Obscura reperta [Тёмные открытия]. Игра в роман

– Громада мировой культуры давит на нас, мы вынуждены держать ее на плечах, как Атлас свою ношу, с каждым днем она становится все тяжелее, и наиболее сильно это ощущают люди талантливые, что вовсе не случайно, ибо имя титана и слово «талант» произошли от одного корня1, и я всерьез полагаю, что предназначение одаренных людей – поддерживать небесный свод…

Речь Роланда звучала в полной тишине, он умел держать слушателей, и сам входил в своего рода транс, весь превращаясь в яркий, пульсирующий, необычайно приятный для слуха голос.

Когда речь сменилась звоном бокалов, Оливье, наклонился к Артуру, и шепотом спросил.

– Он готовится дома, пишет себе слова?

– Никогда. Я видел, как он собирается перед выступлением, уверен, он испрашивает себе вдохновения – и оно приходит.

– Он сейчас был похож на музыкальный инструмент, на котором играют какие-то неведомые силы.

– В детстве, когда он рассказывал всякие истории, его голос представлялся мне костром – вот он разгорается, вот пламя слабеет, а потом словно кто раздувает его, и оно поднимается высоко и становится таким сильным…

– Сегодня в ударе, хотя в последнее время он, по-моему, в кризисе. Все в порядке?

– Есть то, что выбивает из колеи… Но в общем и целом – да.

____________

На открытии «для своих» Артур знал только человек пять, он, как обычно, занял пост наблюдателя. Эммануэль, казалось, нарочно постоянно попадалась ему на глаза, но он не хотел разговаривать с ней в галерее при всех. Внимание, которым она была окружена, выводило Артура из равновесия, и сердясь на себя, он думал, что лучше было бы сейчас спокойно работать в своем кабинете и не видеть всего этого.

– Молодой человек, не найдется ли у вас огоньку? – услышал Артур улыбающийся голос. Он обернулся и готов был уже громко поприветствовать его обладательницу, но в последний момент сообразил, что может поставить ее в неловкое положение.

– Бабуля! – почти шепотом сказал он, – и ты здесь! Я очень рад! Почему я тебя не видел?

– Наверное, потому что ты смотришь не на меня!

– Слушай, давай исчезнем ненадолго!

– Конечно, пойдем, поболтаем в тихом уголке.

Они вышли на просторную террасу, которая сейчас пустовала, и Артур неуклюже обнял пожилую женщину.

– Покурим?

– Давай, мальчик! – она с удовольствием затянулась. – Роланд молодец! Я им просто восхищаюсь – и так все тонко, с таким знанием и любовью…

– Да… – вздохнул Артур.

– Если мне дозволено сказать… твоя пташка просто очаровательна! И знаешь, почему? Она хорошо спит по ночам, ее ничто не тревожит, наверное, несчастная любовь и бессонница не оставляют теней под ее глазами, она не увлечена ни работой, ни серьезными делами, она просто скользит по поверхности, купаясь во всеобщем любовании ею, когда еще как ни в беззаботной молодости так жить! Она не имеет намерения мучить тебя, просто не хочет крутить роман с господином Букой, это не слишком удобно, а она привыкла к комфорту…

– Так… ну ладно ты, а остальные что – все видят, что я… Даже ей я еще ничего не сказал…

– О, это самое славное время для женщины, поверь! Она, наверное, уже обо всем догадалась, а ты еще ничего не сказал!

– Скажу скоро, наверное, даже сегодня…

– Не сегодня, нет…

– Опять нет?

– Сейчас она в пылу общения со всякими известными людьми, лучше потом. Пригласи ее куда-нибудь. Вы будете вдвоем, и она будет настроена по-другому.

– Хорошо вам живется, знатоки человеческих душ! Ну что с вами делать?

Они помолчали, наблюдая за мелькающими в окнах фигурами.

– Ты сюда на такси ехала? Обратно я тебя подвезу…

– В долгу не останусь, мой дорогой!

____________

Под конец вечера на сцену «культурной жизни» вымело и младшего Цоллерна. Неожиданно он оказался в центре внимания, случайно попав в разговор о царице живописи и возразив одному коллекционеру, что понимать ее не всегда так уж сложно.

– Архитектура, возможно, даже труднее для понимания, она менее изобразительна и более абстрактна, но если живопись в основном создает иллюзию, то архитектура владеет пространством – его ритмом, светом, структурой. И постигается она не только глазами, но всеми органами чувств, телом и душой. Живопись может быть размышлением, игрой, выплеском избытка эмоций и мыслей, архитектура – обретение необходимой гармонии, познание единства противоборствующих сил – силы тяжести и противостоящего усилия поддерживающих эту тяжесть опор. Соотношение этих сил в здании говорит о победе гармонии над хаосом, о человеческом предназначении. Архитектура – всегда о главном, это часто упускают из виду. К тому же архитектурные сооружения – результат напряженной работы многих людей, их объединенных усилий, и точнее других произведений искусства передают дух своего времени, его главные надежды и стремления.

Новый герой был с удивлением и удовольствием принят публикой, и хоть его простодушная проповедь не слишком заинтересовала искушенных знатоков искусства, необычность персонажа привлекла к нему внимание многих. Эммануэль заметила, что к Артуру то и дело обращались женщины и, задавая ему какие-то вопросы, изображали чрезвычайную заинтересованность в предмете разговора. Случайные прикосновения, преувеличенно звонкий смех, вот одна «случайно» оступилась, и Артуру пришлось подхватить ее под руку. Подошел Роланд и под каким-то предлогом увел брата к стоявшему в углу роялю. Девушка следила за их неслышной беседой, за тем, как младший молча отказывается, а старший ласково дожимает. Вот Артур сдался, кивнул. Ей было интересно, на что он согласился, когда же он поднял крышку рояля, она в изумлении замерла.

– Дорогие гости, – начал Роланд, – произведение, которое сейчас сыграет Артур, вы больше никогда нигде не услышите, потому что мой младший брат играет только импровизации. Я прошу тишины, раз уж я уговорил его на эту авантюру, и уверяю вас, вы не пожалеете о том, что были сегодня его слушателями.

– Заметьте, я таких гарантий не даю, – смутившись, сказал Артур, но сел за инструмент.

Действительно, Цоллерн-младший за роялем выглядел странно. От всей его фигуры исходило ощущение огромной силы, опасной для чувствительного музыкального организма, да и сам Артур, казалось, боялся, что первым же аккордом обрушит клавиатуру. Некоторое время он просто держал руки над клавишами, словно должен был почувствовать что-то именно над той октавой, с которой собирался начать. Когда в тишину упали первые ноты, он переплавил всю свою силу в напряженное внимание к звукам, что должны были пролиться из-под его пальцев в мир. Возникла музыка, она потекла, очень медленная, вначале только мелодия, в ней был простор морской дали или уходящего в горизонт поля. Затем волнами начали набегать басовые аккорды, нагоняя тревогу, оттеняя яркую и очень простую нить звуков, походившую теперь на народную песню. Музыка то ширилась, то успокаивалась до тихой речи, и было в ней все – печаль неразделенной любви, мрак неразгаданных тайн, надежда на будущее, сила и смирение, обреченность и радость.

– Как вам концерт? – Роланд взял Эммануэль под локоть, и они прошли ближе к роялю.

– У меня нет слов!

– Они нужны далеко не всегда… – все также еле слышно ответил он.

Артур не смотрел ни на кого, он несколько раз за время игры вообще закрывал глаза, словно рисуя мелодию где-то внутри себя, прослеживая ее узор, сплетающийся из различных тем, звучащих то разновременно, то вместе. Невозможно было понять, сочиняет ли он вначале, и сразу воплощает придуманное или только подчиняется некому зову музыки, сам с удивлением вслушиваясь в то, что играет. Но когда девушка подошла, он почувствовал это, и мелодия заговорила именно с ней, рисуя цветущие поля и огромную луну над лагуной, мощные плечи гор и уснувшие в расселинах облака, ветер в парусах и седые камни на берегу, солнечные блики и густую тьму, прорезанную пламенем костра. И вот музыка устала, дыхание ее замедлилось, и мягкими шагами она ушла в пещеру тишины, последний отзвук угас, Артур уронил руки на колени, откинул голову назад, делая протяжный глубокий вдох.

Недолгое время стояло безмолвие, но эмоции, которые всколыхнула игра, жаждали выплеска. Импровизатора благодарили, и он благодарил в ответ, вокруг него закрутился водоворот голосов и движений, в котором он всегда чувствовал себя очень скованно. Он взглянул на Эммануэль, стоявшую по ту сторону рояля, и быстро отвел взгляд, борясь с ощущением, что все вокруг услышали то, что он хотел сказать только ей. Но уже кто-то отвлек его, снова вокруг него появились женщины. Эммануэль рассеянно повернулась и чуть не налетела на пожилую даму.

– Ой, деточка, прости, едва не обожгла тебя сигаретой!

– Мадам Готье! Извините, это я виновата…

– Ну что ты, наверное, просто немного утомилась.

– Да, пожалуй.

– Я собираюсь домой, и меня подвезет один мой старый приятель, поедем с нами.

– Спасибо, если это удобно…

– Конечно! Пойду попрощаюсь с хозяином галереи…

Мадам Готье вернулась обратно под ручку с Артуром.

– Ну вот, Артур нас и отвезет.

Эмма и Артур в недоумении смотрели друг на друга.

– Не знала, что вы знакомы с мадам Готье.

– И я не знал, что вы…

– Конечно, мальчик, ты же не был в моей новой квартире! Мы с мадемуазель Трево – добрые соседи! Пойдемте, дорогие мои, бабуля Готье едва держится на ногах.

___________

По дороге Бабуля пересказывала городские сплетни, а Эммануэль ловила в зеркале короткие взгляды Артура. Ночной город смыл с их лиц удушливый румянец многолюдного сборища, и тишина, остававшаяся тишиной даже в смеси с воркованием старой дамы, успокаивала и растворяла раздраженную ревность, которая была основным коктейлем этого вечера.

– Если хочешь, заходи ко мне, когда проводишь мадемуазель Трево!

Артур кивнул, и бабуля Готье ушла в свой подъезд.

– Вы прекрасно играли, я и не думала, что вы увлекаетесь музыкой, – задумчиво произнесла девушка, когда они остались вдвоем.

– Спасибо, нет, не то чтобы увлекаюсь, и вообще на людях не играю, но…

– Но брат вас упросил, и вы не смогли отказать ему, потому что очень любите.

– То, что я иногда играю, это его заслуга…

– Как это? Расскажите.

– В пять лет меня усадили за инструмент, чтобы немного утихомирить. Два года я занимался из-под палки, потом несколько лет вообще не подходил к фортепьяно, потом снова начал уже по настойчивой просьбе родителей, но вскоре мне это осточертело, и я заявил, что не буду играть. Тогда Роланд начал долбить меня, чтобы я не смел бросать, потому что у меня «бегают пальцы», так это у них называется. У Роланда пальцы отказывались бегать наотрез – у него просто сводило руки, когда он играл всякие упражнения, ему прописали какое-то лечение от этого, но он решил, что промучился с фортепьяно достаточно и больше не хочет. А на меня наседал постоянно. Не знаю, почему, наверное, из-за лени, мне всегда не нравилось разбирать и учить произведения, написанные кем-то, хотя слушал я их с удовольствием. Но изо дня в день повторять одно и то же, когда, например, вчера у меня было плохое настроение, и минорная музыка ему соответствовала, а сегодня мне весело, и я не хочу воспроизводить эту заунывную мелодию, – это мне претило. Он убедил меня в том, что необязательно играть то, что в нотах. Садился рядом со мной и ставил вместо нот какую-нибудь картинку, чтобы я сыграл ее, или даже клал какой-то предмет. Это было забавно, он начинал надо мной издеваться, ну и я в долгу не оставался, так что… чего только я не играл – шоколадок, рыбьих скелетов, дождевых червей, учебников по математике. Он был прав, я понял, что могу играть все, что захочу. Чаще всего слушать это было невозможно, но иногда получалось что-то гармоничное, вот так это все и началось.

– Импровизация… это очень трудно, по-моему.

– Для меня трудно наоборот… Ну, это же все не серьезно.

– А что серьезно? – осторожно спросила она, уже понимая, что возвращается это странное чувство, которое непрошенным гостем заявлялось вместе с Артуром.

– Ваш отец… дома? – он смотрел не нее так, будто ждет только ее слова, чтобы шагнуть в пропасть.

– Нет, он приедет в воскресенье, у вас к нему дело?

– Не срочное… Скоро выходные, я хочу пригласить вас прогуляться куда-нибудь в субботу.

– Куда же?

– Можно было бы на море съездить, но для одного дня слишком много дороги. Или на вулканы, например.

– Я там была, что там делать?

– Не знаю… ничего не делать – просто гулять… Мне этого в последнее время очень не хватает.

– А у меня нет потребности просто гулять, это скучно.

– Смотря как гулять… – сказал Артур тихо.

– Нет, спасибо, спокойной ночи, – Эммануэль поняла вдруг, что выжидает, что он предпримет еще один штурм, что хочет, чтобы он снова попытался заполучить ее благосклонность, но не дождалась.

Луч, который падал на нее, казалось исходил не от фонаря, а от его лица, как только он опустил голову, луч померк.

– Спокойной ночи, – покорно сказал он.

____________

Квартира Бабули, куда она переехала после смерти мужа, была гораздо меньше, но многие вещи из ее прежнего дома втиснулись сюда по праву родственников и приживалов. Артур побродил немного по комнатам. Знакомые предметы бормотали ему об уходящих днях и хрупкости связей, но их дружеские кивки потихоньку развеяли его хандру.

– Ты отлично устроилась! Квартира прекрасная! Прости, что раньше не заехал, ты же говорила мне, где это…

– Хорошо, что тебе нравится, – я ее тебе завещала, – она ободряюще погладила Артура по плечу.

– Спасибо… но почему? У тебя же есть еще внучатые племянники и племянницы…

– У меня есть любимчики! – улыбка бабули всплыла откуда-то из прошлого, наверное, из детства Артура. – И потом, – вздохнула она, – я знаю: случись со мной что – ты меня не бросишь, не сдашь в богадельню… Думаешь, я не помню, как ты сидел с Эмилем, когда он стал совсем плох, как ты говорил с ним, как вы пели? Я помню, какие у него были глаза после того, как он с тобой пообщается…

Артур обнял ее, вспоминая сразу и Эмиля Готье, которого считал дедом, и отца. Потом мадам Готье ласково отстранилась, подвела его к висевшей на стене фотографии, он сам сделал ее несколько лет назад, когда бабуля еще не была вдовой.

– Эмиль бы не одобрил, если бы я поступила по-другому. Теперь я всегда его слушаюсь, – сказала она, поглядев на своего полковника Готье. – А уж в молодости… как я его мучила, даже стыдно бывало, зато есть что вспомнить.

– Все-таки надо было сказать ей, – вздохнул Артур.

– И поучил бы отлуп!

– И так получил.

– Это ничего не значит!

– Вот как?

– Конечно! Придумай еще что-то.

– То, что я придумал, ей не понравилось, она не захотела ехать со мной в субботу.

– Захотела или не захотела, это ты поймешь, когда поедешь с ней. Ты захотел, вот и действуй. Пригласи ее снова, да укради ее, в конце концов, на денек, тем более, она пока одна.

– Ты авантюристка, бабуля!

– Да, это мое лучшее качество! А что? Наши балконы рядом! Окно у нее летом обычно открыто, а в свою квартиру я тебя пущу, так что веревочная лестница не пригодится.

– Смеешься надо мной?

– Ох, какой же ты увалень ленивый! Все должно быть похоже на сказку или сон, тогда будет что вспомнить! Уж очень серьезно ты ее любишь, женщины этого не ценят!

– Я уже от Роланда знаешь сколько выслушал по этому поводу?

– А что с тобой делать, если тебя так не на шутку придавило?

– Не на шутку, – согласился Артур, мрачно кивая, – ты только Роланду не говори ни о чем, прошу тебя!

– Ладно, позвони мне, если что.

– Спасибо, хорошо… Слушай, можно я сейчас загляну на твой балкон?

– Хоть на всю ночь, дорогой мой!

Артур вышел на балкон. Действительно, попасть на соседний не составляло труда. Он перемахнул через перила. Так и есть, окно приоткрыто, вот ее постель… Девушки в комнате не было. Она могла войти в любую секунду, но он медлил на этой грани. На кресле и стульях разбросаны ее платья – она, видимо, решила, в чем пойти, в последний момент. Около кровати на полу несколько пар туфель и стопка журналов, ближе к двери старый проигрыватель, коробки с пластинками. Небольшие картины и старые фотографии на стенах – на каждой из них Эмма-девочка одна или с кем-то из родителей. На трельяже в беспорядке свалена косметика, печатная машинка на небольшом столике – она же пишет статью. Ему захотелось стянуть оттуда листок и прочесть… Он улыбнулся, снова с удовольствием разглядывая беспорядок в комнате, ее неидеальность в мелких деталях. Воздух, который он вдыхал, наполнился нежностью и теплом, радостью и невесомостью всего, что происходит, – она уже все знает, а он еще ничего не сказал. Еще немного, еще денек, и тогда уж…

Предисловие in transitu. Фрагмент 1

Многие авторы серьезны, они тщательно создают иллюзию места и времени, думают об узнаваемости картинок мира, о материальности человеческой плоти, о том, как влияют на поведение героев их физиологические нужды, они углубляются в жизнь общества и ее внутренние коллизии. Мой роман лишен серьезности. Я позволяю своим героям парить в метре от земли. Я хочу для них мира, который позволит им совершать свои поступки и открытия в неком настроенном на них пространстве, чтобы этим ореолом подчеркнуть то важное, что происходит в них, используя как можно меньше отвлекающих слов. Я позволяю им быть не телами, а скорее самоощущением этих тел, их отражением, но не плотью.

Я искренне верю, что существует мир, где живут герои, созданные поэтами и писателями, художниками и режиссерами. Я видела недавно сон, в котором ко мне пришел мой герой. Мы стояли напротив, и вдруг он прикоснулся ко мне, он обнял меня и поцеловал. Я сказала ему, что это невозможно, потому что он – только герой, он моя фантазия, и как бы я не хотела, я не могу соединиться с ним, поскольку мы живем в разных мирах. Он прозрачно улыбнулся и сказал: «Разве ты еще не поняла? Мы все время вместе, мы соединяемся постоянно, как ты можешь не видеть этого?» И тогда я увидела, увидела всю свою прошедшую жизнь, она лежала передо мной словно кожа змеи, она лежала передо мной двумя слоями – плотным, который я называю жизнью и нежно-прозрачным, в котором я живу внутри себя. И этот бесплотный слой наполнен нашими встречами и беседами, нашими объятьями и сплетением наших сущностей в потоке любви. Я проснулась в эйфории, как обычно, когда во снах ко мне приходят мои главные люди.