Книга II: Соль из костей

Глава 1. Вкус дороги

Рассвет не обрушился на дорогу новым миром, как случается в детских мечтах, когда кажется, будто стоит только выйти за ворота, и всё вокруг сразу станет шире, ярче и понятнее. Он пришёл просто, спокойно и честно, как приходит первый пар над котлом, который только поставили на огонь: ещё без кипения, без густоты, без обещаний, но уже с тем верным ощущением, что путь начался и теперь пойдёт своим ходом, не спрашивая, готов ли ты к нему до конца. Караван двигался вперёд ровно, без суеты, повозки поскрипывали, лошади тяжело тянули ремни, люди переговаривались негромко, словно берегли утреннюю тишину, и в этом привычном дорожном ритме Тейр чувствовал не разрозненность, а редкое для себя согласие с миром. Черпак у сердца отмерял шаги едва заметным покачиванием, и это покачивание не тревожило, а держало его собранным, будто внутри наконец сошлись две вещи, которые раньше упрямо спорили между собой: вкус и воля.

Ему всё ещё было странно думать о словах настоятеля Ксанна без внутреннего вздрагивания. Наследник вкуса. Ещё несколько дней назад это прозвучало бы как что-то слишком большое, слишком тяжёлое, почти невозможное для того, кто привык ходить краем общего огня, прислушиваться, не доверять до конца ни себе, ни чужим обещаниям, и всё же идти вперёд, не особенно понимая, что именно в нём так упорно не даёт свернуть. Теперь эти слова не стали легче, но улеглись в нём иначе. Не как чужой венец, не как высокая похвала, которую легко разбить первым же страхом, а как простая, суровая правда о дороге, с которой уже ничего не стряхнёшь. Он не ощущал себя великим и не чувствовал никакого возвышенного жара, от которого люди в книгах начинают смотреть вдаль, будто заранее видят собственную легенду. Зато внутри держалось ровное, ясное тепло, похожее на хороший навар, который долго томили и потому он стал не бурным, а глубоким. Это тепло не обещало лёгкости, но делало каждый шаг осмысленным.

Лайса шла рядом то впереди на полшага, то отставая, когда нужно было проверить, не развязался ли ремень у мешка или не съехала ли подстилка на одной из повозок. Её привычная собранность никуда не делась, но сегодня в ней было меньше колкости, чем обычно, словно и она приняла эту дорогу не как бегство и не как испытание, а как продолжение чего-то уже начатого правильно. Несколько раз она ловила взгляд Тейра, и каждый раз в её глазах мелькала та короткая насмешливая искра, которая удерживала их обоих от ненужной торжественности. Это нравилось ему больше, чем любые слова поддержки. После всего, что осталось за спиной, после школы, подземелий, руин, шёпотов, опасностей и последнего разговора у ворот, самой большой роскошью вдруг оказалось именно это: идти по дороге и не чувствовать, что каждую минуту должен объяснять, кто ты теперь такой.

Утренний воздух был чистым и при этом полным, будто мир за ночь успел настояться. От лошадей тянуло тёплой шерстью и потом, от колёс — старым деревом и смазанными осями, от мешков с провиантом — сухой крупой, копчёным мясом, луком и тем пряным дорожным запахом, который всегда рождается там, где много еды долго едет рядом, понемногу обмениваясь своими дыханиями. Тейр вдыхал всё это легко, без прежней настороженности. Теперь он не ловил каждый след как угрозу. Напротив, ему впервые за долгое время казалось, что вкус мира не давит на него, а открывается сам, словно, однажды признав его, перестал отталкивать. Даже пыль под ногами казалась не чужой, а нужной, потому что пахла движением, далью и теми местами, где ещё никто не успел накинуть на всё одинаковые правила.

Иногда дорога поднималась на сухие пригорки, и тогда впереди открывались целые полосы земли, уходящей в серо-золотую даль. Кое-где темнели редкие деревья, искривлённые ветром, кое-где поблёскивали влажные низины, а кое-где лежали белёсые каменные россыпи, похожие на раскрошенные кости старого очага. Но даже эти следы запустения не портили утра. Тейр смотрел на них спокойно, без прежнего внутреннего холода, и думал, что мир, переживший столько утрат, всё равно продолжает пахнуть хлебом, дымом, травой, мокрой землёй и человеческой едой, а значит, не всё из него вытянули, не всё выгорело, не всё было украдено у вкуса окончательно.

К полудню караван начал уставать тем честным, общим образом, когда никто ещё не жалуется, но шаги становятся тяжелее, разговоры реже, а мысли чаще тянутся к воде и передышке. Когда впереди показался ручей, неширокий, неглубокий, бегущий между светлыми камнями, все сразу оживились. Место было удобное: рядом тянулась полоска жёсткой травы, где можно было ненадолго распрячь лошадей, а над самой водой склонялись редкие кусты, дававшие хоть немного тени. Повозки остановились одна за другой, люди потянулись к мехам, котелкам, флягам, и лагерь короткой остановки сложился быстро, без лишних слов.

Тейр тоже присел у воды и сначала ничего особенного не почувствовал. Ручей пах камнем, тёплой глиной и прохладной глубиной, какая бывает у бегущей воды даже в самый ясный день. Он зачерпнул ладонью, поднёс к губам и сделал несколько небольших глотков. Первое ощущение было обычным: прозрачная прохлада, тонкий земляной привкус, слабая минеральная шероховатость, которая остаётся на языке после воды из неглубокого русла. Но затем под этой привычной простотой проступило ещё что-то, настолько слабое, что он сначала решил, будто просто задумался и спутал вкус с воспоминанием. Солоноватая нота. Совсем лёгкая. Не неприятная. Даже не странная, если брать её саму по себе. И всё же в ней было что-то выцветшее, будто соль эта лежала не в земле и не в камне, а в давно забытом слове, которое уже никто не произносит, но оно почему-то всё ещё не растворилось до конца.

Тейр медленно облизнул губы и попробовал воду ещё раз, уже внимательнее. Теперь солёность легла яснее, но не грубо, не как у пересоленной пищи или болотной воды, а почти сухим послевкусием, которое не задерживалось, а будто ускользало. От этого у него возникло короткое, едва уловимое ощущение пустоты, словно на языке на миг осталась не влага, а след от неё. Он нахмурился и снова посмотрел на ручей, на светлые камни в русле, на то, как вода переливается между ними, на белёсый налёт по краям некоторых плит.

– Нашёл в ней тайную мудрость? – спросила Лайса, присаживаясь рядом и окуная флягу.

В её голосе была привычная сухая насмешка, но мягкая, без колючек.

– Пока только соль, – ответил Тейр.

– Это дорога, а не монастырский колодец. Тут в каждой второй луже что-нибудь лишнее.

Она тоже попробовала воды и пожала плечом.

– Солоноватая. Ничего страшного.

Тейр кивнул, потому что спорить было не о чем. На вкус обычного человека это и впрямь была просто чуть солоноватая вода. Даже его собственный дар пока не говорил ничего внятного, не толкал в грудь тревогой, не раскрывал видений, не шептал о скрытой беде. И всё же в этой соли было что-то не до конца честное. Не опасное, а именно нечестное, как бывает с улыбкой, которая вроде бы дружелюбна, но запаздывает на полудолю и потому оставляет лёгкий холод.

Он прошёл вдоль берега, присел у одного из светлых камней, тронул белёсый налёт пальцем и растёр его. Налёт был суховатый, почти мучнистый, легко рассыпался между подушечками, но никакой резкой ноты не дал. Только та же лёгкая соль, камень и солнце. Тейр уже хотел выпрямиться, когда вдруг внутри мелькнуло совсем краткое ощущение, такое короткое, что он даже не был уверен, было ли оно. Не картина, не голос, а словно вкус чужой тишины. Сухой, старый, без движения. Он замер, но ощущение тут же рассеялось, как рассыпается пар, если слишком резко поднять крышку.

– Что? – спросила Лайса, заметив, что он застыл.

– Пока не знаю, – честно ответил Тейр. – Может быть, ничего.

Она посмотрела на него внимательнее обычного, но не стала добиваться объяснений.

– Если это опять твоё «ничего», которое через час оказывается большой неприятностью, скажи заранее.

Он слабо усмехнулся.

– Постараюсь.

Они двинулись дальше после недолгой передышки, и дорога снова собрала всех в своё ровное движение. Солнце к этому часу стало жёстче, пыль суше, а тени короче. Караван растянулся, потом снова собрался, когда дорога сузилась между двумя холмами, поросшими жёсткой, уже выгоревшей травой. Разговоры то возникали, то затихали. Один из караванщиков вспоминал дорогу на юг, где в ветре будто всегда есть привкус жареного масла. Другой спорил, что лучшие соленья делают вовсе не на побережье, а в дальних степях, где умеют ждать. Мальчик с перцами, тот самый, что всегда крутил свои стручки как боевые знамёна, убеждал всех, что однажды вырастит такой сорт, от которого даже камень заплачет. Люди смеялись, огрызались, обменивались короткими репликами, и в этом простом шуме пути Тейр чувствовал что-то очень нужное. Жизнь не была приподнятой, но была живой, а это после всего пережитого значило больше, чем всякая высокая речь.

Он слушал дорогу и одновременно себя. Утренний подъём, с которым он вышел в путь, не исчез, но стал тише, приземлённее. Вместо ясного внутреннего света пришла более взрослая вещь — понимание, что признание ничего не завершило, а только сдвинуло крышку с гораздо более тяжёлого котла. Теперь ему не нужно было догадываться, есть ли у его чувств смысл. Смысл был. Но вместе с этим исчезало последнее утешительное сомнение. Если дар реален, если вкус действительно ведёт его, если он правда наследник того, что выжило через руины, голод и ложь, значит, чувствовать придётся не только то, что красиво или священно. Мир не станет отбирать для него одни только редкие специи и великие откровения. Скорее наоборот. Чем дальше он пойдёт, тем чаще вкус будет подсовывать ему то, на что другие отворачиваются раньше, чем успеют понять, почему именно им так не по себе.

Эта мысль не пришибла его, но легла внутрь холодноватой тяжестью. Он вдруг ясно вспомнил слова Ксанна о том, что вкус нельзя держать только для себя. Тогда в них слышалось почти благословение, хотя и жёсткое. Теперь Тейр начал понимать в них другую сторону. Делить придётся не только найденную правду, не только надежду, не только то редкое чувство, когда в старой вещи вдруг проступает забытая жизнь. Делить придётся и тревогу, и горечь, и то странное, почти стыдное знание, которое иногда приходит вместе со вкусом раньше слов. От этой мысли ему стало не страшно даже, а тоскливо, потому что он слишком хорошо понимал, как легко людям слушать о чуде и как трудно — о том, что чудо тоже пахнет пеплом, кровью, старой солью и чужой виной.

К вечеру караван свернул с основной колеи на небольшую ровную площадку неподалёку от дороги, где можно было поставить повозки полукругом и разжечь костёр. Место было открытое, ветреное, зато сухое. Небо к этому часу уже начало смягчаться, жар ослаб, и воздух понемногу наполнялся запахом земли, отдающей дневное тепло обратно в ночь. Люди работали с той спокойной усталостью, когда движения становятся особенно точными. Кто-то снимал мешки, кто-то искал хворост, кто-то ставил котёл, кто-то проверял сбрую, а кто-то уже просто сидел на корточках, вытянув ноги и глядя в огонь так, будто там варилось не обычное вечернее варево, а отдых сам по себе.

Тейр помогал, как мог, подносил воду, передавал нож, перебирал сушёные корнеплоды, и эта простая работа успокаивала его лучше любых размышлений. Вечерняя еда должна была быть самой обычной: густая дорожная похлёбка из крупы, сушёного мяса, лука, кореньев и того немногого, что ещё осталось от запасов, не требующих долгой варки. Ничего праздничного, ничего сложного. Такая еда не удивляет и не заставляет говорить о ней потом, но именно она собирает людей у костра в одно целое, потому что пахнет сытостью, дымом и общим терпением.

Варил один из старших караванщиков, человек немногословный и надёжный, с теми руками, которые знают котлы не хуже, чем колёса и ремни. Он бросал в кипящую воду ингредиенты быстро, почти не глядя, но в этой быстроте не было небрежности. Тейр наблюдал за ним с невольным уважением. В дороге особенно ясно видно, кто умеет варить не ради похвалы, а ради того, чтобы люди после тяжёлого дня вновь почувствовали себя живыми. Когда лук пошёл в котёл, воздух сразу смягчился; когда добавили мясо, запах стал глубже; когда крупа начала разбухать, у костра потянуло той густой, обнадёживающей простотой, которая способна на время заглушить и усталость, и тревогу.

Лайса села рядом с Тейром на перевёрнутый ящик и вытянула ноги к огню.

– У тебя лицо стало спокойнее, – заметила она, глядя на костёр. – Значит, ручей пока не собирается нас проклинать.

– Пока нет, – ответил Тейр.

– Хорошее слово. Успокаивающее.

Он покосился на неё.

– Ты сама просила сказать заранее, если почувствую неприятность.

– Я и не отказываюсь. Просто надеюсь, что хоть один вечер дорога даст нам прожить без древних намёков, тайных следов и великого смысла в каждой ложке.

Тейр невольно улыбнулся.

– В каждой ложке великого смысла не бывает.

– Вот и славно. Тогда сегодня ограничимся просто ужином.

Эти слова были сказаны легко, но за ними, как всегда у Лайсы, стояло больше, чем она позволяла услышать сразу. Тейр почувствовал в них не только усталость, но и заботу, завёрнутую в насмешку, чтобы не показаться слишком прямой. Он хотел было ответить чем-то таким же лёгким, но в этот момент по лагерю разнеслось, что похлёбка готова, и люди потянулись с мисками.

Тейр взял свою и сначала ничего не заподозрил. Похлёбка выглядела как должна: густая, парная, с распухшей крупой, мягким луком и жирными светлыми островками на поверхности. Запах тоже был обычным, чуть грубоватым, но хорошим. В нём было всё, что и должно быть в дорожной еде после долгого дня: дым, мясо, варёный корень, чуть сладковатая усталость разваренного лука и простая соль, без которой никакая еда не собирается до конца.

Он подул на ложку и попробовал.

Первое мгновение вкус был правильным. Даже очень правильным. Тёплая густота, мясной отголосок, мягкость крупы, неровная сладость лука, дымный край от костра. Затем, почти незаметно, будто из самой глубины ложки, поднялось то, что заставило его не вздрогнуть даже, а внутренне насторожиться всем телом. Соль. Та же самая сухая, бледная нота, что была у ручья, только теперь яснее. Не резче, а именно яснее, потому что вокруг неё лежала обычная еда, и потому чужая примесь выступила на её фоне особенно отчётливо. И вместе с этой солью пришло странное послевкусие, от которого у Тейра на миг будто похолодело нёбо. Не мертвечина, не порча, не болезнь. Хуже своей неопределённостью. Как если бы кто-то очень давний, очень высохший изнутри, коснулся ложки прежде него и оставил на ней след не рукой, а самой своей нехваткой.

Он медленно опустил ложку обратно в миску. Сердце не заколотилось, но внутри всё подобралось. Он попробовал ещё раз, совсем крошечно, почти одним кончиком языка, и теперь это ощущение раскрылось чуть глубже. Сухой холод. Выцветшая старость. Пыльная память. И ещё нечто почти человеческое, но не живое, а задержавшееся. Как недосказанная просьба, которая пережила того, кто её когда-то собирался произнести.

Вокруг все ели спокойно. Кто-то уже просил добавки. Мальчик с перцами обжёгся и зашипел, вызвав смешки. Старший караванщик, сваривший похлёбку, ел свою миску с обычным усталым достоинством человека, который сначала кормит других, а потом уже себя. Ничего не случилось. Мир не подал внешнего знака. И именно это отделило Тейра от остальных сильнее, чем если бы рядом внезапно застонал ветер или погас костёр.

– Что? – тихо спросила Лайса, заметив, что он застыл.

Тейр не ответил сразу. Он снова посмотрел в миску так, будто мог увидеть вкус глазами. Потом повернул голову к ней.

– Попробуй очень осторожно, – сказал он.

В её взгляде сразу исчезла усталость, осталась только внимательность.

– Почему?

– Там есть что-то лишнее. Не в еде самой. В соли.

Лайса нахмурилась, но не стала спорить. Взяла ложку, попробовала небольшой глоток, задержала его во рту и проглотила.

– Обычная похлёбка, – сказала она спустя несколько секунд. – Разве что вода чуть жёстче, чем днём.

Тейр кивнул, чувствуя, как внутри поднимается уже знакомое неприятное осознание. Опять только он. Опять вкус открылся так, будто мир специально дождался, пока все остальные будут заняты простым ужином и усталостью.

– Я чувствую то же, что в ручье, – произнёс он тихо. – Только здесь сильнее.

Лайса поставила миску на колено и посмотрела на него пристальнее.

– Это опасно?

– Не как яд, – ответил Тейр, вслушиваясь в себя. – Я бы почувствовал. Здесь другое. Как след.

– Чей?

Он медленно покачал головой.

– Не знаю. Но он не должен быть в обычной соли.

Лайса не улыбнулась и не отмахнулась. Она повернула голову к общему мешку с солью, лежавшему рядом с котлом, потом к бочонку с водой, потом снова к нему.

– Значит, либо ручей, либо соль, либо ты опять услышал то, что остальные проглотят и даже не заметят.

Последние слова она сказала без всякой насмешки, и от этого они прозвучали особенно точно.

Тейр снова попробовал похлёбку, заставляя себя не отступать от чувства. Теперь послевкусие показалось ещё определённее. Под сухой солью лежала тишина, старая как закрытая комната. Не гнилая, не вонючая, не страшная в прямом смысле, но такая, от которой хочется заговорить громче просто затем, чтобы убедиться: голос у тебя ещё есть. На миг у него перед внутренним взглядом мелькнуло что-то совсем краткое и тусклое, не видение даже, а как будто память, не принадлежащая ему: край пустой миски, белёсая корка соли на глине, холодный воздух в помещении, где слишком давно никто не ел досыта. Мелькнуло и ушло, оставив после себя только сухость на языке.

Он поставил миску на землю.

– Тейр, – тихо сказала Лайса. – Ты сейчас выглядишь так, будто еда заговорила с тобой неприятным голосом.

– Почти так и есть.

– Тогда не шути с этим.

– Я и не шучу.

Они помолчали. Вечерний лагерь жил вокруг них своим обычным кругом. Дым шёл вверх ровной полосой. Люди ели, переговаривались, кто-то уже чинил ремень при свете костра, кто-то раскладывал тюки на ночь. Всё было так, как и должно быть. Только у Тейра на языке продолжала лежать та сухая нота, и чем дольше он её чувствовал, тем сильнее понимал: дело не в его усталости и не в разыгравшемся даре после долгой дороги. Вкус не просто казался странным. Он был направленным, как бывает направлен запах плаща, который уже однажды стоял слишком близко к беде.

– Скажи, – негромко обратился он к караванщику у котла, – воду для похлёбки брали из того ручья?

Мужчина кивнул, не поднимая головы.

– А откуда ещё. Хорошая вода.

– А соль?

– Из нового мешка. Старый ещё утром кончился.

Он сказал это обыденно, даже не насторожившись, но для Тейра этих слов хватило, чтобы внутри всё сложилось в неприятную, пока ещё неполную связку. Новый мешок соли. Ручей с белёсым налётом. Два слабых следа, сошедшиеся в одной миске так, что никто, кроме него, ничего не заметил. Это ещё не было доказательством, не было знанием, но уже переставало быть случайностью.

Лайса уловила перемену в его лице раньше, чем он заговорил.

– Что?

– Это не одна нота, – сказал Тейр. – Она повторяется. И в воде, и здесь.

– Ты думаешь, след идёт с дороги?

Он посмотрел на котёл, на мешок соли, на темнеющее небо над лагерем.

– Думаю, дорога уже пробует меня на вкус, – ответил он после паузы.

От собственных слов ему стало не по себе, потому что в них было слишком много правды. Утренний подъём, ровное согласие с собой, светлое ощущение начала пути — всё это никуда не исчезло, но теперь в него вошла новая нота, и она уже не давала смотреть на дорогу только как на простор и обещание. Наследник вкуса — это не тот, кого ведут от чуда к чуду, не заставляя пачкать руки. Наследник вкуса идёт туда, где скрытое начинает проступать в самом обыденном: в воде, в соли, в ужине у костра, в том, что для всех остальных остаётся просто частью пути. И если это так, значит, впереди его ждёт не только надежда и поиск, но и постоянная готовность распознавать то, от чего другие отвернутся раньше, чем сумеют назвать.

Лайса молча отодвинула свою миску в сторону. Этот жест был простым, почти незаметным, но Тейр почувствовал от него больше поддержки, чем от длинных клятв.

– Я верю тебе, – сказала она тихо. – Даже если пока не чувствую того же.

Он благодарно выдохнул, и всё же благодарность не вытеснила тревогу. На языке по-прежнему лежал этот чужой сухой след. Не страшный до крика, не явный до паники, но упрямый, как старая соль в трещинах камня. Тейр сидел у костра, слушал обычный вечерний шум каравана и понимал с растущей ясностью, что первый день новой дороги уже закончился не так просто, как начинался. Мир не бросил ему прямой угрозы. Он сделал хуже. Он коснулся его краем старого, холодного послевкусия, которое не должно было быть ни в ручье, ни в дорожной похлёбке, ни в этой мирной, усталой ночи.

Он медленно провёл языком по нёбу ещё раз, будто надеялся ошибиться, и в тот же миг сухая, холодная, давняя нота поднялась снова — чужая, почти человеческая, старая настолько, что казалась уже не вкусом даже, а отпечатком забытой смерти. Тогда Тейр окончательно понял, что это попало в еду не случайно.

Глава 2. Соль, которая помнит

Ночь после тревожного ужина не принесла Тейру ни ясности, ни настоящего отдыха, только истончила его настороженность до такой степени, что под утро она стала похожа не на отдельное чувство, а на вторую кожу. Сухой привкус из вечерней похлёбки не исчез даже после воды, не ушёл после куска пресной лепёшки, не рассеялся со сном, который и сном-то назвать было трудно. Он то проваливался в неглубокую дремоту, где костёр трещал слишком громко, а чужие голоса звучали как будто из-за стены, то снова открывал глаза и видел над собой тёмный край повозки, мерцающий огонь, чью-то сутулую спину у догорающих углей. В такие минуты ему казалось, будто ночь выварила из мира все обычные запахи, оставив только сухую соль на языке и едва уловимое ощущение незавершённого присутствия, не злого и не зовущего, но слишком упорного, чтобы от него можно было просто отвернуться. К утру эта нота стала тише, однако не исчезла, и потому, когда лагерь начал собираться в дорогу, Тейр уже знал, что вчерашнее не было ни усталостью, ни случайной игрой дара.

Караван поднялся рано, пока солнце ещё только окрашивало дальние края земли в бледное, почти мучнистое золото. Люди двигались с привычной деловитостью, натягивали ремни, грузили мешки, уводили лошадей, гасили остатки огня, и это обычное утреннее дело немного облегчало Тейру дыхание. Мир снова выглядел понятным. Дерево было деревом, пыль — пылью, котёл — котлом, а дорога лежала впереди широкой, сухой и вполне настоящей, не скрывая в себе ничего, кроме усталости, солнца и следующей остановки. И всё же с каждым вдохом он чувствовал, как под этими честными дорожными запахами дышит другое, почти незаметное, но уже знакомое. Он не мог бы уловить его носом. Это было не в воздухе и не в вещах по отдельности. Скорее в самом ощущении мира, будто за обычным днём стояла память о чём-то, что не ушло вместе с ночью.

Лайса подошла к нему, когда он помогал подтянуть сбрую на серой лошади у второй повозки. Она не стала начинать издалека и не притворилась, будто ничего не произошло.

– Осталось? – спросила она негромко.

– Да, – ответил Тейр.

– Сильнее?

– Нет. Просто яснее.

Она недовольно дёрнула уголком рта, будто такое объяснение ей совсем не нравилось, но спорить не стала.

– До селения к вечеру должны дойти, если колея не расползётся, – сказала она. – Там будет еда, люди и, надеюсь, кто-нибудь, кому можно задать вопросы без того, чтобы он сразу захлопнул рот.

– Ты думаешь, это связано с дорогой дальше?

– Я думаю, что следы редко появляются ниоткуда, – сухо ответила Лайса. – А ещё я думаю, что ты сегодня опять будешь прислушиваться к каждой миске, как к дурному пророчеству.

– Только к тем, которые этого заслужат.

Она коротко посмотрела на него, и в этом взгляде мелькнуло нечто почти одобрительное.

– Уже лучше. Вчера у тебя был вид, будто тебя самого попробовали на вкус и остались недовольны.

Дорога до селения тянулась через более обжитые места, чем вчерашний переход. Стало попадаться больше следов недавней жизни: старые межевые камни, заросшие канавы, истоптанные боковые тропки, ведущие к полям, невысокие изгороди из серых колов, за которыми темнели участки земли, уже вскопанной и оставленной ждать влаги. Несколько раз они обгоняли людей с вязанками хвороста или мешками на спинах, и каждый раз Тейр ловил на себе быстрые, приученные к настороженности взгляды. Не враждебные, но закрытые. Будто дорога здесь давно научила людей одному простому правилу: не спрашивать лишнего и не отвечать на то, о чём потом пожалеешь. Даже запах местности был иным. Вчера в нём преобладали сухая трава, камень и ветреная открытость. Сегодня чаще тянуло землёй, дымом из домов, кислым тестом, скисшим молоком, птичником, и всё это настраивало на обычное деревенское существование, в котором всякая странность кажется особенно неуместной. Но именно среди этой простоты сухая соль из вчерашнего вечера ощущалась ещё тревожнее, потому что она не принадлежала ни полю, ни двору, ни кухне.