Пастор Иоганн Кристоф Блюмгард. История одной жизни

Глава 1. Родные пенаты

Биографию человека по обыкновению начинают с рассказа о его предках и семье, в которой он вырос. Но в случае с Блюмгардом, оказавшим огромное влияние на формирование религиозных взглядов многих своих современников и оставившим евангелической церкви богатое духовное наследие, важнее прежде дать читателю представление о духовных предпосылках, о духовных предшественниках выдающегося пастора, о религиозной атмосфере, окружавшей его.

В начале XIX века, когда вольтеровское неверие захватило умы высших слоев общества, а Великая французская революция поколебала основы веры низших, в ряде областей Германии, в первую очередь в Вюртемберге, и прежде всего в Штутгарте, существовали неприметные христианские кружки, в которых продолжала жить пламенная и чистая вера в Евангелие. Этим Вюртемберг был обязан великим мужам, которые в свое время с благодарностью восприняли идеи пиетизма, как принято называть движение за пробуждение евангелической церкви, но при этом решительно отвергали присущую пиетизму мистическую идею обретения благодати исключительно посредством религиозного чувства, из-за которой это движение в других областях Германии вскоре начало угасать. Наиболее заметными из них следует назвать Иоганна Альбрехта Бенгеля[2] и его ученика Фридриха

Кристофа Этингера. Если пиетизм очень скоро отказался от призыва своего основателя Шпейера[3] «Назад к Библии» в угоду пестованию единоспасаюгцего чувства, то Бенгель с величайшим усердием и присущей ему свободой мысли принялся за исследование Библии. В то время как культ чувства принижал и подвергал сомнению значение института церкви, предполагая в основе христианского сообщества только частные собрания прихожан, Бенгель, с одной стороны, благоговейно чтивший церковь, а с другой, охотно участвовавший в подобных собраниях, сумел привести оба эти проявления христианской жизни в состояние равновесия. Благодаря его ясному видению происходящего подобные собрания не утратили сопричастности с церковью и процветают в Вюртемберге и поныне, в то время как в других областях Германии, где эта связь окончательно прервалась, они по большей части прекратили свое существование. Заслуги Бенгеля в исследовании Нового Завета известны всем, как известны, по крайней мере в кругах специалистов, и его беспримерные мужество и усердие, с которыми он, на основе сверки древних рукописей, старался избавить лютеровскую Библию от текстологических ошибок. Как человек исключительно добросовестный, Бенгель, вопреки предубеждениям многих, в том числе и своих единомышленников, ставил на первое место библейские свидетельства времен апостолов, предпочитая их общепризнанному переводу Лютера. Но еще большее влияние на христианский мир оказал другой его труд. Основываясь на глубоком анализе Откровения Иоанна, он поставил перед собой задачу предсказать дальнейший ход истории Царства Божьего и Церкви Христовой. И если его первая работа повергла верующих в глубокий трепет, то второй труд вызвал шквал насмешек. И действительно, его толкование Откровения как предсказания реальных событий (отчасти уже свершившихся) христианской истории несостоятельно. Как несостоятельна и его попытка рассчитать на основе библейских цифр время Второго пришествия

Господа, которое он – с оговоркой на некоторую погрешность – «назначил» на 1836 год. Но огромного почтения заслуживают слова Бенгеля: «Ни в веке этом, ни в будущем мне не придется раскаиваться за свое толкование Апокалипсиса». Это был мужественный поступок, имевший благодатные последствия, и одновременно достойный ответ мистикам, без устали твердившим об откровении и о грядущем Господе. Бенгель тем самым заявил во всеуслышание, что конечная цель истории человечества, о которой, собственно, и повествует Библия, нуждается в серьезном и вдумчивом изучении. Но еще большее значение для самой церкви имело то, что Бенгель решительно обозначил великую и истинную цель Царства Божьего, которое рассматривалось ею исключительно как жизнь в благочестии и обретение после смерти блаженства, а великий ход вещей мыслился происходящим независимо от этой цели, и вмешиваться в него Иисус Христос (признаваемый в то же время Сыном Божьим!) якобы никогда не станет, разве что однажды в конце времен. То был мощный призыв, который нашел широчайший отклик на родине Бенгеля – в Вюртемберге – и который придал благочестию верующих больше мужественности и пробудил в них небывалую благодарность к этому Царству, наполнив их сердца великой надеждой на его достижение и осознанием его истинного значения. Одно дело – полагать, как делают то и самые набожные люди, что «мир остается, а мы проходим», а другое – что «мир проходит… а исполняющий волю Божью пребывает вовек» (1 Ин 2:17). Ведь ожидание пришествия Господа и заставляет людей «держать свои чресла препоясанными, а светильники горящими» (Лк 2:35).

Этот выдающийся, свободный, смелый образ христианской мысли получил свое развитие в трудах его ученика Этингера. Если Бенгель был до мозга костей человеком церковным, то Этингер – человеком мыслящим, подлинным исследователем, ученым, ненасытно жаждущим ясности, правды, знания. Философия, теология, медицина, химия – какой из наук он занимался с особым рвением? Пожалуй, все-таки философией и теологией. Но в своем стремлении добраться до их глубинной сути он обращался к самым различным сторонним источникам. Он восхищался Игнатием Лойолой, учился у хитроумных раввинов, но с не меньшим восторгом зачитывался работами английского философа-атеиста Шефтсбури. И даже переводил их на немецкий, чтобы донести до всех величайшую мысль о важности sensus communis (всеобщего здравого человеческого смысла). Этингер называл его «премудростью улиц», которую считал богатейшим источником для познания истины как таковой, и в особенности для понимания Священного Писания. Кроме того в sensus communis Этингер видел надежную защиту подлинного благочестия, охраняющую его истинность, священную первозданность и чистоту от перерождения в наигранное и искусственное под влиянием ханжеских человеческих установлений. Второе понятие, которое, по сути, именно Этингер ввел и укоренил в нынешнем христианском сознании, – понятие реальности как живого единства материи и духа. Именно в ней одухотворяется видимая материя и проявляется объективно существующий невидимый духовный мир, преданный по человеческому недомыслию забвению. Своим понятием «телесности духа» Этингер немало способствовал тому, что библейские мысли более не трактовались сообразно нашему нынешнему образу мышления в ущерб вложенному в них смыслу, а вновь воспринимались нами так, как их понимает Библия.

Таким образом, христианские кружки, из которых вышел и сам Блюмгард, восприняли от своих духовных предшественников богатое наследие. И жизнь духовная била в этих кружках ключом. По большей части это были простые ремесленники разного достатка – от богатых до самых бедных (каким был и отец Блюмгарда). Однако среди участников собраний были и школьные учителя, пасторы, торговцы и даже чиновники высокого ранга, желавшие в братском общении укрепить и умножить свои духовные силы. Здесь восторженно говорили о грядущем Царстве Божьем и его целях. Живым воплощением их мыслей и надежд стало участие в основании Базельской миссии. Стремление этих людей, никогда не видевших океанских волн, сообщить Благую Весть своим языческим братьям за бескрайними просторами морей, было больше, чем можно полагать, вдохновлено надеждами на скорую победу Царства Божьего, которые своим видением будущего пробудил в них Бенгель. Подробнее о Базельской миссии мы поговорим позже, когда вместе с «кандидатом Блюмгардом» определимся на службу в миссионерский институт в Базеле.

Нельзя не сказать еще о двух явлениях в церковной жизни, связанных с упомянутыми выше кружками: об общине гернгутеров и общине «Корнталь». Отношение строгого и рассудительного Бенгеля к основанной Цинцендорфом братской общине было весьма сдержанным, отношение же Этингера, мягко говоря, отрицательным, поскольку для них было неприемлемым использование Библии исключительно как инструмента для назидания, без глубокого изучения ее содержания в целом, как, полагали они, поступал граф Цинцендорф. Но со временем эти противоречия сгладились, и гернгутеры создали сеть хорошо организованных коммун, распространившуюся на всю область евангелической церкви и сыгравшую важную роль в жизни разрозненных до сих пор групп верующих. С одной стороны, странствующие проповедники-гернгутеры выступали в роли первопроходцев, прокладывающих новые пути, а с другой – добрых самаритян, собиравших воедино разобщенных верующих. Но одна инициатива «Братского единения», нашедшая широкий отклик в сердцах верующих, не утратила своей значимости и поныне – это книга «Слово Божье на каждый день». При ее составлении для каждого дня предстоящего года выбирается по два изречения – одно из Ветхого Завета, другое из Нового. Первое выбирается жребием, второе (поучительное) члены общины назначают по собственному усмотрению. За изречениями следует краткое молитвенное песнопение. Лаконичность текста, позволяющая включать его в каждодневное домашнее богослужение, многообразие тем, охватывающих в течение года в случайном порядке всю Библию, возвышенное чувство сопричастности к тысячам и тысячам людей на планете, подобно тебе внимающих сегодня тем же изречениям, определяют исключительную популярность данной книги. Мы благодарны братской общине за этот дар, возблагодарим ее и за то, что в последнее время при выборе краткого песнопения ею все более учитывается общее настроение церкви.

Община «Корнталь» – прекрасный памятник, с одной стороны, самоотверженному стремлению тех кружков, о которых мы говорили выше, к созданию новых форм объединения верующих, с другой же стороны – либеральным воззрениям мудрого властителя, короля Вюртемберга. Пропитанный рационализмом сборник церковных песнопений, изданный еще в 1791 году, был дополнен в 1809 году составленной в том же духе агендой (молитвенником и служебником. – В. М.), затворившей общине уста для выражения своей веры. И тогда в названных выше кружках созрело решение покинуть Вюртемберг, питаемое, с одной стороны, страстным желанием самостоятельно определять религиозную жизнь общины, а с другой – ожиданием великого поворота в становлении Царства Божьего. А так как эти планы представлялись правительству крайне нежелательными с точки зрения национальных интересов и экономики, то Готлиб Вильгельм Гофман, бургомистр Леонберга, предложил правительству гениальное решение – переселить этих людей из их городов в какое-нибудь укромное место в пределах их родины, где бы им было дозволено строить церковную и нравственную жизнь общины по собственному усмотрению. Воспитанник «школы Карла», академии, учрежденной герцогом Вюртемберга Карлом-Евгением в его летней резиденции замке Солитюд, Фридрих Шиллер, мечтавший в своих «Разбойниках» об обществе, вырвавшемся за рамки традиций, и не подозревал, что в лежащем у его ног в лучах полуденного солнца поместье Корнталь однажды по воле Божьей и человеческому разумению пробьется росток истины, о которой он постоянно размышлял. Правительство охотно поддержало идею Гофмана, и для этих целей было куплено вышеназванное поместье Корнталь, принадлежавшее графу фон Герлицу. Гофман вместе с удивительным крестьянином Михаэлем Ганом, основателем религиозной общины михелиан, насчитывающей сегодня десятки тысяч прихожан, разработал по образцу общины Кенигсфельд церковный и гражданский уставы новой общины. Гофман же ее и возглавил.

Глава 2. Рождение и отроческие годы

Судя по всему, в роду, из которого происходил Блюмгард, с давних времен царил благочестивый дух. Так, Остертаг рассказывает о некоем вюртембергском придворном кучере Блюмгарде, который в день свадьбы своего сына Маттеуса, после торжественного обеда с отцом невесты, сапожником Фёлькером, преклонив колени посреди ржаного поля, молился о благоденствии новобрачных, их будущих детей и внуков. И да «не останется ни копыта» (Исх 10: 26). Одним из потомков, за которых он молился, был Кристиан Готлиб Блюмгард (внук сапожника Маттеуса Блюмгарда), первый инспектор Базельской миссии. Наш же Блюмгард – из рода брата Маттеуса, Иоганна Кристофа Блюмгарда, послушника в монастыре в Блаубойрене. Блюмгард был внучатым племянником инспектора. Однако, по всей видимости, вышеназванный прародитель с не меньшим усердием молился и за другую линию своих потомков. Отец Блюмгарда, Иоганн Георг Блюмгард, был поначалу пекарем и торговцем мукой, а затем стал гофмейстером в Штутгарте; его мать Иоганна Луиза – дочь портного Кристофа Деккингера. И здесь мы оказываемся в среде небогатых ремесленников, являвшейся нередко средоточием духовной жизни тогдашней Германии.

Мать Блюмгарда Иоганна Луиза, урожд. Декингер (1779–1857)

Тому, насколько прекрасный христианский дух царил в тех кругах, Остертаг приводит еще одно свидетельство из жизни этого семейства. К двадцатиоднолетнему Кристиану Готлибу Блюмгарду (будущему инспектору Базельской миссии) обратились с просьбой произнести проповедь в Страстную пятницу в одном местечке недалеко от Штутгарта. Он хотел отказаться, поскольку его отец, названный выше Маттеус, лежал при смерти, но тот велел ему выступить с проповедью, заверив сына, что дождется его возвращения. После торжественной и, по свидетельству одной из прихожанок, «проникновенной» проповеди, прочитанной им по настоянию умирающего отца, Кристиан застал дома свою семью и друзей отца, собравшихся у смертного одра. Облаченный в чистую рубашку отец пожелал, по примеру Спасителя, попрощаться со своими близкими, совершив с ними последнюю трапезу. После торжественной молитвы умирающего и последовавшей за ней скромной трапезы он благословил своих детей, возложив на голову каждого свою руку. Кристиану Готлибу отец помимо прочего сказал: «Ты же по благословению Спасителя, укрепленный силой Его духа, однажды станешь тем, через кого Господь явит язычникам Свою милость». Даже на смертном одре сердце этого мужа было обращено к язычникам, и его сокровенное желание – посвятить своего любимого сына Готлиба их спасению – оказалось пророческим видением его судьбы! Спустя несколько часов он тихо почил.

Блюмгард родился 16 июля 1805 года. «Тогда, – рассказывает Блюмгард (Taglich Brod aus Bad Boll, 16 июля 1879 года), – Германия переживала тяжелые времена. Это я почувствовал на себе уже в первый день своей жизни, когда 16 июля 1805 года в Штутгарт вошли чужеземные войска. Моя покойная мать, со мной младенцем на руках, оказалась в большой опасности, ибо произвол и грубость солдат, разместившихся в ее доме на постой, не знали границ. Ей не оставалось ничего иного, как спрятаться и молиться, чтобы я вел себя тихо и солдаты нас не заметили, прежде чем отец вернется из ратуши, где он искал помощи и защиты от их произвола. Младенец, будто вняв мольбам, молчал, и помощь пришла». Через час после его рождения мать снова стояла у печи.

Блюмгард был вторым ребенком у своих родителей, но так как его брат умер раньше, в одиннадцать лет, то он стал старшим из шести детей. Уже в четыре года он пошел в школу. «Как четырехлетний мальчик попал в школу, – пишет один из исследователей, – история умалчивает. Однако тому есть письменные доказательства». Что же касается «как» в буквальном смысле, то нам это хорошо известно. По обыкновению отец – рассказывает сам Блюмгард – относил его в школу на руках, нередко мальчик таким же манером возвращался и домой: его приносил добрый учитель, проявлявший трогательную заботу о нем. Как свидетельствует Остертаг, этот учитель по фамилии Гундерт, отличавшийся необыкновенной жизнерадостностью, бодростью духа и крепостью веры, посещал те же самые христианские кружки, что и отец Блюмгарда. Он приходился дедом миссионеру Герману Гундерту (сменившему после его смерти Кристиана Готлоба Барта на посту главы книгоиздательского союза «Calwer Verlagsverein». Такое раннее обучение оказало видимое влияние на характер и личность Блюмгарда. По природе своей он был человеком культурным, но не в смысле изысканности манер, просто он с раннего возраста впитал в себя школьные воспитание и знания.

Уже другой учитель однажды принес на руках домой еще совсем маленького Кристофа и сказал его отцу: «Я принес вашего сына. Не надо ему быть ремесленником, отдайте его учиться, ибо мальчик он очень способный». На что отец ему сказал: «А как я это сделаю? Откуда взять деньги на его учебу?» «Что ж, – ответил учитель, – деньги обязательно найдутся; я твердо знаю, что у этого мальчика большое будущее. Ему обязательно нужно учиться, а Господь уж средства на это изыщет. Поверьте мне!»

И Кристоф пошел в гимназию, а вскоре его освободили от платы за обучение.

С ранних лет находил Кристоф радость в Библии, которая служила ему источником утешения и поддержки в бедности и других жизненных невзгодах. По вечерам, когда дети отправлялись спать, мальчик, стоя в постели в ночной рубашке, живо и вдохновенно рассказывал своим младшим братьям и сестрам истории из Библии. К двенадцати годам он прочел ее уже дважды. Его сущность до самых глубин бессознательного была напоена, напитана и проникнута духом Библии. Он стал мыслить библейскими понятиями. С тех пор библейская история представлялась ему единственно верной, все остальное – чуждым. Близость в ней любящего личного Бога, проявлявшаяся в Его открытии Себя человеческой душе, была для него высшей потребностью и бесспорным фактом. Однако юного Блюмгарда тяготило, удручало, удивляло то, что он не только в себе самом, но и в почтенных набожных мужах, окружавших его, не находил той близости Бога, которую видел в Библии. И уже тогда для него было великой загадкой, почему так умалилась благодать Божья, дарованная людям еще во времена апостолов?

Нужда и скорби, омрачавшие его отроческие годы, объяснялись отчасти общей бедой – войной и голодом 1815 и 1816 годов, – отчасти бедственным положением, в котором оказалась его семья. Однажды всю семью – отца, мать и шестерых детей – одного за другим сразила нервная горячка, или тиф. Каждое утро один из дядьев Кристофа приходил к крыльцу их пораженного заразой дома и громко кричал, чтобы справиться у матери об их состоянии. То были трудные времена, когда Кристофу, продолжавшему прилежно учиться, приходилось много трудиться по дому.

Скудость сведений об отроческих годах Кристофа позволяет нам упомянуть одно событие тех лет, оставившее след в его жизни.

«Как-то раз мне, девятилетнему мальчику, профессор поручил на час присматривать за небольшой группой учеников, моих товарищей по штутгартской гимназии.

И удивительное дело, я, сам того не замечая, сказал своим ровесникам: “Дети, потише!” Ребята набросились на меня, возмутившись, что их называют детьми. Мне это показалось странным, и я подумал про себя: “А кто же они, если не дети, и как мне к ним тогда обращаться?” Но дети не хотят быть детьми. Однако за дело! И я принялся прохаживаться между мальчиками. Тут я услышал, как один из них, перелистывая библейскую хрестоматию, спросил другого: “Послушай, скажи, какая история особенно трогает за душу?” Другой, не долго думая, ответил: “Да, пожалуй, про Страсти Иисуса. Когда читаю ее, каждый раз плачу!” Первый, – рассказывает Блюмгард, – задумался, меня же его ответ поразил в самое сердце, ибо мне самому столь глубокое чувство было еще неведомо. Слова мальчика заставили меня расплакаться. С тех пор минуло 60 лет, но этого мальчика я помню по сей день. Он помогает мне с особенной серьезностью зачитывать вслух евангельскую историю о Страстях Иисуса».

Здесь нам открывается благодатная и прекрасная черта в характере Блюмгарда, во многом объясняющая секрет его власти над людьми, способности проникать в их сердца – это огромное почтение к другому человеку, искреннее и благородное возвышение его над собой, умение с благодарностью перенять все доброе, что в том есть. Вполне возможно, что в последние годы эта черта в Блюмгарде, одиноко и гордо держащем знамя своих надежд, была не столь заметна, однако мы надеемся, что она вновь явится читателю в этом жизнеописании.