее оценил. Я не хочу повторять твою ошибку, Лена. Я точно не хочу ошибиться в тебе. Вот и все, что я хочу сказать. Алекса, боюсь, нам пора идти. Мы ведь встречаемся с твоей мамой, не так ли?

Потом он повернулся к Лене, которая, казалось, потеряла дар речи.

– Прости, если я показался тебе вспыльчивым. Со мной иногда такое бывает. Но мне было очень приятно возобновить наше знакомство. Ты часто сюда приходишь? Мы с тобой еще как-нибудь увидимся?

– Возможно, – ответила Лена. Похоже, она быстро пришла в себя, во всяком случае голос ее звучал, как всегда, уверенно. – Я вхожу в руководство бостонского отделения Движения, а здесь я в основном для того, чтобы почерпнуть идеи для наших следующих мероприятий.

– Ух ты, такая приверженность делу достойна уважения! Я восхищаюсь тобой, правда. Жаль, что мы не можем остаться подольше, правда, Алекса?

Он сделал шаг к Лене, приобнял ее и, дважды чмокнув воздух возле ее щеки, заметил:

– Кстати, мне нравятся твои глаза. Мне кажется, они похожи на горные кристаллы.

– Правда? – Лена смутилась, но явно была польщена. Она быстро обняла Алексу. – Береги себя, увидимся в следующий раз. И знаешь, Алекса, хотя в моих словах ты могла усмотреть что-то плохое, на самом деле я не питаю к тебе никакой неприязни или предвзятости.

– Спасибо, – ответила Алекса, уже не чувствуя необходимости защищаться, – спасибо, что прояснила этот момент.

Когда они вышли из старинного здания университета, Алекса пролепетала:

– О боже! Я не знаю, смеяться мне или плакать. Такое напряжение! Но ты и правда справился с ней. Я думала, что провалюсь сквозь землю. Боялась, она тебя раскусит и тогда всплывет, что я тоже под прикрытием. Но ты ее сразу вырубил. Невероятно! А лучше всего был этот твой комплимент в конце. «Твои глаза как горные кристаллы…» Я еле сдержалась, чтоб не расхохотаться. А ведь ей понравилось. Ты похвалил ее глаза, и в этот момент Лена была совершенно счастлива, хотя она и против привилегий, которые дает красота. Здесь какое-то противоречие, ты не находишь?

– Да, все прошло хорошо, – согласился Райвен, который воспринимал произошедшее гораздо спокойнее, чем Алекса. – Надеюсь, она купилась. Я не до конца в этом уверен. Но, разумеется, в тот момент у нас не было другого выхода. Когда оказываешься в гребаной обороне, нужно как можно быстрее переходить в наступление.

– Я буду иметь это в виду, это проявление настоящей сообразительности, – сыронизировала немного успокоившаяся Алекса.

Затем она задала Райвену вопрос, который пришел ей в голову во время беседы с Леной.

– Как журналисту, тебе разрешено лгать, чтобы скрыть свое личное мнение?

– Пожалуй, да, если ставки высоки, если ты ведешь журналистское расследование, если пытаешься защитить себя или для сохранения инкогнито. Но я стараюсь этого избегать. И в любом случае я не лгал только что.

– Ты не лгал? – Алекса была озадачена. – Даже когда речь зашла о том старом материале про мошенничество с системой социального страхования?

– Не-а, – заявил Райвен. – Я признал, что сейчас считаю его дурацким и теперь смотрю на вещи совершенно иначе. Но это правда. Только скорее в том смысле, что сегодня я считаю – правительство должно делать еще больше для предотвращения махинаций с социальными выплатами. Но в то же время оно должно прилагать больше усилий к тому, чтобы каждый, кто хочет работать, был в состоянии найти работу.

– Раз так, ты должен благодарить свою счастливую звезду, что Лена не попросила тебя сформулировать, в чем именно состоит твое теперешнее несогласие с тем материалом.

– И правда, – ухмыльнулся Райвен, – если бы она спросила, мне действительно пришлось бы… хм… соврать. – Он немного подумал и добавил: – Даже то, что я сказал про ее глаза, – это правда. Я действительно считаю, что у Лены красивые глаза.

– Понятно… – Алексу удивило это признание. Вот Даксон, она была убеждена, не заметил бы этой детали даже после сотни бесед с Леной. – Теперь нам нужно быть осторожными, мы же не хотим, чтобы она что-то заподозрила, это может усложнить мою жизнь в университете. И твою, что много хуже. – Потом она на минуту задумалась и серьезно добавила: – Нет ли риска, что она, добравшись до дома, наберет твое имя в Search или Finder? Она может выяснить, о чем твои последние статьи. И тогда станет подозревать тебя еще больше.

Райвен сделал небрежное движение рукой, как бы отмахиваясь от ее опасений.

– Не волнуйся, мои самые важные материалы давно выходят под псевдонимом. А в основном я кропаю статьи для заработка. Восемьдесят процентов – это рецензии на спектакли и на оперы в «Мет». Разумеется, их я публикую под своим настоящим именем.

– О, это здорово! – сказала Алекса, которая несколько раз была в «Метрополитен-опера» с мамой и Аликой.

Когда они ехали на метро (несколько остановок до Бродвея), в вагоне витали запахи духов, выпитого кофе и потных тел множества людей, возвращавшихся в город после долгого дня. Как хорошо было покинуть башню из слоновой кости, заполненную самозваными поборниками равенства, и вновь оказаться среди нормальных людей. Толстые, худые, высокие, низкие, молодые, старые, светлокожие, темнокожие, более привлекательные и менее привлекательные… Да и когда Алекса с Райвеном вышли из «подземки», единственными «людьми с привилегиями» оказались те счастливчики, которым удалось занять столики на улице перед многочисленными барами и кафе на Таймс-сквер. Теплый вечерний воздух был наполнен легким ароматом жареного мяса и свежей зелени.

– Здесь все занято, – оглядевшись, огорченно заметил Райвен.

Полная негритянка, сидевшая за одним из столиков в компании худенького азиата, заметила ищущее выражение на их лицах и жестом подозвала Алексу.

– Садитесь за наш столик, – сказала она. – Мы как раз уходим.

Алекса заказала бокал вина. Возбуждение от неожиданного столкновения с Леной улетучилось, оставив девушку в замешательстве.

– Сколько людей думают так же, как эти активисты Движения? Обладают ли они хоть каким-то влиянием? – спросила она.

– До последнего времени не обладали, – с готовностю ответил Райвен. – Но число их сторонников быстро растет, особенно среди студентов. Ты не замечала их в своем университете? Подобно социалистам, которые когда-то сделали своей мишенью богатых, сегодня эти люди нацелились на другое меньшинство – на красивых людей. Кстати, некоторые из них ссылаются на труды Ленина и Троцкого.

– Троцкого? – переспросила Аекса. – Это тот, который… с ледорубом в голове, да? Я не думала о чем-то настолько брутальном, но…

Но Райвен, проигнорировав ее слова, продолжал развивать свою мысль:

– И они используют те же самые нечестные стратегии, в частности разжигают зависть. Зависть – сильная эмоция, которую часто недооценивают. Скажу так: люди склонны проявлять снисходительность ко всему, кроме красоты. Немецкий философ Артур Шопенгауэр однажды сказал, что самой непримиримой, а также наиболее тщательно скрываемой является зависть к личным качествам других.

Да, Алекса была слишком хорошо знакома с завистью со стороны окружающих, которая (наряду с восхищением) в самых разных проявлениях сопровождала ее всю жизнь. А Райвен продолжал говорить:

– Люди, стоящие за этим Движением, переняли опыт других движений. Их цель – добиться культурного доминирования. Оно зарождается в академических кругах, проникает в интеллектуальную сферу, а затем просачивается в средства массовой информации. В конце концов для получения голосов зависть начинают использовать политические партии. И тогда это может стать по-настоящему опасным. Если им никак не противодействовать, эти люди вскоре будут представлять серьезную угрозу. Вот почему я хочу написать свою книгу.

Вскоре Алекса попрощалась с Райвеном. Она не хотела опаздывать к Алике с мамой, потому что на следующее утро собиралась назад, в Бостон. Когда она шла к дому, позвонил Даксон и спросил, как все прошло.

Алекса начала рассказывать о неожиданной встрече с Леной. Даксон стал хохотать, когда услышал, как Райвен обезоружил агрессивную активистку своим неожиданным комплиментом.

– Что-что он ей сказал? Как горные озера?

– Как горные кристаллы!

– Я даже не смог бы сказать, какого цвета у нее глаза.

– Я так и подумала, – сказала Алекса. – Я совершенно сбита с толку, – призналась она. – Кое-что из того, что говорят сторонники Движения, звучит вполне правдоподобно и опирается на результаты научных исследований. Но там есть и радикальные идеи, которые действительно пугают.

И Алекса рассказала Даксону о плане принуждения молоденьких девушек к пластической хирургии.

– Ну, настолько нелепую идею никто никогда не примет, – заметил Даксон. – Может, идти на эту встречу было не очень удачной идеей. Выспись и забудь, а я буду рад снова увидеть тебя завтра в Бостоне. Здесь намечается кое-что, что стоит и отпраздновать.

Алика начала было расспрашивать, но Даксон не стал ничего рассказывать.

Дома, после ужина, Алика тоже спросила ее, как прошло собрание.

– Ну, некоторые люди были довольно милыми, другие – довольно безумными, – ответила Алекса. Она не хотела углубляться в подробности, потому что ее сестра, как и она сама, имела склонность к всплескам тревожности. Это было их общей чертой. А еще одной причиной, по которой она хотела сохранить все в секрете, особенно после встречи с Леной, было желание не подвергать опасности работу Райвена.

Однако позже, когда Алекса осталась наедине с матерью, она рассказала ей о некоторых радикальных требованиях Движения. Реакция матери была схожа с реакцией Даксона.

– Оперировать красивых женщин? Что за чушь! У них, наверное, слишком много свободного времени, чтобы выдумывать подобную чепуху. Зачем, ради всего святого, ты туда пошла? Чудаки есть везде, особенно в Нью-Йорке. Знаешь ли ты, что у нас есть группы взаимопомощи для людей, которые считают, что подверглись сексуальному насилию со стороны инопланетян? И есть парни, которые уверены, что в подземельях Марса можно кататься на динозаврах. И сектанты, которые полагают, будто Дональд Трамп до сих пор жив и возглавляет тайную подпольную армию. Не стоит воспринимать все это всерьез.

На следующий день рано утром Алекса уехала в Бостон. В поезде на магнитной тяге она посмотрела последние новости, а затем политическую программу. Ее внимание привлекла журналистка Даита Сингх, чьи материалы нравились Алексе. На этот раз был репортаж о Движении.

– Движение все еще развивается, – рассказывала эта потрясающе красивая женщина индийского происхождения. – За последние несколько недель многие из их требований приобрели радикальный характер. Некоторые из пунктов их программы все еще кажутся обществу, которое гордится своей просвещенностью, чересчур радикальными. Но в принципе Движение придерживается правильного подхода: необходимо наконец поставить вопрос о привилегиях, которыми пользуются избыточно красивые люди. На этом мы заканчиваем и возвращаемся в студию к Джерри.

– Спасибо, Даита, – вступил в разговор Джерри, красавец с серебристо-седыми волосами, удобно расположившийся в студийном кресле. Камера нацелилась на него. – И еще одно замечание для наших зрителей. Конечно же, Даита оговорилась. Когда мы говорим о «чрезмерно красивых людях», это же не объективное утверждение, а в лучшем случае субъективная оценка, используемая определенной, преимущественно мужской, демографической группой. Не так ли, Даита?

Даита на миг опять появилась на экране, чтобы сказать:

– Да-да, правильно, извините.

Вечером Алекса встретилась с Даксоном.

– Итак, что мы празднуем?

– Думаю, что могу принимать поздравления, – Даксон выглядел довольным. – Сегодня сеть отелей, владеющая Luna-1, объявила, что они хотят построить еще один отель, на сей раз в огромной лавовой пещере на Луне, рядом с большими участками земли, которые я купил десять лет назад. Большинство моих коллег в то время советовали мне не делать этого, но я верил в потенциал лавовых пещер, которые были недавно открыты. Конечно, иногда меня охватывали сомнения, но теперь, после объявления о проекте строительства отеля, ценность близлежащих земель резко вырастет.

Но не все шло гладко. У Даксона были определенные опасения. Партия «Справедливость», которая, судя по опросам, добилась большого успеха за последний год, выдвинула план введения девяностопроцентного налога на прирост капитала применительно к участкам на Луне с целью увеличения финансирования Программы помощи социально не защищенным слоям населения на Земле. На размещенных во всех средствах массовой информации рекламных материалах этой партии красовался лозунг: «Отправим всех богатых на Луну – пусть они там и остаются».

Некоторое время тому назад пропаганда против богатых стала вестись более активно. Колонизация Марса и Луны сделала некоторых людей очень богатыми, особенно это относилось к основателям компаний, разрабатывавших инновационные решения для выживания в сложных марсианских условиях. Настоящий бум переживали компании, занимающиеся терраформингом, о котором еще несколько лет назад никто не слышал, но сейчас он был у всех на слуху. Алекса давно подумывала о том, чтобы купить акции одной из терраформинговых компаний, и сейчас призналась в этом Даксону.

– Может, это и тебе интересно?

Даксон покачал головой, а его губы сжались в тонкую линию.

Примечания