Возрождение Электрополиса. Том 1 Заражённый лес

Я смотрел на то место, где ещё секунду назад лежал Алекс. Видел, как он сорвался с места, как снял с руки фильтр-часы, как вложил их в экзоскелет, словно это было единственно верным действием в его жизни. Это был не героизм в классическом смысле. Не подвиг, достойный заголовков. Это было что-то гораздо глубже — инстинкт, почти предчувствие, как будто он всю жизнь готовился к этой секунде, а всё до неё было просто тренировкой.

Теперь его не было с нами. И от этой мысли становилось по-настоящему страшно.

Где-то у дальнего стенда техники из команды «Неон» лихорадочно отключали оборудование, пытались объяснить сбой, договаривались с судьями. Но это уже никого не волновало. Их сложнейшая система подвела. А спасение пришло оттуда, откуда его никто не ждал.

Я внезапно понял, как всё это должно было выглядеть со стороны: команда мальчишек, которую никто не воспринимал всерьёз; самодельное устройство, которое считали забавной поделкой; и прототип, созданный в тишине и скромности, который, в конечном счёте, стал тем, что действительно спасло.

Но вместо гордости я чувствовал лишь пустоту.

Потому что мы остались.

А он — нет.

Федя всхлипнул, вытер нос рукавом и, не глядя, пробормотал:

— Он же дышал… Ты видел?

— Да, — тихо ответил я. — Он дышал.

— Он сильный, — сказал Костя. — У него получится.

Я кивнул, не глядя. Но внутри всё сжималось от боли. Потому что, если быть честным… я не был уверен.

Техник стоял неподвижно, словно всё вокруг утратило движение вместе с ним. Лишь слабое потрескивание расплавленного экзоскелета и тихое шуршание голограмм напоминали, что время всё ещё идёт. Где-то над демонстрационной платформой два меддрона уже исчезали в вышине, унося с собой двух мальчиков: одного — с залитым потом лицом и сотрясающимся от гипоксии телом, другого — с обожжёнными руками, покрытым копотью лицом и отключённым сознанием.

Техник сглотнул, с усилием нащупал тактильный сенсор на браслете связи, активировал соединение и, чуть наклонившись, почти шёпотом произнёс:

— Протокол «чёрный». Экстренное соединение с господином Милоном. Срочно.

Почти сразу в воздухе ожила голографическая проекция. Лицо, возникающее на экране, было холодным, резким, будто выточенным из металла. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего слова.

— Говорите, — последовал ровный, сухой голос.

— Господин Милон, — техник вытянулся, будто собеседник мог видеть каждую складку на его форме. — Это старший техник сектора «Неон» Зак Хартон. Во время демонстрации произошёл перегрев термоблока. Экзоскелет заблокировался. Ваш сын оказался внутри. Без доступа к кислороду.

На другом конце повисла тишина. Не глухая — осмысленная. Жёсткая, как пауза перед вердиктом.

— Состояние? — спросил Милон, ни на миг не теряя самообладания.

— Стабилизируется. Его эвакуировали меддроны, в данный момент он находится в пути, под наблюдением, — отрапортовал техник, спеша выдать главное, пока не дрогнули голос и пальцы.

— Причина отказа?

— Предварительно — сбой в термозащите из-за перегрузки. Ведётся расследование. Но... — он запнулся, — с вашего позволения, я должен добавить: система не спасла его.

Милон промолчал.

— Его спас участник ярмарки, — продолжил техник. — Алекс Ритц. Школа Биосферы. Зарегистрирован на проект B-17. Мальчик бросился в зону поражения, снял с руки свой какой-то прототип предмета наподобие часов и надел их на запястье вашего сына. Определить, что это именно было невозможно, по причине прототип был ликвидирован, расплавился. Совместно с ним действовали еще трое товарищей из команды. Именно благодаря их слаженным действиям сильно поврежденный корпус экзоскелета был вскрыт, и Кристоф получил воздух.

— Где сейчас этот мальчик? — голос Милона был тем же — сдержанным, но теперь в нём звучало нечто, похожее на сжатую сталь.

— Его состояние тяжёлое. Он потерял сознание после инцидента. Второй меддрон доставляет его в тот же больничный сектор вместе с вашим сыном. Все данные о нём и его команде уже переданы вашей тех службе. Возраст — восемь лет. Ученики младшей категории, не из техно академии, а школы сектора Биосфера.

Молчание затянулось. А потом — одно короткое:

— Я прибуду через шесть минут.

Связь оборвалась.

Техник опустил руку, с которой едва не скатились капли — пота или копоти, он и сам уже не различал. Воздух в зале дрожал, всё ещё пах гарью, но он знал: настоящая буря надвигается только сейчас.

И она вошла без предупреждения.

Никто не объявил его прибытие. Это и не требовалось. Адам Милон не входил — он появлялся, как сгусток власти, как явление, способное изменить само течение воздуха в помещении. Он не шел — он пересекал пространство, и толпа расступалась без единого слова. Даже те, кто никогда не видел его раньше, мгновенно понимали: перед ними — он.

Высокий, прямой, как вытесанная статуя. Чёрный костюм без логотипов, но с тонкой серебряной полосой вдоль ворота — знак, который знали все в отрасли. Волосы, собранные в короткий жгут, лицо — гладкое, сдержанное, в нём не было ни одной лишней эмоции. Лишь расчёт, воля и внутреннее напряжение, сдержанное, но ощутимое, как натянутый канат.

Он шёл быстро, не торопясь, словно весь мир подстраивался под его шаги. Взгляд мелькнул по потолку, где недавно исчезли меддроны, затем — на выжженное пятно возле платформы, где пылал экзоскелет, и, наконец, остановился на технике.

— Зак, где он? — голос не был громким, но пробрался сквозь шум зала, как команда.

— Оба в пути, господин, — техник вытянулся снова. — Ваш сын стабилен. Второй мальчик — в тяжёлом состоянии. Угрозы жизни нет, по предварительным данным, но ожоги значительны.

— Костюм?

— Частично выгорел. Предварительная версия — перегрузка и сбой обратной связи в термоблоке. Точка перегрева совпала с центральной линией подачи кислорода.

Милон не стал дослушивать. Он подошёл к развороченному экзоскелету, склонился, осмотрел спаянные в расплавленную массу трубки, выгоревшие контуры, обуглённые кабели, и на секунду задержал взгляд на ломаной дуге, лежащей отдельно — как обломанное крыло.

Он выпрямился и обернулся.

— Где дети с сектора Биосфера? — спросил он почти шепотом, но техника прошибло дрожью.

— У стенда B-17. В дальнем секторе, — быстро ответил тот, показывая рукой.

Когда Милон приближался к стенду, дети ещё не знали, что именно сейчас идёт к ним человек, чьё имя чаще звучит в залах совещаний, чем в школьных лабораториях. Он не приближался с грозой, не стремился впечатлить — и именно это придавало его шагам особую весомость. Его не нужно было представлять: даже те, кто ни разу не видел Адама Милона, сразу понимали, что перед ними кто-то, перед кем не спрашивают разрешения, а ждут вопросов.

Трое мальчиков, склонившихся над своим скромным стендом, казались затерянными в этом шумном, оглушённо молчаливом пространстве. Они не разговаривали. Казалось, звук и у них тоже отнялся. Лишь Федя всё ещё сжимал в руках блокнот, словно боялся, что, если отпустит — исчезнет последняя связь с другом. Костя стоял рядом, напряжённый, будто готовился, что кто-то сейчас начнёт обвинять. А Рикки, чуть в стороне, держал на плече рюкзак Алекса и смотрел в пол, будто пытался поймать в себе ту самую мысль, с которой можно начать всё заново.

Они выпрямились, как только Милон остановился рядом. Он не произнёс приветствия. Просто смотрел на них — долго, внимательно, без раздражения, но и без мягкости. Так смотрят не на людей, а на механизмы, прежде чем собрать из них нечто большее.

— Кто из вас может говорить? — спросил он, ровно и негромко, словно проверял, чей голос выдержит вес этой минуты.

Вперёд шагнул Рикки. Его голос звучал чуть ниже обычного, но в нём не дрожали ни начало, ни середина.

— Я, господин, меня зовут Рикки Тарн, с сектора «Потоки пыльцы, а также друг и внештатный член команды школы Биосфера.

Милон коротко кивнул, как будто подтверждая себе что-то, прежде чем продолжить:

— Что вы представляли на этом стенде?

— Фильтр-часы, — отчётливо ответил Рикки. — Система очистки воздуха в условиях перегрева, токсичных выбросов и пониженного кислорода. У нас был ещё цилиндр с биоплёнкой, но он не прошёл настройку к моменту демонстрации.

— Школа?

— Биосфера, — хором отозвались близнецы.

— Сектор?

— Биосфера.

Взгляд Милона опустился на блокнот, который держал Федя. Тот смутился, хотел было подать его, но блокнот выскользнул из рук, упал на пол и раскрылся. На развороте — нарисованные детской, но старательной рукой, контуры фильтр-часов, пометки сбоку, формулы, подчёркнутые красной ручкой. Милон наклонился, поднял блокнот аккуратно, как будто это был не детский рисунок, а технический протокол.

Он молча смотрел на страницу. Несколько секунд — никаких слов. Только тишина, в которой даже дыхание близнецов стало чуть слышнее.

— Это... Алекса, — осторожно произнёс Федя, словно извиняясь за беспорядок. — Его расчёты. Если можно... пожалуйста, верните?

Милон не ответил сразу. Он просто держал блокнот в руке, как будто хотел понять, что именно держит. А потом, подняв на них взгляд, спокойно, почти задумчиво сказал:

— Я сохраню его. Мне нужно изучить эти чертежи подробнее. Эта схема... спасла жизнь.

Он смотрел уже не на детей, а на людей. Не по возрасту — по поступку. В его взгляде не было удивления, не было и снисхождения. Только то, что появляется в глазах инженера, когда он вдруг обнаруживает, что ошибался в расчётах — и что чья-то незаметная формула оказалась ключом.

— Возможно, это блокнот изменит не только судьбу Алекса, — добавил он. — Но и вашу. Всех троих. Включая, — он бросил короткий, почти тёплый взгляд на рюкзак, что держал Федя, из которого выглядывала мордочка Зефира.

Близнецы слабо улыбнулись, но никто не рассмеялся — слишком всё было свежо, слишком многое ещё болело внутри.

Милон выпрямился, кивнул одному из медиков, который нерешительно стоял у входа, и сказал с той же сдержанной, но безоговорочной интонацией:

— Эти трое — немедленно на полное медицинское обследование. Все параметры. Без исключений. Даже если утверждают, что с ними всё в порядке — проверяйте всё.

— Слушаюсь, господин Милон, — быстро откликнулся медик и уже направлялся к детям с переносным сканером.

Милон задержался на мгновение. Его взгляд вновь метнулся в сторону, где совсем недавно исчезли носилки с Алексом. Черты лица остались сдержанными, но в глазах блеснуло нечто — как импульс, сдержанный волей, но готовый прорваться.

— Поддерживайте связь с клиникой, — произнёс он. — Я хочу видеть отчёт по обоим немедленно, как только появятся первые данные. И найдите способ сообщить мне, когда мальчик — Алекс — очнётся. Я намерен поговорить с ним лично.

Он повернулся к детям ещё раз. Голос стал тише, но не слабее.

— Я не знаю, как вы решились на это. И не знаю, почему вы сделали то, чего не смогли сделать взрослые. Но теперь я знаю одно — мне стоит научиться замечать таких, как вы, раньше.

Он больше ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл, оставив за собой лёгкую пустоту — как после ветра, который проносится сквозь зал, но оставляет след.

Медики уже подходили ближе, развернув переносные сканеры, двигаясь быстро, но всё ещё осторожно, будто не хотели потревожить что-то важное, что до сих пор висело в воздухе. А может, потому что понимали: перед ними не просто школьники, а те, кто всего несколько минут назад стояли на границе между страхом и решимостью — и сделали шаг вперёд.

Один из близнецов — кажется, Костя — не сводил взгляда с уходящей фигуры господина Милона, как будто всё ещё не до конца верил, что это было на самом деле. Что человек, имя которого раньше звучало разве что в заголовках, только что говорил с ними, забрал блокнот их друга и сказал вслух, что они — те, кого стоило заметить раньше.

Федя опустил взгляд и тихо, машинально поправил край своей куртки, будто пытался вернуться в привычный ритм, в обыденность, которая вдруг казалась чужой. На его лице застыло напряжение, как у человека, который вот-вот спросит то, что боится услышать.

Зефир, всё это время сидевший в рюкзаке, не двигался, но в его глазах ощущалось волнение за своего друга Алекса.

Рикки стоял чуть позади. Он крепче сжал лямку рюкзака, чувствуя, как от этого простого движения немного приходит в себя. Грудь всё ещё поднималась резко, сердце не сбавляло ритма. Он не знал, что должно было произойти дальше, но знал точно: момент, который только что прошёл, не был обычным.

Он оглядел зал. Тот всё ещё медленно приходил в себя. Где-то восстанавливали голограммы, перезапускали прожекторы, к стендам возвращались участники, но всё это напоминало попытку склеить разбитое стекло — гладкое снаружи, но тронутое трещинами изнутри.

И тогда, среди этой полутишины и ожидания, он вдруг понял: никто не объявил следующую команду. Ни одна система не включила новый отсчёт. Всё остановилось. Все ждали.

Он снова посмотрел на свой стенд — тот самый, который ещё утром казался главным событием для него в его дне. Теперь он стоял на прежнем месте, с теми же лампами, тем же интерфейсом, теми же фильтр-часами. Но всё в нём изменилось. Потому что то, что создавалось как проект, как эксперимент, стало чем-то большим. Оно стало действием. Ответом.

В голове рождалась мысль — тёплая, упрямая, непрошеная, но неизбежная: если один мальчик смог изменить всё… то, может быть, и они тоже могут.

И тогда, глядя на догорающий свет экрана, где по-прежнему мигал символ команды B-17, Рикки задал себе единственный вопрос, который сейчас имел значение:

Что же будет впереди?

ГЛАВА 11 — В реанимации и снова в деле

1. Пробуждение От лица Алекса

Сначала был только звук. Не резкий, не пугающий — ритмичный, как капли воды, падающие куда-то вниз, в пустоту. Потом пришёл запах. Чистый, с примесью чего-то металлического и чуть сладкого — запах, который не спутаешь ни с чем: больница.

Я не открыл глаза сразу. Глаза были — это точно, но они будто отказались верить, что снаружи есть свет. Где-то глубоко внутри медленно складывалась мысль: «Я дышу». Просто, без восторга. Без паники. Факт.

Тело отозвалось позже — глухо, с неприятным покалыванием в пальцах, с жаром под кожей, с тяжестью, как будто я не лежал, а был вдавлен в матрас. Руки не двигались. Ноги — тоже. В груди — слабая боль, но она была знакомой. Я знал её. Я заработал её сам.

Словно издалека донёсся голос. Мужской, спокойный, без паники:

— Пульс ровный. Сознание возвращается. Приготовьте стабилизатор. Не мешайте — пусть идёт сам.

Значит, я жив. Это всё, что нужно было понять.

Я попытался пошевелиться — не для того, чтобы встать, а чтобы просто убедиться: могу. Пальцы отозвались медленно, как после долгого сна. Лёгкое движение кистью. Вспышка боли в запястье. Там, где были часы.

Фильтр-часы.

Вспомнилось сразу.

Шлем. Пластина. Взгляд изнутри. Паника.

Рука, потянувшаяся вперёд. Мой голос — я звал? Или это только кажется?

Я моргнул. Глаза с трудом справились с ярким светом. Потолок — белый, гладкий, без ламп. Прямо надо мной — прозрачная голографическая панель. На ней мерцал список показателей, не больше десяти строк, но я понимал лишь пульс. Остальное — просто данные. Цифры, значения, графики, — как в лаборатории.

Где-то сбоку шелестнула ткань. Кто-то подошёл. Не врач. Лёгкая походка, короткие шаги. Потом — голос. Узнаваемый. Чуть охрипший от недосыпа:

— Алекс? Слышишь меня?

Я повернул голову. Очень медленно. Лицо Рикки — чуть прищуренное, с синяками под глазами, с той самой привычной складкой между бровей, которая появлялась только тогда, когда он думал слишком долго. Сейчас — она была.

— Не говори. Просто моргни, если слышишь, — добавил он.

Я моргнул.

Он выдохнул. Сел ближе, у самой кровати. Не говорил сразу. Смотрел. Как будто проверял, я ли это, по-настоящему ли здесь. Потом, тише:

— Ты нас напугал.

Пауза.

— Хотя, по-честному, я сам испугался больше, чем когда-либо.

Я хотел ответить. Сказать: «Я в порядке». Или: «Ты тоже там был». Но слова не шли. Горло саднило, как будто его тёрли наждаком. Он это понял.

— Тебе не надо ничего говорить. Сейчас — нет. Просто... слушай, ладно?

Я кивнул. Или мне показалось, что кивнул.

Рикки вздохнул, коротко, нервно. Снова замолчал, будто собирался с мыслями. Потом вдруг сказал:

— Это был ты. Понимаешь? Там. Тогда. Ты — пошёл. Мы — нет. Ты снял с себя часы и сунул их ему. Честно, я до сих пор не понимаю, как ты это сделал. Я... я не сдвинулся. Просто стоял. Как вкопанный.

Я попытался дотянуться до его руки. Не получилось. Но он сам взял мою. Осторожно, чтобы не задеть бинты.

— Мне казалось, ты просто побежал. Но потом, когда всё стихло… я понял. Ты не побежал. Ты сделал выбор. Быстро. Без шансов подумать.

Он замолчал.

— Я бы не смог.

И тише:

— Ты спас его.

Я чувствовал тепло его ладони. Это было странно — потому что внутри всё было холодным.

Снова зазвучали шаги. И Рикки поднял голову.

— Сейчас... подожди. Они идут. Только, пожалуйста, не умирай от смеха. Или от их шуток. Если можно, умирай позже.

Он усмехнулся, слабо. А я попытался улыбнуться в ответ.

2. Приход близнецов От лица Алекса

Я едва успел перевести взгляд на дверь, как стеклянная панель слегка дрогнула — и в следующую секунду в проёме возникло нечто, чего, кажется, не ожидал ни сам Рикки, ни, тем более, медперсонал.

— Достопримечательность шестого сектора спасённой ярмарки, — прозвучало бодро и как-то слишком театрально. — С разрешения заведующего коридором и по личному приказу великого комитета добрых дел... мы!

Вошёл Федя. В больничном халате. Поверх своей зелёной формы. На голове — шапочка из перевёрнутой упаковки от стерильных перчаток, натянутая криво, с наклейкой «не трогать без перчаток» по центру лба. За ним, абсолютно зеркально, вошёл Костя — с планшетом под мышкой, серьёзным лицом и медицинской маской, в которой он выглядел скорее как санитар-фокусник, чем как инженер.

— Прошу пациента не двигаться, — объявил Федя, откашлявшись, — мы проводим внеплановую оценку его морального состояния и степени сочетаемости с собственной гениальностью.

Костя подошёл ближе и, глядя в экран планшета, с абсолютной серьёзностью произнёс:

— Пульс… живой. Цвет кожи — в пределах нормы. Уровень кислорода — стабильный. Процент сарказма в окружении — повышается.

Я попытался рассмеяться, но получилось что-то между выдохом и кашлем. Рикки чуть встрепенулся, но, увидев, что я не задыхаюсь, только покачал головой:

— Я предупреждал.

Федя тем временем уже подошёл к изножью кровати и принялся копаться в какой-то медицинской тележке.

— Нам сказали: «Пять минут и не трогать ничего». Мы интерпретировали это как «оставайтесь навсегда и исследуйте всё, что шевелится».

— Мы, кстати, — добавил Костя, с видом конспиратора, — не просто пришли повидаться. Мы на пороге прорыва.

— В смысле? — прохрипел я. Голос вернулся не сразу, но они услышали.

— Пердежный аппарат, — торжественно сказал Федя. — Версия 2.0.

Рикки закрыл лицо рукой, как человек, который чувствовал: сейчас начнётся, и это невозможно остановить.

— Он не просто пукает, — пояснил Костя, раскрыв планшет. — Он делает это, фиксируя состав воздуха до и после! То есть, понимаешь, он измеряет изменения в реальном времени. Мы почти завершили систему обратной вибрационной калибровки. Почти.

— И теперь, — подхватил Федя, — он может отличить реакцию на испорченные бурито от обычного испуга.

— Над названием мы ещё работаем, — добавил Костя. — Пока рабочая версия — «ГазАналитик 3000». С перспективой масштабирования.

— С перспективой отчисления, — пробормотал Рикки, но уже с лёгкой улыбкой.

Я смотрел на них — полуживой, полуоглушённый, с бинтами на руках и капельницей в вене — и чувствовал, как что-то внутри меня, то, что ещё полчаса назад было сжато и немое, начинает расправляться. Воздух уже не казался таким стерильным. Комната — не такой чужой. Тело — не таким сломанным.

— А вы... вообще... в больницу как попали? — с трудом выговорил я.

— Притворились, что у нас совместное заболевание. Типа инфекционный синдром инженерной зависимости, — с гордостью ответил Федя. — Один без другого — немедленно рецидив.

— Медсестра сказала, это несуществующий диагноз, — добавил Костя. — Но потом мы дали ей понюхать образец №3. Она согласилась, что это критично.

— Теперь мы под наблюдением, — закончил Федя. — А ещё, если ты умрёшь, нам нельзя будет его закончить. Так что, пожалуйста, живи.

Я снова рассмеялся. Уже по-настоящему. Через боль, сквозь хрип, но искренне. Смех вышел шероховатым, как голос после долгого молчания. Но я смеялся.

И в этот момент я понял: я вернулся. Не целиком, не сразу. Но я здесь. А вместе со мной — они.

3. Воздух, время и разговор От лица Алекса

После того как близнецы затихли — один с планшетом на лице, второй в какой-то странной позе, которую, вероятно, он считал медитативной, — в палате наконец стало спокойно. Не пусто и не стерильно. Просто спокойно, так, как бывает после тяжёлого дня, когда всё уже сделано и ничего не требует срочного ответа.

Рикки остался рядом. Он никуда не торопился. Не задавал вопросов, не заполнял паузы. Просто сидел.

— Они правда пытались что-то собрать, пока я был в отключке? — спросил я, чуть хрипло.

— Да, — ответил он, почти сразу. — Сначала спорили, потом пошли за бумагой, вытащили всё, что у нас было на старом стенде. Пробовали вспомнить твои схемы. По памяти, по догадкам. Один из них пытался рисовать на подносе. Костя склеивал всё скотчем. Ничего не выходило. Потом что-то щёлкнуло — и они сели, начали делать по-настоящему.

Я посмотрел на тумбочку. Там лежала копия фильтр-часов. Не те самые, что были на мне, когда я побежал. Эта — новая модель, немного грубая, но с тем же смыслом. Корпус склеен из трёх разных материалов. Один из индикаторов держался на клее, но он работал. Маленький огонёк мигал уверенно.

— Это они?

Рикки кивнул.

— Да. Сделали по памяти. И с блокнота Феди. Там был один эскиз. Не всё, но хватило.

Я провёл взглядом по часам. Внутри что-то отозвалось. Не гордость — скорее, спокойная уверенность. Всё это не исчезло. Оно осталось. Работает. Дышит.

— Раньше мне казалось, что мы делаем это ради участия, — сказал я. — Чтобы нас хоть кто-то заметил. А теперь понимаю: всё это нужно было не для оценки. Для выживания.

Рикки слушал, не перебивая.

— Кто-то однажды может оказаться внутри костюма, без доступа к воздуху. И это может быть не сын из корпорации. Это может быть кто угодно. И тогда… у него должны быть такие часы.

— С тобой бы точно согласился один человек, — сказал он. — Очень серьёзный, в дорогом костюме. Который хочет встретиться с тобой лично.

Я поднял брови.

— Кто?

— Адам Милон. Передал через техников. После того, как тебе стало лучше. Он сказал: «Я хочу с ним поговорить».

Я не ответил сразу. Смотрел на мигающий индикатор. Всё работало. Воздух проходил через систему. В ней не было глянца, не было маркетинга. Только расчёты, ночи без сна и смысл.

— Пусть приходит, — сказал я.

Рикки кивнул. Он уже встал со стула, как будто знал, что вот-вот что-то изменится. Я тоже почувствовал это.

Дверь мягко щёлкнула. Кто-то стоял за ней. Шаги были тихими, но собранными. Не врача. Не охранника.

Я не стал смотреть сразу. Взгляд оставался на копии фильтр-часов.

Если даже её хватило, чтобы кто-то понял — значит, всё, что мы сделали, было не зря.

4. Разговор с Милоном От лица Алекса

Дверь открылась медленно, бесшумно. Я сначала подумал, что это медсестра — может, проверить капельницу или принести воду. Но вошёл не врач. Не кто-то из наших. Он не глядел по сторонам и не торопился. Просто встал у входа и оглядел палату.