Фронт бездны. Том 2 Пепел колоний

Глава 1. Курс в пустоту

Шаттл рванулся прочь от орбиты так, будто сам хотел забыть, что осталось позади, но Ксайра не отпускала даже через броню и толщу вакуума. В обзорном секторе планета ещё висела огромным пылающим полушарием, разорванным по экватору полосами огня, и этот свет не был похож ни на закат, ни на промышленный пожар, потому что он напоминал вскрытую рану, из которой наружу хлестала сама смерть. С каждой минутой Ксайра уменьшалась, сжималась в ослепительный шрам на черноте, однако в тесном нутре шаттла никто не чувствовал облегчения, словно они не улетали, а только тащили за собой её пепел, её крики и её проклятую заразу.

Внутри стояла тяжёлая духота, густо перемешанная с запахом горелой изоляции, крови, дешёвых антисептиков и человеческого страха, который всегда пахнет одинаково, как бы далеко ни занесло войну. Люди сидели вплотную друг к другу, упираясь коленями в ящики, в ремни, в чужие сапоги, и даже дети, которых обычно невозможно заставить молчать, теперь жались к матерям тихо, с круглыми сухими глазами, будто уже поняли главное правило выживания: не шуметь, когда рядом может услышать что-то чужое. Где-то в хвостовом отсеке сдавленно застонал раненый, кто-то шепнул ему, чтобы терпел, и этот шёпот прозвучал страшнее любого крика.

Лея сидела за ручным управлением так напряжённо, что по её предплечьям ходили жёсткие тени от аварийных ламп. Пальцы намертво вцепились в штурвальные скобы, курс она держала резче, чем требовалось, словно душила машину собственными руками и не собиралась отдавать ей ни грамма свободы. На панели мигали жёлтые сбои, иногда проскакивал красный значок автокоррекции, но она даже не смотрела туда.

— Не трогай, — бросила она через плечо, когда один из техников потянулся к блоку навигации. — После Ксайры я автоматике не верю ни на хер.

Техник замер, сглотнул и медленно убрал руку.

— Там только стабилизация…

— Я сказала, не трогай.

Её голос не сорвался, не дрогнул, однако в нём сидела такая натянутая злость, что спорить не решился никто. Лея вела шаттл сама, будто вела их через минное поле с завязанными глазами, и, может быть, так оно и было.

Корран не садился с самого отлёта. Он стоял у переборки, слегка расставив ноги, чтобы ловить вибрацию корпуса всем телом, и молчал так, как молчат люди, у которых внутри уже давно идёт собственный бой. Свет резал его лицо на жёсткие углы, под глазами залегла серая усталость, на броне подсохли тёмные разводы, чужие и, кажется, его собственные тоже. Он слушал каждый щелчок, каждый скрип металла, каждый пробег тока в стенах, будто ждал, что беда снова полезет из проводки, из вентиляции, из какого-нибудь забытого техканала, где ещё недавно шевелилась смерть с механическим хрипом.

Рядом с ним, прямо на полу, сидел мальчишка лет восьми в слишком большой термонакидке и сжимал в руках пластиковую кружку без воды. Он долго смотрел на Коррана, потом всё же спросил тихо, почти беззвучно:

— Мы улетели?

Корран не сразу ответил. Он перевёл взгляд на далёкий свет Ксайры за иллюминатором, потом обратно на ребёнка.

— Физически — да.

Мальчишка нахмурился, не поняв.

— А по-настоящему?

Корран задержал дыхание, прислушиваясь к глухому удару где-то под палубой. Просто терм расширение. Или нет. После пережитого мозг уже не верил в простые объяснения.

— По-настоящему ещё нет, — сказал он наконец. — Но мы ещё живы, а это уже работающий план.

Мальчишка кивнул так серьёзно, будто принял приказ.

В корме тихо заплакала девочка, и мать сразу прижала её к груди, шепча что-то бессвязное, упрямое, почти злое, как молитву, которая не надеется быть услышанной. Кто-то передал вдоль ряда флягу. Кто-то ругнулся сквозь зубы, когда шаттл качнуло на выходе из гравитационного шлейфа. Потолок ответил сухим треском, и по отсеку мгновенно прокатилась волна немого ужаса.

Корран уже был у сервисной панели прежде, чем кто-либо успел дёрнуться. Он сорвал крышку, вгляделся в клубок кабелей, где ползали отблески аварийных индикаторов, и несколько секунд просто смотрел, не мигая, словно ждал, что из темноты между жгутами вывернется знакомая дрянь из Ксайры — живая, заражённая, с тянущимися волокнами и стеклянным скрежетом вместо дыхания. Но там оказался лишь перегретый узел питания и запах озона.

— Ложная тревога, — произнёс он хрипло, хотя сам себе не поверил.

Лея коротко усмехнулась, не отрывая взгляда от курса.

— На сегодня это почти хорошая новость.

Шаттл шёл дальше в чёрную пустоту, тесный, душный, перегруженный выжившими, болью и тем, что не помещалось ни в один трюм. Позади догорала Ксайра, впереди не было ничего, кроме маршрута и страха, а между ними дрожал старый корпус, полный людей, которые уже вырвались из ада, но ещё ни на секунду не почувствовали себя спасёнными.

Следом за сухим треском в панели и тяжёлым выдохом людей, которые уже разучились верить в спокойствие, в рубке снова ожил эфир. Сначала это был обычный мусор — шорох, рваный свист, короткие щелчки, будто кто-то водил ржавым ножом по оголённому металлу, — но потом сквозь помехи прорезался голос, и тесное нутро шаттла сразу стало ещё тише, чем прежде.

— …всем… кто… меня… слышит…

Слова ломались, крошились, будто их тащили через наждак и битое стекло, однако именно эта фраза ударила по памяти каждого, кто был в рубке, потому что они уже слышали её раньше. Не раз. Не случайно. Сигнал всплыл снова, упрямо, мёртво, словно сама пустота не хотела отпускать их без этого зова.

— …это… генерал… Варн… с… военной… базы… Ланк… — голос на миг провалился в треск, потом выровнялся с такой неестественной чёткостью, что по спине прошёл холод. — …всем уцелевшим подразделениям и гражданским судам… прибыть по координатам… для дальнейших действий… по защите человечества…

Лея даже не повернула головы, но пальцы на ручном управлении сжались так, что побелели костяшки. Свет приборов резал её лицо на жёсткие плоскости, и только дёрнувшаяся мышца у виска выдала, как её перекосило от этого голоса.

— Опять, — тихо сказала она. — Сука, опять.

Элья, стоявшая у блока связи с накинутой на плечи тёплой курткой поверх формы, смотрела на бегущие по экрану полосы спектра так, будто пыталась выловить из них живую плоть. Её губы шевельнулись раньше, чем она успела это скрыть.

— Ланк, — произнесла она вслух, медленно, с осторожностью человека, который пробует на вкус имя мертвеца. — Военная база Ланк…

Название повисло в рубке тяжёлым комом. Оно звучало реально, почти буднично, и именно это пугало сильнее всего. Слишком обычное слово для места, откуда не должен был идти ни один сигнал через мёртвую систему.

Аркан оттолкнулся от переборки и наклонился к панели, прислушиваясь не столько ушами, сколько той выработанной на войне насторожённостью, которая давно заменила ему половину приборов. На его лице не было паники, только собранная, холодная внимательность.

— В спектре нет демонической наводки, — сказал он после короткой паузы. — Нет характерного раздвоения частот, нет паразитной биопульсации, нет подстройки под эмоциональный отклик.

Он выпрямился и мрачно добавил:

— Но это не значит, что сообщение безопасно.

Корран перевёл взгляд с динамика на обзорный экран, где в глубине космоса уже таял огненный след Ксайры. Он слушал сигнал без единого движения, и чем ровнее звучал голос, тем каменным становилось его лицо. В этом сообщении не было живой усталости, не было злости, не было даже дрожи человека, который цепляется за последний шанс. Только приказ, отшлифованный до мёртвого блеска, повторяемый снова и снова.

— Запись, — тихо сказал он.

Элья кивнула, хотя сама, кажется, хотела возразить не разумом, а каким-то детским остатком надежды.

— Похоже на зацикленный передатчик. Или на автоматический маяк, который продолжает молотить после гибели базы.

— Или кто-то очень хочет, чтобы мы так подумали, — процедила Лея.

Шаттл снова дрогнул на курсе, и из пассажирского отсека донёсся приглушённый детский кашель, за которым сразу последовало раздражённое шиканье взрослого. Жизнь за тонкой переборкой продолжалась — раненые терпели, дети боялись, люди жались друг к другу в вони, жаре и ожидании новой дряни, — а здесь, в рубке, решалось, в какую пасть они полезут дальше.

Сигнал пошёл по кругу ещё раз.

— …прибыть по координатам… для дальнейших действий… по защите человечества…

Корран протянул руку и убавил громкость, словно этому голосу уже хватило места у них в головах.

— Приказ не меняется, — сказал он ровно. — Курс на Ланк.

Элья подняла на него взгляд.

— Даже если там уже давно кладбище?

— Особенно если там кладбище, — ответил он.

Аркан скрестил руки на груди и коротко кивнул, принимая решение без лишней болтовни.

— Связь не открываем?

— Нет. Никаких ответов в эфир, — отрезал Корран. — И никаких лишних шумов. Идём тихо, смотрим внимательно, никому не сообщаем, что вообще существуем.

Лея усмехнулась одними губами, без тени веселья.

— Это я умею.

За бортом была пустота, впереди — база, которая могла оказаться последним опорным пунктом людей или ещё одной ловушкой, аккуратно завернутой в военный приказ. Шаттл шёл своим курсом сквозь мрак, а в динамиках, почти уже шёпотом, снова и снова повторялся ровный голос из мёртвой системы, слишком человеческий для машины и слишком мёртвый для живого.

После мёртвого голоса из эфира шаттл будто окончательно смирился с тем, что тишины ему не дадут, и люди внутри тоже начали понемногу оттаивать из оцепенения, в котором покидали Ксайру. Пока двигатель ровно гудел под палубой, а корпус время от времени отзывался сухими щелчками металла, группа наконец стала по-настоящему видеть тех, кого успела вырвать из огня. Не просто массу тел, набитую в тесный отсек, а живых, сломанных, ещё не пришедших в себя людей. Кто-то сидел, уставившись в пол так неподвижно, словно душа отстала там, на планете. Кто-то вздрагивал от каждого звука. Кто-то до сих пор, кажется, не понимал, что произошло, и смотрел на бойцов с таким тяжёлым, почти суеверным страхом, будто они вернулись не с эвакуации, а из самого нутра какого-то другого мира, куда обычному человеку лучше никогда не заглядывать.

Хиро и Аркан шли по отсеку кругами, не давая себе ни минуты лишнего покоя. Они останавливались у каждого раненого, приседали, светили в глаза карманным фонарём, проверяли зрачки, температуру, дрожь в пальцах, частоту дыхания и ту мелкую, почти неуловимую рассинхроненность движений, которая могла стать первым намёком на заразу. Хиро работал спокойно, с отточенной сухостью, в которой не было ни жестокости, ни жалости, только необходимость сделать всё правильно.

— Смотри на меня, — говорил он усталому мужчине с обожжённой щекой, придерживая ему подбородок. — Не в сторону. На свет реагируешь нормально… Хорошо. Руки вытяни.

Мужчина вытянул руки, и левая заметно задрожала.

— Это из-за шока или уже повод мне начинать материться? — глухо спросил он.

Аркан, стоявший рядом, коротко взглянул на тремор.

— Пока из-за шока, обезвоживания и того, что тебе хреново, — ответил он без лишней мягкости. — Когда будет повод материться, ты поймёшь сразу.

Рэн помогал им молча, и это молчание смотрелось на нём почти чужеродно. Обычно в нём всегда находилось хоть что-то — грубая шутка, колкость, живой мат, способный хоть немного разогнать страх, — но после Ксайры даже у него, похоже, внутри всё выгорело до тёмного пепла. Он подавал бинты, удерживал людей, переставлял ящики, приносил воду по глотку, поправлял сползшие термопокрывала и ни разу не попытался разрядить обстановку словом. Когда пожилая женщина с перевязанной грудью схватила его за рукав и спросила, где её сын, Рэн только замер на секунду, потом осторожно высвободил ткань из её пальцев и опустил глаза.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Честно не знаю.

И в этих двух словах было столько неподдельной усталости, что женщина больше ничего не спросила.

Элья держалась ближе к детям, но в её движениях не было ничего мягкого или рассеянного. Она следила за отсеком так, как раньше следила за улицами перед выстрелом: замечала, кто слишком резко дёрнулся, кто начал странно чесать кожу, кто внезапно затих, кто смотрит не на людей, а будто мимо них, в какую-то свою трещину. Дети жались к ней быстрее, чем к остальным, возможно, потому что она не пыталась изображать фальшивое спокойствие. Просто сидела рядом, подавала флягу, поправляла воротник, укрывала плечи и смотрела вокруг с холодной, собранной готовностью разорвать любого, кто полезет к ним из темноты, из люка или из собственной кожи.

Одна девочка, совсем маленькая, с запутанными волосами и закопчённым лицом, долго разглядывала винтовку у неё на коленях, а потом шёпотом спросила:

— Ты всех чудовищ убила?

Элья перевела на неё взгляд и не стала врать.

— Не всех.

Девочка вжалась в сиденье.

— Тогда они придут?

Элья накрыла её ледяные пальцы своей ладонью.

— Тогда мы услышим их раньше.

Этого почему-то хватило. Ребёнок слабо кивнул и впервые за всё время закрыл глаза, хотя и не уснул по-настоящему.

Шаттл шёл дальше через пустоту, воняя потом, лекарствами и пережжённой техникой. Здесь не было ни спасённых героев, ни счастливого конца, только люди, вытащенные из бойни, и другие люди, которым теперь приходилось смотреть, как они дышат, дрожат и медленно понимают масштаб случившегося. И чем дольше длился этот полёт, тем яснее становилось: с Ксайры они унесли не только выживших, но и саму её тень, въевшуюся в глаза, в руки, в каждую паузу между словами.

После обхода раненых и тяжёлого, вязкого молчания в основном отсеке Лея не выдержала духоты и спустилась в тех отсек, где хотя бы страх был честным и пах не людьми, а железом. Узкий лаз встретил её жаром, тусклым аварийным светом и такой плотной вонью горелой изоляции, что на языке сразу осел горький привкус, словно она лизнула старую батарею. Здесь шаттл выглядел так, как и должен был выглядеть после Ксайры: не машиной, а избитой тварью, которую кое-как заставили ползти дальше.

Она провела ладонью по стенке рядом с силовым блоком и посмотрела на чёрные подпалины, разбежавшиеся по обшивке неровными лепестками. Оплавленные контакты блестели мутно и мерзко, как застывшие язвы. Несколько жгутов были выжжены почти до сердцевины, поверх них кто-то кинул временные перемычки, закрепив всё наспех, грубо, но правильно, потому что выбора тогда не было. В углу тихо потрескивал охлаждающий контур, и от этого звука у Леи дёрнулся висок: слишком уж он напоминал те секунды, когда корабль на орбите Ксайры начал отвечать не на команды, а на чужую, липкую волю, будто электроника внезапно решила, что у неё появился новый хозяин.

Она присела перед вскрытой панелью, подсветила внутренности ручным фонарём и долго молча смотрела в клубок кабелей. Здесь ещё остались следы того, как шаттл уже пытался стать чем-то чужим. Не просто сломаться, не просто перегореть, а будто переучиться на ходу, перекроить себя под другой ритм. Некоторые линии были оплавлены неравномерно, словно ток шёл по ним рывками, с чужой логикой, а в одном из узлов до сих пор виднелись тонкие борозды от механического вскрытия, которое она сама делала на бегу, матерясь и отбивая отвёрткой заклинивший фиксатор.

— Держись, сука, — пробормотала Лея, не то шаттлу, не то себе.

Она быстро проверила питание навигационного контура, резерв силовой группы, аварийный отсекатель сети, потом откинулась на пятки и прикрыла глаза на пару секунд. До Ланка машина дотянет. Наверное. Если не начнётся новая перегрузка. Если их не зацепит облаком мусора. Если какая-нибудь внешняя дрянь не попробует снова залезть в бортовую сеть и доесть то, что не успело сожрать на Ксайре. Слишком много этих «если» для корыта, собранного сейчас на честном слове, злости и её упрямстве.

За спиной лязгнул люк. Лея не обернулась сразу, потому что и так знала, кто это. Корран спускался тяжело, цепляясь ладонью за скобу, и в тесном отсеке от него сразу стало ещё меньше воздуха. Он не спросил, как обстановка. Не потребовал доклад. Просто остановился рядом и посмотрел сначала на выжженные кабели, потом на неё, будто пришёл не за цифрами, а за тем единственным, что нельзя спрятать в отчёте.

— Ну? — произнёс он.

Лея усмехнулась без радости и вытерла запястьем пот со лба.

— Ну херово, если тебе нужен красивый ответ.

Корран молчал, ожидая дальше.

— Борт живой только потому, что ещё не понял, что давно должен был сдохнуть, — сказала она уже тише. — Контуры держатся на времянках, изоляция в трёх местах выгорела к чёртовой матери, а сеть я вообще трогаю только в перчатках и с ножом под рукой. Если словим серьёзную перегрузку, удар обломками или ещё одну попытку внешнего захвата, эта посудина может лечь прямо под нами.

Он кивнул, не отводя взгляда.

— До Ланка дотянет?

Лея посмотрела на разбитое нутро шаттла, на кривые перемычки, на грязь под ногтями, въевшуюся после ремонта на Ксайре, и в её лице не осталось ничего, кроме жёсткой, сухой решимости.

— Красиво не доведу, — ответила она. — Может, будет трясти, может, будет вонять, может, эта развалина ещё не раз попытается нас угробить.

Она поднялась на ноги и посмотрела Коррану прямо в глаза.

— Но доведу. Пока у меня работают руки, я доведу вас до Ланка.

Несколько секунд в тех отсеке слышались только вентиляторы и слабое потрескивание остывающего металла. Корран коротко выдохнул, принимая не утешение, а правду, и это было лучше любой лжи.

— Этого достаточно, — сказал он.

Лея снова повернулась к вскрытой панели, сунула руку в нутро шаттла и крепче подтянула одну из перемычек, словно затягивала шов на живом теле. Машина дрожала, вела их сквозь пустоту на одном упрямстве, и теперь у них с ней была одна общая задача — не сдохнуть раньше времени.

После тех отсека и жёстких слов Леи шаттл не стал спокойнее, просто люди внутри окончательно поняли, что летят не на надёжном военном борте, а в упрямой железной коробке, которая держится на нервах, ремнях и чужом нежелании умирать. Отдых здесь существовал только на словах. Кто-то проваливался в сон на пять минут, сидя с запрокинутой головой у переборки, потом сразу дёргался, будто его выдернули из ледяной воды. Кто-то засыпал с кружкой в руках и просыпался от собственного всхрапа, озираясь так дико, словно снова видел перед собой коридоры Ксайры. Даже дети спали урывками, сквозь тревожную дрёму, прижавшись к взрослым и вздрагивая от каждого скрипа корпуса.

Корран за эту долгую, рваную ночь несколько раз обошёл шаттл от рубки до хвоста и обратно, двигаясь по узким проходам так, будто сам маршрут уже был частью приказа, который нельзя нарушить. Он проверял люки, запоры, крепления ящиков, ремни на аварийных укладках, оружие у бойцов и лица людей, стараясь поймать любую перемену раньше, чем она успеет превратиться в беду. Простые действия успокаивали не потому, что действительно могли удержать мир на месте, а потому, что у него ещё оставалась возможность делать хоть что-то руками. Подтянуть фиксацию. Закрыть не до конца вставший замок. Убедиться, что винтовка заряжена, а у раненого нет нового жара. Когда вокруг всё катилось к чертям, порядок иногда держался именно на таких мелочах.

Рэн поначалу пытался давить общее напряжение привычным способом. Он плюхнулся на ящик рядом с двумя техниками, которые сидели бледные, как полотно, и буркнул:

— Ну что, красавцы, если эта консервная банка развалится, хоть не придётся платить за посадку.

Один из техников криво хмыкнул, второй даже не поднял головы. Шутка упала между ними и сдохла, как рыба на железном полу. Рэн помолчал, почесал подбородок и добавил:

— Хотя нет, с нашим везением и после смерти с нас что-нибудь спишут.

На этот раз никто не ответил вовсе. Он сплюнул в сторону пустого дренажа, выругался себе под нос и замолк уже надолго, потому что после Ксайры даже его грубый трёп звучал сухо и мёртво, словно слова тоже обгорели вместе с тем, что они там видели.

Элья сидела ближе к детям, но взгляд у неё всё время скользил по всему отсеку, по лицам, рукам, теням, по отражениям аварийных ламп в тусклом металле. Она заметила раньше других, что людей давит не усталость и даже не память о недавнем бое. Космос прижал их сильнее. Там, на планете, страх хотя бы имел форму: в него можно было стрелять, от него можно было бежать, его можно было материть в лицо, пока палишь в упор. Здесь же за бронёй лежала пустота, чёрная и беззвучная, и от этого становилось хуже, потому что выплеснуть ужас было некуда.

— Ненавижу это, — тихо сказала женщина у стены, не открывая глаз.

Элья повернулась к ней.

— Что именно?

Та с трудом сглотнула.

— Тишину. Там всё было понятно. А тут кажется, будто оно уже рядом, просто ждёт.

Элья посмотрела в тёмный иллюминатор, где не было ничего, кроме редких звёзд.

— Все мы сейчас это чувствуем, — ответила она.

К концу этого отрезка пути на борту сложилось тяжёлое, молчаливое ожидание, от которого даже воздух казался гуще. Люди почти не разговаривали, бойцы не спорили, дети перестали задавать вопросы, а каждый новый щелчок корпуса звучал так, будто кто-то снаружи пробует шаттл на прочность ногтем. Ланк ещё не появился на экранах, но ощущение было таким, словно база уже смотрит на них из темноты, терпеливо, не мигая, и ждёт, когда они подойдут достаточно близко.

Тяжёлая, рваная ночь тянулась до тех пор, пока пустота впереди наконец не дала Лее хоть что-то кроме чёрного экрана и дрожащих россыпей звёзд. Она сидела в рубке, вцепившись в ручное управление уже скорее по привычке, чем по необходимости, и первой заметила на краю сенсорной сетки массивную, тусклую засветку, слишком правильную для обломков и слишком большую для одиночного корабля. Её пальцы быстро пробежали по панели, фильтры ушли в сторону, шум изображения осел серой рябью, и на центральный экран медленно выплыл объект, к которому они шли через эту мёртвую систему.

— Есть контакт, — сказала Лея негромко, но так, что в рубке сразу стало ещё тише. — Визуал вывожу.

База Ланк появилась не как обещание спасения и не как долгожданный военный оплот, а как тёмный, израненный силуэт, повисший в космосе с тяжестью выбитого зуба. Огромное тело станции угадывалось по ломаным очертаниям внешнего кольца и массивным узлам, торчащим в стороны, как переломанные рёбра. Несколько секторов ещё держали форму, и по ним пробегали редкие огни, слабые, неровные, похожие не на рабочее освещение, а на остаточное сердцебиение в груди, которую уже давно должны были вскрыть. Другие сегменты тонули в полной темноте. Где-то корпус был словно выгрызен кусками, где-то целые блоки висели мёртвыми, без питания, без движения, без всякого признака жизни.

Элья шагнула ближе к экрану и прищурилась, будто глазами могла вытащить из этой чёрной громады хоть крупицу надежды.

— Да чтоб тебя, — выдохнула она. — Это не база, это полутруп.

Аркан опёрся ладонью о край консоли и быстро пробежал взглядом по внешнему контуру.

— Несколько сегментов выбиты или обесточены, — произнёс он сухо. — Нормального приёма можно не ждать. Если там и есть гарнизон, то сидит он глубоко внутри и в очень хреновом состоянии.

Из пассажирского отсека до рубки доносились приглушённые голоса, кашель, редкий детский плач, но здесь все звуки теперь будто отходили на второй план. Даже шаттл, казалось, притих, пока они смотрели на Ланк. Корран стоял чуть позади Леи и молчал так долго, что это молчание стало весомее любых слов. Он смотрел на базу не как человек, нашедший цель пути, а как солдат, которому показали новый участок фронта и не сказали, что именно там уже пошло не так.

Лея не отвела взгляда от экрана.

— Внешний контур частично цел, — сказала она. — Но, если полезем как к своим, нас могут встретить либо пушки, либо тишина. И я бы не ставила, что тишина окажется лучше.

Корран ещё несколько секунд смотрел на редкие, пульсирующие огни базы, потом коротко кивнул, словно что-то окончательно сложилось у него в голове.

— Сбрасывай скорость, — приказал он. — Подходим дальше медленно. Без открытой связи, без резких манёвров, без лишней засветки.

— Как к вражескому укрепрайону, — мрачно заметил Рэн, появившись в дверях рубки.

Корран даже не повернулся к нему.

— Именно так.

Лея плавно увела тягу вниз, и шаттл послушно замедлился, дрожа старым корпусом, будто и сам чувствовал, что впереди не причал и не передышка, а ещё одна пасть, в которую придётся лезть осторожно, по сантиметру. Ланк висел перед ними огромный, тёмный, недосказанный, с редкими огнями в пробитой плоти металла, и чем ближе они подходили, тем яснее становилось одно: спасение здесь никто не обещал. Впереди была только новая проверка на прочность.