Бывшие. Я выбрала тебя, не спросив

ПРЕДИСЛОВИЕ

"Bir kam dunyo"

"Мир, в котором не хватает

самого важного".

(Тюркская народная мудрость)

В тюркской народной традиции есть выражение — bir kam dunyo.

Так говорят о жизни, в которой, на первый взгляд, всё сложилось правильно: есть дом, семья, работа, статус.

Но внутри — пустота.

Потому что отсутствует нечто важное, без чего мир перестаёт быть целым.

Эта история — именно о таком мире.

О людях, которые когда-то потеряли друг друга, и научились жить дальше, не понимая, что их жизнь стала неполной.

Иногда мы делаем выбор, не спрашивая тех, ради кого он сделан.

И платим за него годами.

Этот роман — о любви, которая не умерла…

а просто оставила мир с изъяном.

Глава1. Письмо

Мне снова снится мост.

Он появляется всегда одинаково — внезапно, без начала, будто я не иду к нему, а уже стою посреди. Ночь. Воздух прохладный и влажный. Ветер касается моей шеи, осторожно, почти ласково, и от этого прикосновения по коже поднимается дрожь, как от чужого дыхания.

Под ногами тёмная вода. Она не шумит, не движется. Просто существует, глубокая и равнодушная.

На перилах висят замки. Много. Слишком много.

Сотни. Может, тысячи.

Они висят близко друг к другу, касаясь, тихо звенят, когда ветер становится сильнее. Этот звук невозможно спутать ни с чем — он не металлический. Он живой. Как будто каждый замок хранит чужое дыхание.

Я знаю, что один из них — наш. Мой и его…

Я не ищу его глазами. Мне не нужно. Я чувствую его. Моё тело уже помнит, где он.

Он стоит рядом со мной.

Я не вижу его лица. Только плечо. Только тепло его руки, сжимающей мою ладонь. Его пальцы переплетены с моими крепко, уверенно, будто в этом жесте уже есть ответ на всё, что будет дальше.

— Навсегда, — говорит он тихо.

Его голос звучит не в ушах. Внутри меня. Под рёбрами.

Я киваю.

Он достаёт ключ. Маленький, холодный. Вкладывает его в мою ладонь. Наши пальцы соприкасаются. Этот момент длится дольше, чем должен.

— Вместе, — говорит он.

Мы отпускаем ключ одновременно. Я смотрю, как он падает. Маленькая вспышка в темноте. Короткий отблеск. И потом, исчезает.

Замки на перилах звенят сильнее. Ветер поднимается. Мост под ногами будто дышит. Я знаю, что теперь мы не расстанемся никогда. Но, именно в этот момент меня накрывает чувство, которого не должно быть.

Страх.

Острый. Безжалостный.

Моё тело понимает то, чего ещё не понимает разум.

Это ложь…

Страх поднимается резко, как холодная вода, в которую меня толкают без предупреждения. Я ещё стою рядом с ним. Его пальцы всё ещё держат мою руку. Но, я уже знаю, что однажды отпущу его руку...

Я резко просыпаюсь.

Воздух врывается в лёгкие слишком резко, как после удара. Сердце бьётся быстро, тяжело, словно пытается вырваться. Простыня под ладонями влажная. Пальцы холодные. В комнате темно, только тонкая полоска света от окна режет пространство на две части. Воздух тяжёлый, неподвижный.

Лежу неподвижно, слушая собственное дыхание.

Прошло больше двенадцати лет. А этот сон всё ещё находит меня. Будто кошмар, который преследует без устали.

Я поворачиваю голову. Через приоткрытую дверь виден слабый свет ночника в комнате сына. Он всегда оставляет его включённым. Не потому, что боится темноты, а потому что привык быть готовым проснуться в любую секунду. Возможно, это у него подсознательно…

В этом он похож не на ребёнка.

На человека, который живёт настороже.

В доме тихо.

Слишком тихо.

Я знаю это ощущение. Герман уже проснулся. Он всегда просыпается в пять. Без будильника. Без лишних движений. Это осталось с армии, с тех лет, о которых он никогда не рассказывает подробно. Я иногда слышу, как он проходит по коридору. Шаги ровные, почти бесшумные. Как будто он всё ещё проверяет периметр.

Сегодня я не слышала, как он вышел. Но его уже нет. В спальне холоднее, чем обычно.

Я медленно выдыхаю.

Это был просто сон.

Просто мост, который давно остался в прошлом... которое не имеет права возвращаться.

Я заставляю себя закрыть глаза снова, но уснуть уже невозможно. Тело уже не подчиняется. Оно помнит слишком хорошо. Оно всё ещё помнит тепло чужой руки. Так ясно, будто это было вчера.

***

Утро наступает незаметно.

Я стою у кухонного окна и машинально помешиваю чай. Делаю это медленно, по кругу, не глядя в чашку. За стеклом тянется утренний город — огни, движение, чужие жизни, в которых ничего не ломалось прямо сейчас. Обычный день. Работа. Усталость. Дом. Всё было выстроено и отмерено, как давно отлаженный протокол: без сбоев, без лишних эмоций. Так я и живу много лет. Так было безопаснее.

Ложка звякнула о фарфор слишком резко. Я только тогда замечаю, что сжимаю её сильнее, чем нужно. В запястье неприятно кольнуло.

Телефон завибрировал внезапно, напоминая о действительности. Выдергивая меня из цепких сетей сна, что продолжали держать за горло словно клещами даже сейчас, наяву.

Вибрация была короткой, но настойчивой. А номер незнакомым.

Я перевожу взгляд на экран и не отвечаю сразу. Не потому, что сомневаюсь, а потому что внутри поднимается то самое чувство, глухое, предупреждающее. Оно всегда появляется за секунду до того, как что-то необратимое входит в мою жизнь. Так реагирует тело, когда разум ещё не понял, но уже знает.

Сообщение было сухим. Официальным.

«Состояние здоровья Сергея Алексеевича Громова — тяжёлое. Рекомендуется прибытие ближайших родственников».

Я перечитала его один раз. Потом второй. Потом третий — уже не вчитываясь, а словно проверяя, не исчезнет ли текст, если смотреть достаточно долго.

***

Имя отца не вызывает боли сразу. Сначала внутри стало пусто. Тихо. Как будто внутри меня есть место, куда больше ничего не доходит. А потом где-то под рёбрами ударило — тупо, знакомо, как по старому шву. Он давно не болел каждый день. Но стоило прикоснуться, и я вспомнила, что он был.

Мои пальцы сжимаются вокруг телефона, и я только тогда понимаю, что не дышу. Чай остыл. А я всё ещё держу ложку в другой руке, будто забыла, зачем она у меня в руке.

— Мам? — доносится голос сына из его комнаты, — Ты дома?

Я делаю судорожный вдох, слишком глубоко, словно перед погружением.

— Да, — отвечаю я, и чувствую, что голос прозвучал быстрее, чем хотелось бы, — Уже собираюсь на работу.

Убираю телефон экраном вниз. Не чтобы спрятать, а потому что не могу на него смотреть. Делаю шаг, второй, и только в коридоре понимаю, что иду слишком быстро. Как по тревоге. Как на вызов, где нельзя терять ни секунды.

Привычка.

Сын сидит на кровати и складывает тетради в рюкзак. Он делает это каждый вечер, но утром педантично перепроверяет, аккуратно, методично. Порядок успокаивает его так же, как когда-то успокаивал меня.

— Ты чего такая? — спрашивает он, сразу подняв голову.

Не «что случилось». Не «кто звонил».

Он просто чувствует.

Я замираю у двери. На секунду ловлю себя на том, что стою, не моргая.

— Ничего. Всё нормально, — быстро отвечаю, и тут же понимаю, что нагло вру.

Он смотрит внимательно. Тихо. У него взгляд ребёнка, который слишком рано научился наблюдать за взрослыми, потому что иначе нельзя.

Слишком серьёзный для своего возраста.

И по его взгляду понятно, что он не верит. Он никогда не верит, когда я говорю «ничего».

— На работе? — уточняет он, скрывая волнение в голосе.

Я осторожно подхожу ближе, сажусь рядом. Провожу рукой по его волосам, медленно, будто этим движением можно удержать равновесие. Этот жест всегда успокаивает меня больше, чем его. При нём я позволяла себе то, чего не позволяла больше ни с кем: не знать, что правильно.

— Мне пришло сообщение, — говорю я тихо, — Нужно уехать на некоторое время.

Слова звучат спокойно. Будто я говорю о работе. О конференции. О чём-то временном.

Он замер на секунду, затем, не спрашивая «куда», уточняет другое:

— Надолго?

Я нервно сглатываю и отвожу взгляд в сторону.

— Не знаю, — вырывается на выдохе.

Я действительно не знаю.

Он кивает головой задумчиво.

— Я поеду с тобой.

Не вопрос. Решение.

Я смотрю на него. И впервые думаю о том, что он может увидеть.

Он уже совсем взрослый. Ему скоро двенадцать. И он смышлёный не по годам. Даже на голову выше своих сверстников.

Всегда внимательный и заботливый.

Ощущаю, как в груди растапливается тепло. Нежно улыбаюсь сыну и мягко провожу рукой по его щеке.

— Если хочешь.

Он осторожно обнимает приблизившись, и уверенно произносит:

— Я хочу.

В этот момент становится по-настоящему больно. Потому что я понимаю, что оставить его, значит снова пойти одной. Спрятать. Закрыть. Сделать вид, что так правильно. И потом жить с этим ещё годы.

Ведь Лёша даже не знает о том, что у него есть дед. Как и отец, не в курсе о существовании внука.

— Ты поедешь со мной, — решительно подвожу я итог, — Если хочешь.

Телефон вибрирует снова. На экране высвечивается имя мужа.

Герман.

Я смотрю на его имя, и тело реагирует раньше, чем я успеваю подумать. Пальцы холодеют. Спина выпрямляется сама собой. Это рефлекс. Выученный. Закреплённый годами.

Давно пора было привыкнуть… только за столько лет, это никак не прошло. Инстинкт срабатывает, как отлаженный механизм.

Я закрываю глаза на секунду, прежде чем ответить.

— Да.

— Ты дома, — говорит он.

Не вопрос.

Утверждение.

Он всегда знает. Водитель своевременно докладывает ему, если что-то идёт не по плану.

Я сглатываю.

— Да.

После короткой паузы, Герман спрашивает:

— Почему ты не на работе?

Он знает мой график лучше, чем я сама.

Я провожу ладонью по шее. Кожа всё ещё помнит холод ветра из сна.

— Мне написали. Отец в тяжёлом состоянии.

Тишина на другом конце заполняет всё пространство помещения.

— Он всё ещё жив, — произносит Герман.

Это не вопрос.

Это звучит, как недовольство.

Я чувствую, как внутри сжимается что-то мягкое, уязвимое.

— Да.

Тишина. Я почти слышу, как он перестаёт двигаться. Как фиксируется.

— И что с ним? — голос его ровный, без удивления, без сочувствия.

Ощущаю себя, как на допросе, и всё же отвечаю:

— Он при смерти.

Слова даются тяжело. Горло сухое.

Герман молчит. Дольше обычного. Я знаю, что сейчас он думает. Он всегда думает быстро.

— И ты собираешься поехать, — говорит он наконец.

Не спрашивает. Констатирует.

Я закрываю глаза.

— Да.

Тишина становится плотнее.

— Не думаю, что это верное решение, — произносит он спокойно.

У меня перехватывает дыхание. Я знаю этот тон. Он не повышает голос. Никогда. Ему не нужно. Его «нет» не обсуждают.

Я опираюсь ладонью о подоконник, потому что внезапно становится трудно стоять.

— Герман… он умирает…

— Мы договаривались, Ада, — произносит он мягче.

И от этой мягкости внутри всё сжимается сильнее, чем от крика. Я медленно прислоняюсь лбом к окну. Холод стекла возвращает меня в тело.

— Я поеду ненадолго, — говорю я.

Он не отвечает сразу.

Он никогда не отвечает сразу, когда хочет, чтобы я услышала себя.

— Ты уверена, что тебе это нужно? — почти заботливо спрашивает он.

Почти.

А я чувствую, как в груди поднимается что-то тяжёлое. Старое.

— Да.

Тишина длиться дольше обычного. Он не спорит. Не запрещает.

Он делает хуже.

— Хорошо, — говорит он наконец.

Я выдыхаю слишком рано.

— Я поеду с тобой.

Слова ложатся спокойно. Будто так и должно быть.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются. Я не была готова к такому.

— Это не обязательно.

Он усмехается тихо.

— Обязательно, — отвечает он, — Ты давно там не была.

Он не спрашивает, хочу ли я этого. Он уже решил.

— Я обо всём позабочусь, — продолжает он, — Отель. Машину. Всё, как нужно.

Я молчу.

— Когда ты выезжаешь?

— Сегодня.

— Хорошо.

И вновь многозначительная пауза, а затем, в голосе звучат строгие нотки:

— Ада.

Я замираю.

Его голос не повышается. Но я всё равно перестаю дышать.

— Помни, — произносит он спокойно, — Мы делаем выбор один раз.

На другом конце провода секундная пауза. Слышу, как Герман переводит дыхание, ровно, спокойно, уверенно и продолжает:

— И живём с ним всю жизнь.

После чего, связь обрывается.

Я продолжаю стоять у окна. Телефон всё ещё в моей руке. Пальцы сжаты так сильно, что начинает болеть. Но я не разжимаю их. Потому что знаю — эта боль, которую я выбрала сама.

Я не еду в отчий дом.

Я возвращаюсь туда, где однажды перестала существовать.

В город, где я оставила себя.

Глава 2. Палата

Я понимаю, что не готова к встрече с отцом через столько лет. Но мы приехали. Сборы были максимально быстрыми.

Мне страшно.

Въезжаем в мой родной провинциальный городок, и я уговариваю себя взять в руки. Собраться. И думаю, наконец, что готова. Ведь я готовлюсь всю дорогу. Готовлюсь, пока машина въезжает в город. Пока знакомые улицы появляются одна за другой, будто кто-то листает старые фотографии без моего разрешения. Пока мы останавливаемся у клиники.

Но это ложь.

Я не готова.

Но я всё равно выхожу из машины.

Герман остаётся снаружи лишь на минуту. Говорит, что у него дела. Что вернётся позже. Он не задаёт вопросов и не даёт советов. И от этой сдержанности становится только страшнее. Потому что я знаю, он всё равно контролирует каждый мой шаг.

Я остаюсь одна.

Только я и сын.

И дверь, за которой лежит человек, который однажды перестал быть моим отцом.

Дрожь накатывает с ног до головы. Пока мы поднимаемся по лестнице клиники. Пока открывается дверь палаты.

Рука сама замедляется на ручке. Она холодная. Я не открываю сразу. Лёша стоит рядом. Я чувствую его плечо возле своего. Он не говорит ничего. Только ждёт. Он всегда чувствует, когда мне трудно.

— Всё нормально, — говорю я тихо.

Ложь!

Кому я вру?!.. не понимаю…

Себе?

Окружающему миру?..

Я нажимаю на ручку. Дверь открывается слишком легко. Отец лежит у окна. Свет падает на его лицо сбоку, подчёркивая то, чего раньше не было. Впалые щёки. Острые скулы. Кожа стала тонкой, почти прозрачной. Он кажется меньше. Как будто часть его уже ушла, а тело осталось.

Я останавливаюсь на пороге.

Не могу сделать следующий шаг.

В груди становится пусто. Не больно. Хуже.

Пусто.

И вдруг отдаёт болезненными спазмами.

Это не тот человек, которого япомню.

Это оболочка. Он будто меньше, чем я помню.

Мне нужно сделать шаг.

Хотя бы один.

А я не могу.

— Мам? — тихо говорит Лёша рядом.

Я чувствую его пальцы в своей ладони. Он сжимает их сильнее. Как будто поддерживает меня. Этот жест возвращает меня в тело. И я делаю шаг. Потом второй. Движение даётся тяжело, будто воздух стал плотнее.

Каждый шаг — усилие.

Пол под ногами кажется чужим.

— Пап, — произношу я.

Мой голос звучит тише, чем я ожидала.

Его глаза открываются не сразу. Сначала едва заметно дрожат ресницы. Потом он смотрит на меня.

Он узнаёт.

Я вижу это сразу.

В его взгляде нет удивления.

Нет радости.

Только тяжёлая, холодная осознанность. Как будто он ждал этого момента. Но не хотел.

Мы смотрим друг на друга слишком долго. Я не знаю, что сказать. Все слова, которые я готовила всю дорогу, исчезают. Остаётся только дыхание. И стук сердца.

Между нами проходит что-то острое. Старое.

Он молчит.

Просто смотрит.

Этот взгляд хуже любых слов.

— Я приехала, — говорю я.

Глупая фраза. Ненужная.

Он и так видит.

Его взгляд медленно опускается ниже.

На Лёшу.

Он смотрит на него внимательно. Медленно. Изучающе. Я чувствую, как напрягается тело сына рядом со мной. Выпрямляется.

Он не прячется.

Он никогда не прячется.

— Это мой сын, — говорю я, — Твой внук.

Мой голос звучит ровно. Только пальцы дрожат.

Отец снова смотрит на меня. И, даже сейчас, в его взгляде нет радости. Нет облегчения.

Только усталость.

И что-то ещё.

Долгое молчание давит на плечи.

— Ты всё-таки решила вспомнить, что у тебя был отец, — произносит он.

Его голос слабый. Хриплый. Каждое слово даётся ему тяжело. Но в нём всё ещё есть та же твёрдость.

Я не понимаю сразу, что он имеет в виду.

И понимаю одновременно.

Сознание вырывает из контекста лишь одно слово, отчего кровь стынет в жилах.

Был отец…

Не «есть».

Был.

Как будто меня уже давно вычеркнули из его жизни окончательно…

Чувствую, как внутри что-то сжимается, но заставляю себя игнорировать его пренебрежение.

Он снова смотрит на Лёшу.

— Подойди, — говорит отец слабым голосом.

Лёша смотрит на меня. Я одобрительно киваю, и он подходит ближе к кровати.

Отец изучает его лицо так внимательно, что мне становится трудно дышать.

Как будто ищет что-то.

И находит.

Я вижу момент, когда это происходит. Едва заметно. Но я вижу. Он закрывает глаза. На секунду.

— Как тебя зовут? — его голос ослабевает с каждой минутой.

— Алексей.

Отец вздрагивает почти незаметно, прикрыв веки. Моё сердце пропускает удар. Он снова открывает глаза. И впервые за всё это время смотрит на меня иначе.

Не мягче.

Хуже.

— Ты назвала его в честь деда? — спрашивает он тихо.

Я не отвечаю. Он и так знает ответ. В палате становится слишком тесно. Я не принадлежу этому месту. Никогда не принадлежала.

Неосознанно опускаю взгляд. Виновато. Украдкой. Делаю глубокий вдох и на выдохе спрашиваю:

— Как ты себя чувствуешь?

Глупый вопрос.

Он усмехается. Слабо.

— Достаточно, чтобы понимать, кто пришёл.

Каждое слово режет. Я чувствую, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Болезненное. Он отворачивается к окну. Как будто устал. Как будто разговор закончен. А я стою рядом.

Лишняя.

Не знаю, куда деть руки.

— Я выйду на минуту, — говорю я Лёше тихо.

Он смотрит на меня внимательно. С пониманием. Кивает.

Я выхожу из палаты, и останавливаюсь. Дверь закрывается за моей спиной. Тихо и осторожно, будто я боюсь потревожить отца еще и этим звуком.

Прислоняюсь к ближайшей стене, и только тогда понимаю, что не дышала.

Воздух в коридоре холоднее. Я делаю судорожный вдох. Потом ещё один. Воздуха будто не хватает. Не могу надышаться. Хватаюсь за горло, словно это сможет усмирить бурю внутри меня, что поднялась из глубоких недр подсознания.

Мне нужно что-то сделать. Не могу найти себе места. Какая-то нелепая энергия внутри меня толкает на безумства… только какие?!

Сама еще не осознаю.

Мне нужно найти врача.

Нужно что-то спросить.

Что угодно.

Просто чтобы не возвращаться туда сразу.

Я делаю шаг вперёд. И в этот момент чувствую необъяснимое.

Сначала — не глазами.

Телом.

Как будто пространство меняется. Становится плотнее. Тяжелее. Будто воздух в коридоре внезапно перестаёт принадлежать мне одной.

Я поднимаю голову.

И вижу его.

***

Кирилл…

Имя вспыхивает внутри без звука.

Сердце пропускает удар и ухает куда-то вниз, оставляя в груди пустоту. Мало того, что воздуха не хватало пару минут назад, так теперь словно удавку затягивают на шее. Вдох не входит до конца, кислород становится ничтожно малой роскошью.

Я отворачиваюсь резко, почти грубо, делаю вид, что меня заинтересовал стенд на стене. Стеклянная панель с новыми медицинскими технологиями, графики, слова, схемы… Я смотрю на буквы, но не понимаю ни одной. Всё расплывается. В глазах щиплет, будто туда насыпали песка.

Но я всё равно чувствую его.

Даже не глядя.

Он идёт по коридору в мою сторону.

Не один.

Рядом с ним врачи. Белые халаты, планшеты, быстрые слова. Они что-то рассказывают, показывают. И я понимаю это не по смыслу, а по тому, как они держатся: чуть внимательнее, чуть собраннее, будто рядом с человеком, чьё «да» значит больше, чем их диагнозы.

Он слушает. Спокойно.

Уверенно.

Потом поднимает голову. И на секунду его взгляд касается меня. Всего на долю секунды. Но этого достаточно, чтобы весь окружающий шум исчез. В ушах поднимается гул, как после удара. Я перестаю слышать коридор, шаги, голоса. Слышу только себя. Собственный пульс и дыхание, которое никак не хочет стать ровным.

Его лицо остаётся неподвижным.

Взгляд — стеклянный, холодный, нечитабельный.

Он переводит глаза обратно на собеседника, будто меня не существует.

Будто я — часть стены. И это… больнее, чем если бы он остановился.

Я делаю вид, что ищу медперсонал у стойки, заставляю лицо стать пустым. Маска безразличия натягивается с трудом, как бинт на живое.

А внутри — взрыв.

И время останавливается.

Воспоминания вспыхивают так резко, что на секунду мутнеет в глазах.

Он становится ближе.

С каждым шагом.

Высокий.

Знакомый до боли.

Я ничего не слышу. Потому что всё внутри меня замирает. И чем ближе он подходит, тем отчётливее я понимаю… время не забрало его. Оно выковало.

Я узнаю его не по лицу — по присутствию.

По тому, как пространство вокруг него подстраивается. Как люди рядом инстинктивно замедляются, слушают внимательнее, держатся чуть прямее. Он не повышает голос, не делает лишних движений. Ему и не нужно. Он словно живёт в той точке, где власть не демонстрируют. Её просто ощущают.

Я позволяю себе посмотреть на него всего на мгновение.

Коротко. Почти незаметно. Но этого хватает, чтобы взгляд предательски зацепился за детали.

Волосы темнее, чем я помню, но у висков проступает тонкая, почти незаметная проседь. Она не старит. Она делает его опаснее. Придаёт ту тяжесть прожитых лет, которой раньше не было.

Он выше, чем в моей памяти. Или это я стала меньше…

На нём тёмный костюм — дорогой, безупречный, сидящий так, будто был создан для него одного. Никаких ярких деталей. Никакой показной роскоши. Только уверенность человека, который больше ничего никому не доказывает.

Лицо стало жёстче.

Исчезла та открытость, которую я помню. Осталась линия скулы, напряжение челюсти, взгляд — тяжёлый, прямой, привыкший не просить, а брать.

Это больше не тот мужчина, которого я когда-то любила. И которого предала…

Это мужчина, которого слушают. Мужчина, которого уважают. Судя по тому, как внимательно внемлют врачи его словам.

И всё же моё тело узнаёт его раньше, чем разум успевает защититься.

Сердце срывается с привычного ритма.

Слишком быстро.

Слишком сильно.

Как будто эти двенадцать лет никогда не существовали.

Я говорю себе, что это невозможно. Герман ясно дал понять, что он покинул пределы страны еще тогда. В далёком прошлом. Что Кирилл давно «вне доступа», «вне страны», «вне моей жизни».

Но он здесь.

Настоящий.

Реальный.

Его взгляд скользит по коридору, и останавливается на мне.

В этот момент время перестаёт существовать.

Прошлое…

Настоящее…

Всё смешалось.

Он будто не узнаёт.

В его глазах нет удивления. Ни один мускул не дрогнул. Никаких эмоции.

Только что-то тёмное. Глубокое.

Он не останавливается.

Продолжает идти.

И я тоже.

Я ловлю взглядом стойку медперсонала, как спасательный круг, как точку, за которую можно держаться. И шагаю туда ровно, уверенно, будто меня действительно волнует только регистратура.

Мы идём навстречу друг другу. А я не смотрю по сторонам. Только вперёд. Не даю себе шанса дрогнуть. Иду и чувствую каждый шаг. Каждый вдох. Каждый удар сердца.

Я должна пройти мимо.

Я обязана пройти мимо.

Сердце продолжает бешено колотится в груди. Воздух становится другим. А я заставляю себя идти.

Не медленно.

Не быстро.

Просто идти.

И в последний момент…

Прохожу.

Как будто он посторонний.

Как будто внутри меня ничего не происходит.