Развод с предателем неизбежен! Даже в 55...

Глава 4

В машине я кладу книгу на соседнее сиденье. Несколько минут просто сижу, не вставляя ключ в замок зажигания. Ладони лежат на руле так крепко, что начинают неметь пальцы.

Мне хочется позвонить Екатерине. Не потому, что она сможет что-то объяснить, просто услышать голос дочери. Убедиться, что хоть где-то всё осталось прежним.

Но что я скажу?

«Катя, тебе не кажется, что твой отец живёт с другой женщиной?»

Я почти слышу собственный голос со стороны.

Бред какой-то!

Нет.

Пока это только между мной и Сергеем.

Я наконец завожу двигатель.

Дождь закончился совсем недавно. Асфальт блестит, словно покрытый тонким стеклом. Встречные машины рассекают темноту длинными полосами света, и каждый раз мне приходится сильнее сжимать руль.

Не думать.

Главное, не думать.

Сначала тетрадь.

Нужно проверить тетрадь.

Может быть, Сергей действительно просто сделал фотографии.

Может быть, переписал несколько рецептов.

Может быть, мама когда-то сама разрешила кому-то пользоваться своими записями.

Каждая новая версия звучит всё менее убедительно. Но каждая оставляет крошечную возможность, что моя жизнь ещё не рассыпалась окончательно.

Телефон начинает вибрировать, когда я въезжаю в город. На экране высвечивается имя мужа. Я смотрю несколько секунд, палец зависает над экраном.

Нет!

И сбрасываю вызов.

Почти сразу приходит сообщение.

«Не делай выводов. Скоро буду дома, спокойно поговорим.»

Я перечитываю его дважды.

«Не делай выводов».

Не: «Что случилось?»

Не: «Почему ты уехала?»

Не: «Ты расстроилась?»

Он уже понимает, какие именно выводы я могу сделать. И больше всего боится именно их.

***

Возле дома почти пустая парковка. Я долго сижу в машине, и просто смотрю на окна нашей квартиры.

Тридцать три года.

Каждый вечер я возвращалась сюда с ощущением, что еду домой. Сегодня впервые, кажется, будто иду в чужую квартиру.

Поднимаюсь на четвёртый этаж, открываю дверь. Гробовая тишина. Та особенная квартирная тишина, которая обычно казалась уютной. Сегодня же она давит.

Снимаю пальто, даже не разуваюсь, и прямо в обуви прохожу через прихожую. Мне кажется, если остановлюсь хоть на минуту, уже не смогу заставить себя сделать следующий шаг.

Секретер стоит там же, у дальней стены. Тёмное дерево, потёртые латунные ручки. Мама купила его, когда я поступила в институт. Тогда он казался огромным и очень взрослым. После её смерти Сергей несколько раз предлагал избавиться от старой мебели.

— Лида, ну зачем хранить этот музей? Купим что-нибудь современное.

Я всегда отказывалась. Теперь понимаю почему. Потому что мама словно всё ещё жила в этих вещах.

Открываю шкатулку, достаю маленький ключ, и на секунду задерживаю его между пальцами.

Пожалуйста...

Пожалуйста, пусть всё окажется моей глупой фантазией...

Замок тихо щёлкает, ящик плавно выдвигается. Белая льняная ткань лежит именно так, как я её оставляла, очень аккуратно и ровно. У меня вырывается короткий выдох.

Вот видишь...

Ты себя накрутила...

Я даже улыбаюсь, совсем чуть-чуть. Пальцы осторожно цепляют край ткани, разворачиваю. И улыбка исчезает.

Внутри лежит фотоальбом, старый, толстый, почти такого же размера, как мамина тетрадь.

Я смотрю на него несколько секунд. Мозг почему-то отказывается понимать очевидное. Потом беру альбом обеими руками. Он тяжёлый, совсем не такой, как тетрадь. Если бы я не развернула ткань...

Я бы ничего не заметила.

Воздух будто становится гуще.

Я медленно опускаюсь на пол рядом с секретером.

Альбом остаётся лежать на коленях.

Нет...

Нет...

Это невозможно...

Потом приходит следующая мысль. Не случайная. Не ошибка. Он специально положил сюда альбом, чтобы я как можно дольше не заметила пропажу.

У меня холодеют ладони, не от злости, от понимания. Это не минутное решение. Он всё продумал заранее.

Я всё ещё сижу на полу, когда в замке поворачивается ключ, и в прихожей хлопает дверь. Слышится знакомый голос.

— Лида?

Я закрываю глаза. Ещё вчера этот голос был для меня самым родным. Сегодня он звучит так, будто принадлежит чужому человеку.

— Лида?

Шаги становятся ближе. Он входит в гостиную. Сначала замечает открытый секретер, потом белую ткань, затем альбом у меня на коленях. И только потом смотрит мне в лицо. Я вижу, как меняется его взгляд.

Он всё понял.

Понял ещё до того, как я произнесла первое слово.

Сергей не произносит ни слова, только медленно снимает пиджак. Руки работают привычно, почти автоматически. Аккуратно вешает его на спинку кресла, поправляет воротник, словно действительно вернулся домой после обычного рабочего дня. Эта почти бытовая неторопливость вдруг кажется мне чудовищной. Мир только что перевернулся, а он всё ещё расправляет складки на пиджаке.

Я поднимаюсь не сразу. Сначала осторожно кладу фотоальбом на пол. Закрываю ящик секретера. Пальцы задерживаются на потёртой латунной ручке чуть дольше, чем нужно.

Мне необходимо за что-то держаться.

За дерево.

За металл.

За что угодно.

Лишь бы не за человека, которого, кажется, больше не знаю.

Только потом выпрямляюсь.

— Где тетрадь?

Он медленно выдыхает, не удивляется вопросу, будто готовился к нему всю дорогу.

— Лида...

— Где тетрадь моей матери?

Он проводит ладонью по лицу. Большим пальцем касается подбородка, словно собираясь с мыслями, потом делает привычный шаг ко мне. За тридцать три года он тысячи раз подходил вот так, чтобы обнять, взять за плечи, поцеловать в висок.

Сегодня я впервые сама делаю шаг назад. Совсем небольшой, на полшага, но этого оказывается достаточным, и он замечает. На какую-то долю секунды замирает. Рука, уже почти поднявшаяся ко мне, медленно опускается. Сергей делает вид, что ничего не произошло.

Но произошло!

Между нами впервые появляется расстояние.

Настоящее.

— Давай сначала успокоимся.

— Я спокойна.

— Нет, — качает он головой, — Ты сейчас на эмоциях.

— Где тетрадь? — повторяю я вопрос ровным голосом, удивляюсь себе, как сдерживаю себя от истеричного вскрика.

Я ведь в шоке в данный момент. Или скорее всего, поэтому и сдерживаюсь, потому что не нахожу ни слов и объяснений этому поступку.

Он раздражённо втягивает воздух, смотрит в сторону, потом опять на меня, будто ищет ответ, который ничего не разрушит.

— У Нины.

Я непроизвольно замираю. Мир глохнет на эту долю секунды. В ушах непонятный гул. Я слышу слова, но смысл приходит не сразу. Они словно ударяются обо что-то внутри меня и только потом начинают медленно оседать.

У Нины?!

У! Нины!!!

Я машинально сильнее сжимаю ручку секретера. Кажется, дерево сейчас треснет под пальцами.

— Как... — нервно сглатываю, прежде чем продолжить, — она там оказалась?

Он опускает взгляд.

— Я дал ей посмотреть.

Я моргаю в недоумении. Один раз, второй. Будто этим можно отмахнуться от происходящего безумия.

Нет!

Я, наверное, неправильно услышала.

— Ты... — голос неожиданно становится хриплым, во рту пересыхает так основательно, что приходится вновь сглотнуть. — Ты открыл секретер?

— У меня есть ключ.

Он отвечает слишком быстро, слишком уверенно, будто речь идёт о какой-то бытовой мелочи.

— Я не спрашиваю, был ли у тебя ключ.

Он тяжело выдыхает, будто устал от нелепого разговора. Так, словно это не он сейчас объясняется передо мной, а я заставляю его оправдываться по пустякам.

— Лида, не начинай.

— Не начинать что?

— Этот тон.

— Какой именно?

Он отворачивается. Проходит несколько шагов по комнате. Останавливается у окна, и тут же возвращается обратно. Ему явно тесно в собственной гостиной.

— Будто я что-то украл, — произносит это резко, с раздражением, почти с обидой.

А я смотрю на него, и недоумеваю, что это значит… не он, а я причиняю боль и досаждаю своими вопросами?!..

Не нахожусь, что ответить и просто стою, и смотрю на этого человека, который внезапно стал таким чужим, далёким. Не отрываю от него взгляда. Смотрю долго и внимательно. Наверное, впервые в жизни настолько долго.

— Ты тайно взял вещь, которая принадлежала мне.

Он вскидывает голову.

— Это семейная тетрадь, — слышу возмущение в его голосе, и спокойно уточняю:

— Моей семьи.

— Я тридцать три года являюсь частью этой семьи.

Он говорит громче обычного, не кричит, но голос становится жёстче. Я впервые замечаю, как сильно у него покраснела шея. Видно, как он нервничает, очень, даже чрезмерно, судя по его лицу. Только всеми силами пытается не показывать этого.

— Поэтому решил, что можешь отнести её Нине? — не уподобляюсь ему и не повышаю голоса, хотя очень хочется.

Он снова начинает ходить. Не быстро, но без остановки. От окна к дивану, от дивана обратно, будто движение помогает ему не сорваться.

— Книга была хорошим проектом.

— Для кого? Для неё или для тебя?

Он молчит, всего секунду. Переводит дыхание, как перед прыжком.

— Нине нужны были полезные рецепты. Настоящие семейные записи. Ну я и вспомнил про тетрадь.

— И решил не спрашивать моего разрешения?

Он резко разводит руками.

— Господи, Лида!

Я даже вздрагиваю, не от громкости, от неожиданности.

— Ты сама почти ею не пользовалась.

Я так поражаюсь последним словам, что открываю рот, чтобы ответить, а вместо этого вырывается какой-то хриплый звук, то ли усмешка, то ли возмущённый всхлип. Не пойму. Потому что в эту секунду меня будто облили ледяной водой таким несправедливым заявлением. Я даже будто зависаю на мгновение, перестаю соображать. Ведь именно он, постоянно обесценивал мамин труд, её кропотливые записи каждого рецепта до мельчайших подробностей.

Стою и смотрю на него, в ожидании к чему приведёт этот его спектакль. И кажется, он твёрдо верит в то, что говорит. Ему даже самому нравится эта мысль. Он хватается за неё.

— Она просто лежала. Годами просто лежала.

— Как память, — хрипло выдыхаю.

Я будто в каком-то трансе от полученного шока. А он усмехается. Совсем коротко, почти незаметно, но я успеваю увидеть.

— Ну какая память?! Просто старые рецепты.

В этот момент мне становится холодно. Не потому, что он взял тетрадь, а потому, что я вдруг понимаю. Он действительно так думает. Все эти годы он видел в ней только старую записную книжку.

Он даже не понял, что отдал чужому человеку целую жизнь моей семьи.

Глава 5

Сергей явно сказал не подумав, потому как вижу, как он замирает на секунду, что кажется, будто и не дышит. Только смотрит на меня. Он будто сам испугался собственных слов.

В комнате становится тихо. Так тихо, что я слышу, как на кухне начинает гудеть холодильник.

Мы прожили здесь больше тридцати лет. Я никогда не замечала этого звука.

— Просто старые рецепты, — повторяет Сергей уже не так уверенно.

Я смотрю на него, спокойно, без истерики.

— Ты действительно так думаешь?

Он молчит.

— Думаешь, мама тридцать лет записывала только рецепты?

— Не передёргивай, Лида.

— Ты сейчас серьёзно?

Он шумно выдыхает. Подходит к журнальному столику, берёт пульт от телевизора, машинально крутит его в руках, даже не замечая этого. Через секунду кладёт обратно. Сразу же снова берёт. Ему нужно чем-то занять руки.

А мне сейчас нужно хоть за что-нибудь удержаться. Пальцы так сильно впиваются в латунную ручку секретера, что начинают неметь. Если сейчас отпущу её, кажется, вместе с ней отпущу и остатки самообладания. Поэтому стою и не двигаюсь. Не позволяю себе даже шагнуть в его сторону. Пока между нами есть это расстояние, я ещё могу говорить спокойно.

— Лида... — устало выдыхает Сергей.

— Нет, — качаю головой. — Сейчас говорю я.

Он поднимает взгляд. Впервые за весь разговор я перебиваю его, при этом не повышая голоса. И это производит куда больший эффект, чем любой крик.

— Ты забрал мамину тетрадь. Отдал её другой женщине. Подменил её фотоальбомом. Неизвестно еще, сколько времени скрывал это от меня. И сейчас пытаешься убедить меня, что я зря расстраиваюсь.

Он сжимает пульт так сильно, что костяшки пальцев белеют.

— Я не это имел ввиду.

— Именно это.

— Я хотел помочь.

— Кому?

Он открывает рот, и сразу закрывает. Потом всё-таки отвечает:

— Нине.

Одно короткое слово.

Но почему-то именно оно больнее всех предыдущих.

Не книге.

Не издательству.

Не читателям.

А именно… Нине.

Я молча беру со стола книгу Нины и провожу ладонью по матовой обложке.

— Знаешь, что самое странное?

Сергей ничего не отвечает. Только медленно опускает пульт на стол, хотя пальцы ещё несколько секунд продолжают лежать на нём.

— А я ведь вообще могла и не узнать об этой книге. Просто случайно попала на фестиваль. Сегодня должен был приехать сотрудник по общественным связям библиотеки. Но так получилось, что пришлось мне её заменить. А потом, мне вручили книгу у входа, как представителю областной библиотеки. Обычный рабочий экземпляр. Победитель фестиваля, хорошее региональное издание. Я открыла её как библиотекарь, а закрыла уже как дочь.

Я смотрю на обложку, вспоминая, с каким спокойным профессиональным интересом открыла её несколько часов назад.

— Сначала я даже подумала, что книга прекрасно сделана. Что её стоит рекомендовать читателям. Что такие издания помогают людям сохранить семейную память.

Последние слова застревают в горле.

Семейную память.

Только не свою…

— А потом я открыла её наугад и увидела мамину фразу. Решила, что это совпадение. Перевернула страницу, и нашла другую. Потом ещё одну. И еще…

Поднимаю глаза на Сергея.

— Если бы эту книгу мне сегодня не протянули у входа, я бы до сих пор ничего и не знала.

Он не двигается, но пальцы на краю стола едва заметно поджимаются.

— Я вернулась бы домой. Спросила, как прошла твоя встреча с поставщиками. Приготовила ужин. А мамина тетрадь так и лежала бы у Нины, пока вы вдвоём разбирали память моей семьи.

Он внимательно слушает, и я впервые вижу, как в его глазах появляется тревога. Настоящая, без прикрас.

Я листаю страницы, нахожу закладку, и протягиваю книгу ему.

— Читай.

Он не двигается.

— Лида...

— Читай.

Он нехотя берёт книгу, опускает взгляд. Я знаю почти наизусть, что написано на этой странице. Ждала всю дорогу домой, словно надеялась, что дома буквы станут другими. И не стали.

— Нашёл?

Он медленно кивает.

— И что?

— Прочитай вслух.

Он не отвечает.

— Сергей. Прочитай.

Он проводит большим пальцем по странице. Очень медленно, будто оттягивает момент.

Потом всё-таки начинает.

«После смерти сына бабушка ещё много лет накрывала на стол лишнюю чашку. Говорила, что человеку страшнее всего однажды перестать ждать тех, кого уже невозможно дождаться...»

Он замолкает, а я продолжаю смотреть на него.

— Дальше.

— Лида...

— Дальше читай.

Он дочитывает до конца. Голос становится всё тише. Последние строки почти шепчет, и закрывает книгу.

— Что?

— Это было в тетради.

— Между рецептом варенья и списком покупок.

Я делаю шаг ближе, совсем немного. Теперь нас разделяет меньше метра.

— Это не глава. Не рассказ. Не воспоминание, которое мама специально записала для книги. Это была заметка на полях. Для себя. Карандашом, и мелким почерком. Помнишь?

Он молчит.

— Нина не могла её понять. Она не знала, кто умер, не знала нашу семью, не знала бабушку.

Он медленно проводит рукой по затылку. Я вижу, как напрягаются мышцы шеи.

— Я...

— Ты объяснил ей?!

Он не отвечает. И этого молчания будто хватает, не требует ответа. Хотя Сергей и не отрицает и не подтверждает одновременно.

— Ты рассказал чужой женщине, почему моя бабушка всю жизнь ставила на стол лишнюю чашку.

Он резко вскидывает голову.

— Не говори о ней так.

Слова вырываются раньше, чем он успевает их остановить. Он и сам это понимает. Потому что сразу закрывает глаза, всего на секунду, словно хотел вернуть сказанное обратно. Но уже поздно.

Я медленно закрываю книгу, очень аккуратно. Так же аккуратно, как несколько минут назад складывала белую ткань. Потому что если начну делать хоть что-нибудь резко...

Наверное, уже не остановлюсь.

— Не говорить как?

— Будто Нина какая-то посторонняя.

Он произносит это почти раздражённо, почти автоматически. Как будто защищает то, что давно привык защищать. И в этот момент...

Что-то внутри меня окончательно обрывается.

Не тетрадь.

Не книга.

Не ложь.

Именно эта оговорка.

Я вдруг понимаю, что он говорит так не потому, что спорит со мной. А потому, что для него она давно перестала быть посторонней.

Смотрю ему прямо в глаза, наверное, впервые за весь вечер не пытаясь найти оправдание. Не надеясь услышать объяснение. Не цепляясь за последнюю возможность ошибиться.

— А кто она, Серёжа?

Я впервые за вечер называю его так. По имени, которым называла все эти тридцать три года. Только сейчас оно звучит совсем иначе. Очень тихо, почти ласково, и от этого становится страшнее. Потому что я уже знаю, что какой бы ответ он сейчас ни дал... наша прежняя жизнь закончилась.

Глава 6

Сергей долго молчит. Настолько долго, что я успеваю услышать, как за окном проезжает автобус, хлопает дверь в соседнем подъезде и где-то наверху начинают двигать мебель.

Раньше я никогда не замечала, сколько звуков живёт в тишине.

— Я задала простой вопрос.

Он медленно проводит ладонью по лицу, так не спеша, будто надеется стереть с него усталость вместе с этим разговором. Потом снимает очки, хотя дома почти никогда этого не делает. Достаёт из кармана платок, зачем-то начинает протирать совершенно чистые стёкла. Движения такие размеренные, привычные. Только руки дрожат совсем чуть-чуть.

Он тоже это замечает, и сразу убирает платок.

— Она человек, которому была нужна помощь.

Я смотрю на него, на эти очки, на пальцы, которые никак не могут спокойно надеть их обратно, и вдруг понимаю, что он отвечает совсем не мне.

Он оправдывается перед собой.

— Я не это спросила.

Очки наконец оказываются на переносице, но он снова снимает их. Тихо выдыхает и подходит к книжному шкафу. Проводит пальцами по корешкам книг, даже не глядя на названия. Ему просто нужно идти, двигаться. Хоть чем-нибудь занять себя, потому что стоять напротив меня оказывается тяжелее, чем он ожидал.

— Именно это сейчас имеет значение, — наконец произносит он.

— Нет, — качаю я головой в отрицании и слышу собственный голос, такой спокойный, даже слишком. От этого самой становится не по себе, — Кто она тебе?

Он закрывает глаза. И это выглядит не театрально. Ненадолго, просто на секунду, будто эти слова ударили сильнее, чем всё остальное.

— Лида...

Я снова качаю головой, и отвечаю уже резче, чем хотела:

— Не называй меня так.

Он медленно открывает глаза и смотрит внимательно на меня. Наверное, ждёт, что я сейчас расплачусь, или закричу. Начну бросать вещи. Возможно, от этого ему было бы легче. Только я поразительно спокойна веду с ним этот диалог, который подводит окончательную черту.

Я всегда думала, что предательство выглядит именно так: крики, слёзы, разбитая посуда.

Оказывается... оно выглядит совсем иначе.

Два человека стоят посреди собственной гостиной. И один из них, просто больше не узнаёт другого.

— Просто ответь, — устало прошу его.

Голос будто оседает на полтона. Звучит совсем тихо. Наверное, даже слишком тихо. Хотя, после всего, что я уже узнала, можно было кричать. Можно было требовать. Можно было обвинять. Но сил на это почему-то не осталось.

Я просто хочу услышать правду.

Сергей не отвечает. Он лишь отворачивается, доходит до окна и останавливается. За стеклом уже совсем темно. В отражении я вижу его сутулые плечи.

Когда они успели так опуститься? Он всегда ходил прямо.