Лев Толстой: Слова-открытия. Навстречу Любви

Правда

Есть слова, которые можно перевести без особых затруднений. А есть слова, которые приходится не один раз прожить.

Для меня первым таким словом у Толстого стала правда.

Слово простое, почти бытовое, но многослойное, как сама жизнь. И чем дальше я шел за Толстым, тем яснее ощущал: его правда — не избитая повседневная формула или философская истина. Его правда всегда проживается человеком. Она либо приближает к любви, либо оборачивается своей противоположностью.

В начале его собственного пути правда предстает в устрашающем, почти безжалостном виде. После смерти брата Николая он записывает в дневнике:

Правду он говаривал, что хуже смерти ничего нет…

И почти сразу продолжает:

…коли от того, что был Николай Николаевич Толстой, для него ничего не осталось?.. А уж коли он не нашел ничего, за что ухватиться, что же я найду? Еще меньше…

Это правда как приговор. Безупречно честный, но оставляющий после себя лишь пустоту.

Особенно ясно я увидел это в предсмертных мыслях Анны Карениной:

Все неправда, все ложь, все обман, все зло…

Эта короткая, но отвесная лестница падения души всегда поражала меня своей внутренней точностью.

Сначала — неправда. Не ложь, не обман — именно неправда. Затем рождается ложь. Из лжи неизбежно вырастает обман. И только последним словом становится зло. Каждое следующее звено цепляется за предыдущее: человек перестает видеть правду, начинает жить во лжи, обманывает других и себя, и лишь тогда в его мир приходит зло.

В этой последовательности — целая философия Толстого.

Но здесь скрыт и главный вопрос: Анна Каренина уже увидела ложный мир. Она почувствовала, что всё вокруг стало неправдой. Это почти прозрение. И всё же оно не спасло её. Почему? Потому что она увидела только то, где любви нет, но ещё не увидела, где она есть.

Эту вторую половину пути проходит князь Андрей. Он тоже видит обман и пустоту мира, но его взгляд устремлен вверх, к «бесконечному небу». Простив Наташу Ростову, он совершает главное открытие: прощение рождает любовь, а любовь побеждает страх смерти. Его правда — это не приговор, а освобождение.

Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..

И тогда начинаешь понимать: у Толстого существуют как будто две правды.

Одна — правда ума, который судит мир. Она холодна, точна и почти всегда разрушительна. Другая — правда сердца, которое любит мир. Она перестает быть просто «правдой». Она становится самой жизнью.

Именно поэтому в позднем творчестве Толстого слово «правда» уступает место другим: любовь, добро, благо, Бог. Они не требуют доказательств, им не нужна правота.

Любовь просто есть.

В начале моего знакомства с творчеством Толстого мне казалось, что именно правда — главное слово его мира. Теперь я думаю иначе. Правда оказалась лишь дверью. А за этой дверью открылось не царство суровой морали и отвлеченной истины.

Открылся мир любви.

Радость

Читая «весеннего» Толстого меня поразила одна странность. Он постоянно возвращается к простым, почти детским словам:

Мне так хорошо… так хорошо…

Сначала кажется, что это лишь отражение счастливого настроения: молодости, весны, влюблённости, красоты мира. Но постепенно замечаешь: Толстой почти никогда не объясняет, почему ему хорошо. Это состояние не связано с победой, исполнением желаний или облегчением жизни. Эта радость приходит словно сама собой.

Именно эта беспричинность однажды заставила меня остановиться. И я понял: у Толстого радость — не награда. Она вообще не принадлежит привычной человеческой психологии. Она похожа на внезапный луч света, который на мгновение освещает настоящий дом.

Не случайно после суровых дорог Кавказа и кровопролитных сражений Крымской войны новые страницы жизни молодого офицера графа Толстого наполнены этим ощущением. Он словно вновь становится ребенком — не по возрасту, а по способности изумляться самому факту существования. Здесь невольно вспоминаются строки из Книги Бытия2:

И увидел Бог, что это хорошо.

Это ещё не богословие Толстого, но, скорее, язык, который точнее всего передает переживание: мир вдруг оказывается хорошим сам по себе. Не потому, что он удобен или справедлив, а потому, что человек на мгновение обрел согласие с самой жизнью.

Но именно здесь начинается самое неожиданное. Толстой почти сразу спрашивает: «За что мне такая радость?» Не «как её удержать?» и не «как повторить?», а именно: «За что?». Словно он чувствует, что получил нечто незаслуженное.

И тогда понимаешь: «весенняя» радость — это не цель пути. Это только дар. Только семя. Первое воспоминание о доме, которого человек еще не знает, но уже начинает искать.

Потом придут тоска, совесть, отчаяние, страх смерти. Кажется невероятным, что всё это вырастет из той первой счастливой весны. Но у Толстого происходит именно так. Радость не исчезает — она становится глубже. Постепенно она перестает зависеть от внешних обстоятельств: весны, любви или красоты природы. Она начинает жить изнутри.

И тогда рядом с ней появляются другие слова Толстого: «благо», «красота», «умиление», а позже — «исполнение». Все они оказываются продолжением той самой первой, беспричинной радости. Их источник один.