Ходячие города. Том 1. Механическое сердце

Гвоздь прыснул, почти поперхнувшись крупой.

— Под потолок… бак…

— А над нами — элитный инспектор, — продолжал Кочерга, — только зашёл проверить, как "ресурс справляется". Входит, а над головой у него железная бочка летает и масло из неё капает, прям ему на плечи. Он орёт: "Кто отвечает за безопасность?!" Я ему кричу: "Ты, если сейчас под бак не отойдёшь!"

Нора уже смеялась в голос, прижимая ладонь к губам. Даже те, кто сидел в другом углу, обернулись.

— В итоге, — старик развёл руками, — бак обратно в пол ушёл, напарник неделю ходить не мог, инспектор три дня отмывался, а в отчёте написали: "проведены успешные испытания крепёжных систем при экстремальной вибрации".

Гвоздь хохотнул:

— Испытания, мать их…

Лекс неожиданно для себя тоже рассмеялся. Сначала коротко, хрипло, будто кашлянул, потом смех сам вырвался, живой, резкий. В груди что-то оттаивало от этого звука, как снег от горячей трубы. На миг исчезли патруль, кровь, утренний допрос — только картинка летающего бака и инспектор с маслом на плечах.

Кочерга прищурился добрее, чем обычно.

— Вот, — сказал он. — Значит, ещё живём. Пока умеем ржать над баком — не совсем ещё железо.

Лекс доел свой кусок сухаря, проглотил с трудом, но уже без того тяжёлого комка в горле. Вибрация "Востока" под ногами казалась всё той же, только теперь в ней было меньше холода. И всё равно, на краю этого тёплого круга смеха стояла тень мысли: "А в следующем отчёте, если что, нас тоже запишут как "успешные испытания при экстремальной нагрузке"."

Вечером отсек дышал тяжёлой усталостью: гул "Востока" стал мягче, глуше, но от этого напряжение не уходило, а только прижималось ближе к коже. Лекс сидел на нижней койке, уткнувшись в разобранный фонарь. Корпус давно треснул, стекло в паутинке, контакты зелёные от окиси. На коленях — тряпка, на ней аккуратной россыпью разложены мелкие винтики, пружинка, мутная линза.

Гвоздь за соседним столом возился с карабином: затвор разобран, пружина вытянута, тряпка чёрная от нагара. Он зевал так широко, что хрустела челюсть, но руки продолжали машинально протирать металл.

— Ты его до молекул разберёшь, — буркнул Лекс, тонкой отвёрткой поддевая контакт в фонаре. — Он потом обидится и стрелять откажется.

— Если обидится, — Гвоздь фыркнул, не поднимая глаз, — я ему объясню, что у нас выбора нет. Стрелять или в утиль. Нам это знакомо.

Нора сидела на верхней койке, свесив ноги, и пыталась починить ремень к кобуре: пряжка треснула, края кожи растрепались. Она тянула шило, словно хотела проколоть не ремень, а весь этот день.

— Лекс, — она скосила взгляд вниз. — Скажи честно, у нас где-то спрятан склад батареек, о котором знают только избранные?

— Спрятан, — не отрываясь, ответил он. — В мечтах начальства. Там же, где запасные фильтры, свежий хлеб и нормальная вода.

— Я серьёзно, — Нора спрыгнула, приблизилась. — У меня голова раскалывается от этих мигающих фонарей. У дежурного — ноль, на складе — ноль, на верхних — "по отчётам хватает". И только твой вот живёт третью войну. На колдовстве?

— На упрямстве, — Лекс вытащил почерневшую батарейку, покрутил. — Эта сдохла. Ещё раз поставлю — потечёт, и тогда точно выкинуть.

— Так ты поэтому его не отдаёшь в общий? — ухмыльнулся Гвоздь. — Боишься, что его там до конца высосут?

— Я боюсь, что вы им будете светить в глаза друг другу, пока у нас под ногами магистрали рвутся, — отрезал Лекс. — Фонарь должен сначала смотреть на трубы, а уже потом на рожи.

— На мои трубы тоже иногда полезно посмотреть, — проворчала Нора, возвращаясь к ремню. — Может, ещё не всё развалилось.

В отсеке кто-то щёлкнул затвором, в дальнем углу ругнулись — молодняк опять уронил магазин. Звук отдавался в висках, как напоминание: даже вечером оружие не убирают далеко, держат под рукой, будто ждут, что сейчас в переборку кто-то начнёт ломиться.

Лекс достал из кармана ещё одну батарейку — старую, с облезлой маркировкой. Пальцами почувствовал лёгкую выпуклость на боку.

— Эта ещё дышит, — сказал он. — Но если её сейчас вкрутить — хватит на одну ночь. А потом фонарь превратится в погремушку.

— То есть выбор: сегодня светим нормально, завтра идём на ощупь, — резюмировала Нора. — Или сегодня экономим, завтра всё равно идём на ощупь, но слегка менее злые.

— Ты будешь злой при любом раскладе, — заметил Гвоздь. — Так что я за первый вариант.

— А я за второй, — Лекс задумчиво повертел батарейку. — Завтра нас могут дёрнуть на внешку или к щитам. Если там всё вырубится, без света нам точно конец.

— Нам без света везде конец, — отозвался Гвоздь. — Я вот в Пустоши так раз промахнулся, когда фонарь сдох. До сих пор вспоминаю ту морду, которая из тьмы вылезла, и радуюсь, что она промахнулась первой.

— Потрясающая история перед сном, — скривилась Нора. — Спасибо, очень успокоила.

Тишина повисла на пару ударов сердца. Лекс вставил батарейку, провернул крышку, встряхнул фонарь. Лампочка дрогнула, вспыхнула мягким жёлтым светом, чуть моргнула и устоялась.

— Видишь? — он поднял его к лицу Норы. — Жив. Но если будешь светить без нужды — сам его зарою.

— Ладно, мамка, — фыркнула она, отодвигая свет рукой. — Буду включать только на крайних стадиях ужаса.

— Это на каких? — хмыкнул Гвоздь. — Когда каша закончится или когда элита спустится "лично проверить условия труда"?

— Когда нас опять в ряд выстроят, — тихо сказал Лекс. — И начнут смотреть, кто дёрнется. Вот тогда фонарь пригодится, чтобы видеть, кому именно в глазах дрожь.

Он погасил свет, оставив только тусклую лампу под потолком. Гул "Востока" стал слышнее, будто ходок прислушивался к их разговору. Плечо под бинтом ныло, пальцы были в мелких порезах от металла, глаза резало от недосыпа. Усталость навалилась сразу, тяжёлая, вязкая, но под ней всё равно жил тонкий слой напряжения — как ток в старом кабеле: вроде бы ещё держит, а в любой момент может прошить насквозь.

— Как же надоело чинить всё, что разваливается быстрее, чем мы успеваем дышать, — выдохнул он, убирая фонарь в карман.

— Привыкай, — отозвался Кочерга из темноты у двери, где он незаметно устроился с кружкой. — Пока ты устаёшь — ты живой. Когда перестанешь чувствовать, что устал, значит, всё, техник. Значит, уже "списан".

Лекс усмехнулся коротко, без радости.

— Пока что я чувствую слишком много, — сказал он. — И усталости, и лишних глаз на затылке.

— Зато фонарь работает, — подвела итог Нора. — Мелочь, а приятно.

— На "Востоке" любая мелочь, которая ещё светит, — роскошь, — ответил Лекс и только тогда позволил себе на секунду закрыть глаза, прислушиваясь к гулу металла, под которым пряталась собственная, не проходящая тревога.

В спальном отсеке было полутемно, лампа под потолком тлела, как уставший глаз. Люди уже разбрелись по койкам, кто-то храпел, кто-то шептался, прикрывшись одеялом. Лекс лежал на спине, уставившись в потемневшую переборку так, будто там могла появиться ответ. Металл под ним вибрировал — привычно, ровно, но теперь в каждом толчке он слышал не просто шаги "Востока", а стук чужих сапог по его нервам.

Мысли о Софье ходили по кругу, не давая провалиться в сон. С одной стороны — её голос: спокойный, расчётливый, когда она говорила про муфту, про "кашель" блока, про шанс. Рядом — её руки, ловко крутящие замок, выдёргивающие патроны из подсумка убитого. Она была слишком удобной, слишком нужной там, где никто из "своих" даже не знал, как выглядят верхние коридоры.

С другой стороны — её же предупреждение: ты уже в списках, ты уже светишься. "Кто-то нас сдал." Кто? Шрама? Связной? Тот дрожащий сменщик? Или вовсе не "кто-то из них", а чья-то камера, чей-то микрофон, чей-то аккуратно сложенный рапорт, где в графе "подозрительная активность" стоит его фамилия. Доверять ей дальше — значит нырять глубже в эту яму, где стены из протоколов и доносов.

"Бросить сейчас?" — спросил он сам себя. — "Сказать: всё, хватит, чиню только трубы, диверсии без меня?" Смешно. Никто не поверит. Подполье решит, что он играет на элиту. Элита решит, что он играет на подполье. Оба будут правы и одновременно нет — он просто пытается выжить на перекрёстке, где с двух сторон едут бронепоезда.

"Софья", — имя легло на язык тяжёлым куском железа. Она могла быть всем: проводником, ножом, щитом, плёткой. В ней было слишком много от верхних и слишком много от нижних сразу. Можно ли ей доверять? Ответ был простой и неприятный: "Нет". Но можно ли без неё вытащить хоть кого-то, когда начнётся настоящая мясорубка между "Востоком" и "Северянином"? Ответ был таким же честным: "Тоже нет".

Двойная жизнь уже не казалась чем-то особенным. Днём он был техник Крымов, который матерится на фильтры и подтягивает хомуты. Ночью — человек, который знает, где у ходка мигают щиты, и кого можно провести через слепую зону. Каждый новый шаг делал обе роли тоньше, как трос, на котором он балансирует. Рано или поздно трос лопнет — вопрос только, кто первым дёрнет.

"Продолжать", — подумал Лекс, чувствуя, как от самой мысли внутри поднимается усталый протест. — "Пока есть шанс хоть немного направлять этот бардак. Пока есть кому делить сухарь и смеяться над летающим баком. Пока я могу хоть иногда выбирать, кого вытаскивать из-под плит." А если его вытащат самого — ну что ж, "Восток" давно привык жрать своих.

Он уже почти проваливался в вязкий, тревожный сон, когда по переборке справа вдруг коротко, резко стукнули. Один раз. Второй. Слишком чётко, чтобы списать на обычную вибрацию, слишком глухо, чтобы это был просто сосед, пинающий стенку во сне.

Лекс замер, задержал дыхание. Ухо само нашло металл, как в детстве, когда он слушал шаги ходка с отцом. За стенкой кто-то был. Или прошёл. Или остановился.

Шорох, едва слышный, будто кто-то на цыпочках отступил от переборки. Потом — тишина. Только гул "Востока" и чужое, неглубокое дыхание вокруг.

"Подслушивали?" — холодком пробежало по спине. Сегодня он говорил мало, но думал громко. А в этом ходке иногда казалось, что сами стены умеют слушать.

— Завтра, — прошептал он одними губами в темноту, сам не зная, к кому обращается, к себе или к ходке. — Если доживём до завтра — тогда и решим, кому верить.

Металл под ним дрогнул, словно в ответ. Лекс закрыл глаза, притворяясь спящим — на случай, если за стеной ещё кто-то стоит. Сон пришёл кусками, рваный, тревожный, как сама жизнь в "Востоке", который нёс их навстречу "Северянину" и своим собственным тайным спискам.