Ходячие города. Том 1. Механическое сердце
- -
- 100%
- +
Лекс поднял голову от бинта на бедре Кислого.
— А Софья?
В "гараже" будто выключили звук. Несколько голов одновременно повернулись к нему, кто-то скривился. Связной медленно опустил планшет.
— Что "Софья"?
— Её там сейчас тоже закручивает, — сказал Лекс. — Она светилась рядом с нами не меньше. Без её каналов мы до блока вообще не добрались бы. Если сейчас вы отрежете её, как гнилушку, — наверху сами решат, что она лишняя.
— Нам не по пути с теми, у кого под ногами два мира сразу, — глухо сказал один из старших. — Она наверху своя, не маленькая, выкрутится.
— Она наверху "своя" ровно до того момента, пока удобно, — рявкнул Лекс. — Вы серьёзно думаете, что совет будет нянчиться с человеком, который водил их ресурс к силовым блокам? Если мы ей не поможем, она первой полетит в карцер. А за ней — все, кто с ней засветился. То есть мы.
— Ты слишком за неё вписался, техник, — прищурился связной. — Слишком горячо. Не потому ли, что вам вдвоём есть что скрывать?
— Мне есть что скрывать независимо от неё, — рывком ответил Лекс. — Но если мы сейчас её бросим, мы сами себе хвост обрежем. У нас нет другого человека, который может разгуливать по верхним, как по дому. Ни ты, ни я туда так не зайдём.
— Ты предлагаешь что? — холодно спросил старший. — Пойти наверх и официально попросить "верните нам нашу девочку, она ещё пригождается"?
— Я предлагаю не закрывать все шлюзы разом, — Лекс шагнул ближе к столу, кулаки сжались. — У вас есть запасные метки, старые каналы, люди, которые всё ещё в доверии. Узнайте, что с ней. Передайте ей, что её здесь не списали. Дайте ей хотя бы понять, что она не одна.
— Сентиментальничаешь, — хмыкнул кто-то в углу. — Завтра, глядишь, ещё и портреты повесим.
— Это не сентименты, — Лекс ударил ладонью по краю стола, металл звонко откликнулся. — Это расчёт. Если она поймёт, что мы её бросили, у неё будет только один выбор: спасать свою шкуру за наш счёт. И тогда настоящие имена наверху она назовёт без запинки.
Связной долго молчал, склонив голову. Потом его взгляд стал жёстким, как рёбра ходка.
— Ты понимаешь, Крымов, что, говоря "мы", ты уже слишком глубоко влез? — медленно произнёс он. — Ты требуешь ресурсов ради человека, которого половина здесь считает потенциальным стукачом.
— Половина здесь вообще не знает, как выглядят потолки, — отрезал Лекс. — А она там живёт. Это наш единственный глаз наверху, и вы готовы его выколоть, потому что страшно.
Один из молодых шагнул вперёд, голос у него дрожал, но слова были резкими.
— Смотри, техник. С такими речами легко забыть, на чьей ты стороне. "Слишком много знаешь", "слишком много решаешь за других"… Таких у нас долго не держат.
Лекс развернулся к нему, глаза блеснули.
— На чьей я стороне, я как раз понимаю, — сказал он тихо. — На стороне тех, кто каждый день нюхает эмульсию и чинит то, что вы взрывать любите. На стороне тех, кому потом жить с вашими диверсиями и их ответным огнём. И да, я знаю многовато, чтобы молча кивать.
Связной поднял ладонь, обрубая спор.
— Хватит. Не забываем, где находимся.
Он посмотрел на Лекса пристально, почти с усталостью.
— Хорошо. Я дам запрос по своим каналам. Без обещаний. Если Софья жива и не под официальным наблюдением — она сама решит, хочет ли продолжать. Но учти, Крымов: ещё один шаг в сторону — и для многих здесь ты станешь не "своим", а ещё одним риском.
— Очередной раз слышу, — буркнул Лекс. — Страшнее слов "слишком много знаешь" я тут ещё ничего не встречал.
— Привыкай, техник, — тихо сказал старший. — У нас здесь это должностная инструкция.
Технический закуток возле старой вентиляционной шахты был их временным убежищем: низкий потолок, трубы над головой, с которых капала ржавая вода, одна дохлая лампа в углу. Лекс стоял у двери, слушал коридор, пока шум шагов не ушёл дальше. Потом вернулся к импровизированному "лежаку" из двух ящиков и брезента.
Софья уже сбрасывала куртку. Ткань, пропитанная потом и пылью, шлёпнулась рядом, тяжёлая, как свинец. Под ней — тонкая майка, местами порванная, на боку бинт, пожелтевший от мази и подсохшей крови. Она провела ладонью по лицу, стирая пот и грязь, размазала по щекам тёмные разводы, потом взяла кусок тряпки, смоченный в воде из его фляги, и методично протёрла лоб, шею, ключицы. Запах дешёвой мази смешался с запахом металла и влажной пыли.
Лекс сел напротив, опершись спиной о трубу. Плечо под своим бинтом тянуло тупой болью, но он привык не обращать внимания: у "ресурса" боли в комплекте.
— Давай, — сказал он, кивком показывая на её бок. — Снимай это чудо медицины. Пока не приросло.
Она молча поддела бинт пальцами, скривилась, когда липкая ткань оторвалась от кожи. На боку открылась рана — неровная полоса, уже начавшая стягиваться, но вокруг краснела раздражённая кожа, местами с пузырями от мази.
— Красота, — хмыкнул Лекс. — Ещё пара смен — и можно будет экскурсии водить: "смотрите, дети, так выглядит переработанный ресурс".
— Не ной, — отозвалась Софья, не морщась. — Ты свои дыры видел?
Она взяла чистый бинт, тот, что Лекс стащил со склада "на всякий случай", и начала перематывать бок, ловко, одной рукой, другой придерживая край. Пальцы двигались уверенно, без суеты.
— Наверху сильно доставали? — спросил он.
— По сравнению с Пустошью — так, лёгкий массаж, — пожала плечом она. — Пара вопросов, пара "случайных" толчков об стену, стандартный набор. Важнее то, что они сейчас друг на друга орут, пытаясь решить, кто виноват. Пока они заняты собой, у нас ещё есть щель.
— Щель, — пробормотал Лекс. — Люблю это слово. Между жизнью и списанием, между этажами, между чужими приказами. Мы как вода в трещинах.
Софья затянула бинт, завязала узел на животе, провела пальцами по ткани, будто проверяя, не давит ли. Потом откинулась к стене, вытянула ноги, закрыла глаза на пару секунд.
— Ты выглядишь так, будто тебя уже списали, — сказал он.
— Нас всех списали, — ответила она, даже не открывая глаз. — Просто разным ручкам дают разные сроки.
Он усмехнулся, но в горле заскребло.
— Говорят, Шрама нет, — бросил Лекс. — Кислый жив, но хромать будет, скорее всего. Патруль — двое минус. Уравнение выходит грустное.
— У нас всегда такое уравнение, — Софья наконец посмотрела на него. — Тут никто не думает категориями "навсегда". У нас все когда-нибудь кончаются. Одни чуть раньше, другие чуть позже. Вопрос только, успевают ли до этого сделать хоть что-то, что стоило риска.
— Оптимистка, — хмыкнул он. — Это ты так себя успокаиваешь?
— Нет, — пожала она плечом. — Я так считаю. Вверху смерть стыдливо прячут за формулировками. "Эксплуатационная потеря", "незапланированное событие". Внизу хотя бы честно говорят: "его больше нет".
Она потянулась, забрала у него флягу, сделала маленький глоток, подержала воду во рту, проглотила.
— Ты о своих думал? — спросила. — Отец, Резьба, этот мальчишка, что с лестницы улетел. Сколько им там "отмерили"?
— Отец верил, что делает "правильное дело", — отозвался Лекс. — Знал, что может не вернуться. Не вернулся. Резьба считал, что его трубы переживут всех. Не пережили. Мальчишка вообще ничего не успел понять.
— И это не делает их смерти ни лучше, ни хуже, — тихо сказала Софья. — Они просто случились. Как обрыв лестницы или сбой блока. Ты же сам знаешь: иногда металл ломается не потому, что кто-то виноват, а потому что ему пришло время.
— Удобная философия, — каркнул Лекс. — Никто не виноват, все просто ломаются.
— Неправильная, но честная, — парировала она. — Виноватых у нас всегда назначают сверху. А мы можем только решить, что делать с тем, что осталось.
Он посмотрел на её свежий бинт, на свою повязку под комбезом, на их ботинки, одинаково в грязи.
— Думаешь, нас тоже так же просто "кончат", когда надоест?
— Нас — точно, — спокойно ответила Софья. — Вопрос не "если", вопрос "когда" и "успел ли ты перед этим хоть раз плюнуть в сторону тех, кто решает".
Лекс неожиданно ухмыльнулся.
— Кажется, я уже пару раз плюнул.
— Я тоже, — она вернула ему флягу. — Значит, своё маленькое "дело" мы уже сделали. Осталось только не сдохнуть слишком глупо.
— Это как?
— Например, — она посмотрела ему в глаза, — не подставляться там, где можно пройти мимо. И не молчать там, где от твоего слова кому-то реально станет легче.
Он кивнул, хотя внутри всё равно было пусто и тяжело.
— Значит, живём, пока живём, — подытожил Лекс. — А остальное — уже не наше дело.
— Наконец-то ты усвоил главный принцип "Востока", — устало усмехнулась Софья. — Он идёт вперёд, даже когда с него падают куски. Нам остаётся только решать, будем ли мы кусками или теми, кто их ещё какое-то время подхватывает.
Когда вышли из закутка, "Восток" уже трясся по-другому — короткими, нервными толчками, как будто сам чуял, что его кишками шуршат лишние люди. Лекс шёл первым, Софья — за плечом, куртка снова на ней, лицо наполовину спрятано в тени капюшона. Коридор тянулся ровной кишкой, камеры под потолком мигали зелёными точками, как зрачки.
— До шахты дотянем — дальше вниз по твоим тоннелям, — прошептала Софья. — Ещё пару поворотов.
— Не сглазь, — буркнул Лекс. — Каждый раз, когда кто-то говорит "ещё пару"…
Он не успел договорить. На перекрёстке впереди вспыхнул яркий холодный свет, словно кто-то резко дёрнул рубильник. В коридор вывалился патруль — четверо, броня, визоры опущены, стволы наперевес. Один сразу поднял руку.
— Стоять! — голос резанул, как выстрел. — Идентификация, немедленно!
— Бежим, — тихо сказала Софья, и в её голосе не было ни капли сомнения.
Лекс развернулся первым, рванул назад, ноги сами нашли скорость. "Восток" под ними дёрнул опору, вибрация ударила в колени. Позади щёлкнули затворы, воздух взвыл от первых очередей. Пули били в переборку, высекали искры, рикошетом звенели по трубам.
Они нырнули в боковой техпроход, узкий, низкий, пахнущий пылью и горячим металлом. Лекс задел плечом угол, полыхнуло болью под бинтом. Куртка цепанула выступающий болт, и он почувствовал, как что-то грубо дёрнуло у груди.
— Вниз! — крикнула Софья. — Лестница слева!
Они скатились по ступеням почти вслепую. Наверху ещё орали, кто-то звал подкрепление, вдалеке уже выла тревога — не учебная, рваная, настоящая. Лекс чувствовал, как сердце колотится в горле, как воздух режет лёгкие.
Только на втором пролёте он, ухватившись за перекладину, понял, что что-то не так. Грудь под комбезом стала вдруг легче, как будто у него изнутри вырвали кусок. Он машинально сунул руку за пазуху, в потайной карман. Пальцы нащупали ткань, бумагу, жёсткий край патронной коробки. Но не то.
Нашивки не было.
— Чёрт… — выдохнул он, остановившись на полступени. — Талисман…
— Двигайся! — дёрнула его за рукав Софья. — Они уже на хвосте!
— Нашивка отца… — сквозь зубы прошипел Лекс, чувствуя, как внутри поднимается глухая, тупая ярость. — Я её…
В голове вспыхнуло: отец, ещё живой, в тесном отсеке, протягивает ему кусок собственной куртки. "Будешь носить — будешь помнить, что ходок держится на таких, как мы". Потом — мешок с вещами, сложенными чужими руками, запах морга и никто не смотрит в глаза.
— Лекс! — Софья тряхнула его сильнее. — Или я тебя сейчас тут оставляю, или ты идёшь! Выбор.
Он сжал зубы так, что хрустнуло. Картинка талисмана, валяющегося где-то в верхнем коридоре, под ногами у элитных сапог, прожгла мозг. Вернуться — значит полезть под очередь. Оставить — значит признать, что последний, маленький кусок отца "Восток" тоже сожрал.
— Ладно, — выдохнул он, рывком срываясь вниз. — Ладно. Живой нужнее, чем тряпка.
— Это не просто тряпка, — бросила Софья, не оборачиваясь. — Запомни, где потерял.
Они вылетели в нижний ярус, в привычную грязь и шум. Здесь тревога звучала тупо, глуше, как будто до них долетали только отголоски чужой паники. За спиной хлопнула задраенная переборка — кто-то из своих вовремя опустил заслонку, отрезав погоню.
Лекс остановился у стены, упёрся ладонью в холодный металл. В груди всё кипело: усталость, боль, злость, пустота там, где раньше под пальцами была маленькая нашивка. Отец, Резьба, Шрама, талисман — "Восток" продолжал брать своё, шаг за шагом.
— Ну что, Крымов, — пробормотал он себе под нос, слушая вибрацию под ладонью. — Теперь у нас с этим ходком личный счёт.
"Восток" ответил глухим ударом — то ли шагом, то ли просто игрой металла. Лекс оттолкнулся от стены и пошёл к своим, чувствуя, как вместе с болью в груди крепнет другое: упрямая, мрачная решимость дожить до того дня, когда он хоть чем-то отплатит за каждую потерю, включая ту маленькую тряпку, оставшуюся наверху под чужими ботинками.
Глава 11. Внутренние предатели
Металл под ногами был другим — гладким, без вмятин и пятен масла, даже вибрация здесь казалась чужой, приглушённой. Лекса провели по коридору с чистыми стенами, где пахло не эмульсией, а дешёвым освежителем воздуха, и остановили у двери с гладкой табличкой без названия. Просто знак допуска и номер. Сторожевой охранник постучал два раза, открыл, подтолкнул Лекса внутрь вежливо, но так, что стало ясно: обратно тут выходят не все.
В комнате было светло, холодно и тихо. Никаких труб, никаких видимых проводов — только стол, три стула и широкая панель на стене, где бегали строки данных. У стола сидел инженер из элиты — тот самый, с гладким лицом и эмблемой совета. Рядом — ещё один, помоложе, в очках, и женщина в форменной куртке, с планшетом на коленях. У всех выражение лиц было одинаковое: усталое и сосредоточенное, но без единой эмоции.
— Техник Крымов Алексей, секция три-В, — женщина взглянула в планшет. — Частые вылазки, доступ к нижним ярусам, работа с аварийными линиями.
— Садитесь, — инженер кивнул на стул напротив.
Лекс сел, чувствуя, как спина сама напряглась. Слишком ровный свет бил в глаза, хотелось щуриться, но он заставил себя смотреть прямо. Пальцы сжались на колене, ладони вспотели. "Не дёргайся. Не оправдывайся первым. Слушай."
— Вчера, — начал инженер, голос у него был ровный, почти ленивый, — в секторе верх-два случился неприятный эпизод. Сбой по силовому блоку, короткое отключение мониторинга, столкновение с патрулём. Двое наших людей — минус, один тяжело ранен. Вы знаете об этом?
— Все внизу уже шепчутся, — ответил Лекс. — Трудно не знать, когда тревога орёт через три переборки.
— Удивительно, как быстро распространяются слухи, — заметил инженер. — Ещё удивительнее, как быстро в этих слухах всплывает ваша фамилия.
Лекс почувствовал, как внутри сжалось.
— Вчера я был на обходе линий, — сказал он. — По вашему же приказу. Мои подписи у вас в журналах.
— Именно, — вмешался инженер в очках, пролистывая данные на панели. — Отмечен ваш доступ к обходным каналам под силовым блоком. Время совпадает с моментом сбоя. Совпадение?
— У нас много совпадений, — Лекс пожал плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Старые муфты, перегрузки, "Северянин" рядом, война нервов. Ходок сам по себе кашляет, даже без моего участия.
Женщина подняла взгляд от планшета:
— Вы знаете, что двое охранников были убиты практически в упор?
Перед глазами вспыхнула картинка: вспышка, броня, кровь, тёплое тело под пальцами. Лекс сжал зубы.
— Знаю, что наверху любят считать любые потери "необходимыми", — выдавил он. — Но если вы сейчас ищете виноватого, то я тех двоих в глаза не видел. Мы внизу с ними не пересекаемся.
— Забавно, — инженер чуть наклонил голову. — Потому что один из выживших патрулей утверждает, что видел в том секторе техника в грязной куртке, который очень спешил. Примерно вашего роста. Примерно вашей комплекции.
Холод прошёлся по позвоночнику. "Спокойно. Тысячи таких курток. Тысячи таких ростов."
— У нас половина ходка одинакового роста и в одинаковой грязи, — ответил Лекс. — Если кто-то там бегал, это ещё ничего не доказывает.
— Зато кое-что доказывает вот это, — инженер в очках вывел на панель схему. — Смотрите. Здесь — ваша отметка доступа к обходному лотку. Здесь — скачок нагрузки на муфте. Здесь — мгновенное падение сигнала по камерам. И ровно через минуту — столкновение с патрулём.
На схеме линии прыгали, как сердечный ритм. Лекс смотрел, ощущая, как страх в груди нарастает, но заставил себя выдохнуть медленно.
— Если бы я умел так красиво всё рассчитывать, — хрипло сказал он, — я бы наверху сидел, а не внизу гайки крутил.
Женщина чуть приподняла бровь.
— Вы пытаетесь отпустить шутку в такой момент, техник?
— Я пытаюсь не сойти с ума, — честно ответил Лекс. — Когда меня рисуют на схеме рядом с чужими трупами, это… нервирует.
Инженер наклонился вперёд, сложив руки в замок.
— Поймите, Крымов, — сказал он мягко, почти сочувственно, от чего стало только хуже, — "Восток" сейчас в опасности. "Северянин" рядом. Внутри — диверсии, сбои, подпольные игры. Нам нужно быть уверенными в тех, кто имеет доступ к кишкам ходка. Вы — один из них.
— Я технарь, — Лекс встретил его взгляд. — Моя работа — чтобы "Восток" шёл, а не вставал. Если вы думаете, что я стану пилить ветку, на которой сам сижу…
— Некоторые пилят, — перебил инженер. — Из ненависти. Из желания "изменить систему". Из-за красивых слов тех, кто шепчет в коридорах. Вы ведь слышали такие слова? О "справедливости", "равенстве", "мести"?
В голове всплыли лица связного, Шрамы, Софьи. Шепот у "гаража". Шестерёнки в контейнерах.
— Внизу все что-то шепчут, — ответил он. — Если за каждую мечту о лучшей пайке стрелять в лоб, у вас не останется ни одного техника.
Мужчина в очках слегка хмыкнул.
— Мы не стреляем. Мы спрашиваем. Пока.
Тишина повисла. Лекс чувствовал, как по спине медленно катится липкий пот. Пальцы под столом слегка дрожали, он вжал их в бедро, чтобы этого не было видно.
— Смотрите на меня, Крымов, — тихо сказал инженер. — У вас есть что сказать? Что-то, что может объяснить это странное совпадение? Или, возможно, имя того, кто мог использовать вас вслепую?
В "случайном" вопросе звучала настоящая цель. "Сдай кого-нибудь. Дай имя. Подкинь нам кусок мяса — и, может, сам останешься жив."
Перед внутренним взглядом промелькнули три силуэта: связной, Шрама, Софья. Потом — Нора, Гвоздь, Кочерга, тот мальчишка с лестницы. Если сейчас он кого-то озвучит — всё, назад дороги нет. Ни в подполье, ни к своим.
— У меня есть только одно объяснение, — сказал Лекс, чувствуя, как сжимается горло. — Система старая, нагрузки выросли, щиты трещат, "Северянин" рядом. Вы слишком давно играете в богов, забыв менять болты. Когда всё это хрустит, вы ищете не причину, а удобный виноватый.
Женщина вздохнула, инженер в очках отвёл взгляд. Главный долго смотрел ему в лицо, будто пытаясь вытащить изнутри не сказанные вслух слова.
— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — наконец произнёс он. — Пока что… у нас нет прямых доказательств вашего участия. Но есть много вопросов. И вы, техник Крымов, теперь под наблюдением. Любой ваш шаг в сторону будет замечен.
— Я и так всегда "под", — сухо бросил Лекс. — Под трубами, под потолком, под вашими решениями.
— Свободны, — отрезал инженер.
Когда дверь за спиной закрылась, Лекс только тогда понял, что всё это время задерживал дыхание. Лёгкие горели, ноги на секунду подогнулись. Страх никуда не делся — он просто спрятался глубже, как ржавчина под свежей краской. И теперь каждому его шагу по кишкам "Востока" будет вторить мысль: "Глаза наверху уже смотрят на тебя. И ждут, когда ты оступишься."
В "гараже" в этот раз было не тесно — пусто. Свободные ящики, свободные уголки, даже воздух казался шире, чем обычно. Просто людей стало меньше. И те, кто остались, держались друг от друга на полшага дальше. Как будто боялись заразиться чужой подозрительностью.
Связной сидел у стола, пальцы барабанят по металлу, но без привычного ритма. Широкоплечий старший молча точил нож о край ящика, молодые прятались в тени, делая вид, что чинят снаряжение. Разговор всё равно вертелся вокруг одного.
— Кто-то говорил, что наверху уже спрашивали про конкретные имена, — пробурчал один из молодых, не поднимая головы. — Про сектора, маршруты, какие-то "случайные совпадения". Они бы это из воздуха не взяли.
— Из воздуха они только приказы делают, — хрипло ответил старший. — Остальное им кто-то приносит.
— А кто у нас ходит туда-сюда, как по коридору у себя дома? — второй молодняк бросил короткий взгляд в сторону двери. — Кто у нас и сверху свой, и снизу свой, и везде успевает?
Софья стояла у стены, опершись плечом о колонну. Куртка на ней была застёгнута до горла, капюшон скинут, волосы спутаны. Она смотрела в пол, будто там было что-то безумно важное. Ни одной попытки оправдаться, ни одного резкого слова в ответ. Тишина вокруг неё была громче любых криков.
— Ты хотя бы скажи, — не выдержал первый, — что это не ты.
Она не подняла глаз.
— А смысл? — тихо спросила. — Кто уже решил, что я виновата, не поверит.
— Очень удобно, — фыркнул второй. — Молчание — лучший способ спрятать ложь.
— Хватит, — Лекс отлип от своего угла, где ковырял ремень разгрузки, и вышел ближе к центру. — С таким же успехом можно сказать, что громкий ор — лучший способ спрятать страх. И что?
Связной поднял голову, взгляд у него был тяжёлый, усталый.
— Крымов, мы сейчас не играем в слова. Мы ищем дыру. Если её не залатать — нас просто вывернут.
— И ищете по самому лёгкому принципу, — отрезал Лекс. — "Кто чаще наверху — тот и стукач". Отличная логика. Особенно в ситуации, где именно доступа наверх у нас почти ни у кого нет.
— Ты же сам просил её не бросать, — напомнил старший, глядя исподлобья. — А теперь сам подставляешься. Может, вы вдвоём слишком много решили за остальных?
В "гараже" стало холоднее, чем было. Слова повисли, как конденсат на трубах.
Лекс перевёл взгляд на Софью. Она стояла всё так же, только пальцы на рукаве чуть сильнее сжались в ткань.
— Ладно, — сказал он. — Давайте по-другому. Кто знает, что конкретно наверху вытащили? Кто видел рапорты? Кто слышал не слухи, а слова из чужих ртов?
Молчание. Кто-то отвернулся, кто-то уткнулся в ремень, кто-то просто сделал вид, что не понимает вопроса.
— Во-от, — криво усмехнулся Лекс. — Значит, сейчас все обвиняют единственного человека, который вообще понимает, как там всё устроено, опираясь на… ничего.
— У нас есть факты, — холодно сказал связной. — После её вылазок — сбои. После её маршрутов — патрули.
— У нас есть совпадения, — жёстко поправил Лекс. — А факт один: если бы она хотела нас сдать, мы бы сейчас не спорили в "гараже", а сидели по разным карцерам. Или по пакетам.
— Ты говоришь так, будто лично заглядывал ей в голову, — проворчал старший. — С чего такая уверенность?
— С того, что я видел её там, куда вы даже мысленно лезть боитесь, — Лекс ткнул пальцем вверх. — Когда сверху внизу видят только "ресурс", она рискует не меньше нашего.
— А может, ровно потому и рискует, что знает, что наверху её прикроют, — упрямо упёрся молодой. — Инструмент, который ходит и туда, и сюда. Удобно.
— Удобно — это иметь рядом козла отпущения, — процедил Лекс. — Что вы сейчас и лепите.
Связной тяжело выдохнул, потёр переносицу.
— Хватит. Софья, хочешь что-нибудь сказать?
Она подняла взгляд, наконец. Глаза — уставшие, тёмные, но не сломанные.
— Я могу сказать, что не сдавала, — тихо произнесла она. — Могу рассказать, где была, с кем говорила, какие приказы слышала. Но вы всё равно будете думать: "а что она недоговорила?". Я эту игру знаю давно.
— Значит, просто примешь, что тебя считают дырой? — зло бросил молодой.
— Значит, у вас сейчас есть выбор, — устало ответила она. — Либо вы решаете, что я уже враг, и тогда надо меня прямо здесь связать и отдать наверх. Либо вы решаете, что, пока прямых доказательств нет, я всё ещё связка, а не нож.
Лекс шагнул ближе, так, чтобы их силуэты почти соприкоснулись.
— Я — за второе, — сказал он. — Потому что знаю, как выглядит настоящий стук: тихий, аккуратный, без шумных вылазок и перебитых патрулей. Настоящие крысы не лезут под пули вместе с тобой.
Софья коротко, почти незаметно дернула уголком губ — что-то вроде благодарности без слов.
Связной посмотрел на них обоих, долго, оценивающе.
— Ладно, — наконец произнёс он. — Пока что Софья остаётся в списке "сомнительных, но нужных". Шаг в сторону — и разговор будет другой. И для неё, и для тех, кто за неё так громко вписывается.
— Привыкаю, — буркнул Лекс. — У нас тут все либо сомнительные, либо нужные. Иногда одновременно.
Народ начал потихоньку расходиться, унося с собой ту же тревогу, что принесли. Круг не сомкнулся — в нём появилась ощутимая трещина, по которой ещё долго будет сочиться недоверие.