Империя на двоих

Глава 1. Запах корицы и ледяные глаза

Лейла ненавидела запах денег. Он был приторно-сладким, с нотками дорогого парфюма и жженой бумаги от кредитных карт «Блэк эдишн». В их маленькой кофейне на окраине города пахло иначе: горькой арабикой, старой деревянной мебелью и немного отчаянием.

Она стояла за барной стойкой, протирая и без того чистую кофемашину, когда над дверью звякнул колокольчик. Резко, зло, словно посетитель швырнул в него камнем.

На пороге стоял он. Марк Волков. Даже не зная его фамилии, Лейла узнала бы этот профиль из любой точки вселенной. Узкий нос, идеально очерченные скулы и губы, которые, судя по светской хронике, никогда не знали слова «нет». На нем было пальто цвета слоновой кости, которое стоило как годовой запас зерен для всей их кофейни.

— Американо, — бросил он, даже не глядя на меню. Его голос звучал так, будто он отдавал приказ об увольнении.

Лейла молча повернулась к кофемашине. Ее пальцы привычно забегали по кнопкам. Она чувствовала его взгляд спиной — тяжелый, оценивающий, скользящий по ее выцветшей форме официантки, по дешевому пластиковому браслету на запястье.

— Сахар? — сухо спросила она, ставя перед ним белую керамическую чашку.

Марк медленно перевел взгляд с чашки на нее. Его глаза были холодными, почти прозрачными, цвета мокрого асфальта.

— Ты серьезно думаешь, что я пью американо с сахаром? — уголок его рта дернулся в усмешке, которая не затрагивала глаз. — Я просил двойной эспрессо. Ровный. Без твоего дешевого сиропа и корицы. И желательно сегодня, а не после твоей смены.

Внутри у Лейлы всё закипело. Не от страха. От унижения. За сегодняшний день это была уже третья попытка самоутверждения со стороны «хозяев жизни», решивших зайти в дыру вроде «Старого маяка».

— Написано «Американо», — ровным голосом ответила она, кивнув на чек, который торчал из-под блюдца. — Если зрение позволяет читать ценники, оно должно позволять прочитать и название напитка. Двойной эспрессо будет стоить триста рублей. Деньги вперед.

По залу прошелестел ветерок. Марк замер. Кажется, впервые за последние лет двадцать кто-то посмел отказать ему в сервисе или потребовать деньги *до* выполнения капризов.

Он положил на стойку черную металлическую карту.

— Пробивай, — процедил он. — А потом сделаешь мне кофе. Правильный. И принесешь извинения.

Лейла взяла карту двумя пальцами, словно дохлую мышь, провела через терминал и демонстративно бросила чек обратно на стойку.

— Ваш фискальный документ. Кофе будете ждать здесь. Правила заведения запрещают отдавать напитки без оплаты.

Она ушла в подсобку, оставив его стоять посреди зала под недоуменными взглядами двух студентов. Ей нужно было десять секунд, чтобы выдохнуть. Руки мелко дрожали, но не от волнения — от ярости. Ненависть к нему была чистой, концентрированной. Он олицетворял всё то, чего она боялась и презирала: холодный расчет, власть, уверенность в том, что весь мир — это шведский стол, накрытый исключительно для него.

Когда она вернулась, Марк сидел за единственным шатающимся столом у окна. Сидел вальяжно, вытянув бесконечно длинные ноги в дорогих ботинках прямо в проход. Он пил воду из своего стакана маленькими глотками, наблюдая за ней поверх края.

Лейла поставила крошечную чашку с густой черной жидкостью точно на край стола, подальше от его рук. Пар обжег ей пальцы.

— Ваш эспрессо, — сказала она. — Ровный. Горячий. Бесплатная консультация по этикету в подарок. Следующий раз, когда захотите кого-то унизить, попробуйте начать с зеркала.

Она развернулась, чтобы уйти, но его голос остановил ее:

— Твои руки.

Лейла обернулась.

— Что?

— Покажи руки, — приказал Марк.

Это было настолько абсурдно, что она на секунду растерялась. Но вместо того, чтобы подчиниться, она скрестила руки на груди, пряча ладони.

— Еще один приказ, господин Волков, и я вылью остатки кипятка вам на колени. Уверена, химчистка вашего пальто обойдется дешевле, чем мой судебный иск за домогательства.

Впервые за всё утро в его прозрачных глазах промелькнуло что-то живое. Удивление. А затем — сухой, короткий смешок. Он смеялся тихо, но искренне, откинув голову назад. Звук получился опасным и притягательным.

— Смелая нищенка, — засмеявшись, сказал он, доставая из внутреннего кармана пальто визитку. Плотный черный картон, золотое тиснение. Бросил ее на стол. — Это адрес моего офиса. Завтра в девять утра. Третья дверь направо. Секретарь тебя проводит.

— Мне не нужна работа, — отрезала Лейла, хотя счета за аренду квартиры лежали в кармане формы, грозя прожечь дыру.

— Мне тоже много чего не нужно, — пожал плечами Марк. — Например, твой тон. Но ты там будешь. Потому что моя бабушка умирает от рака. Четвертая стадия. Химиотерапия сожрала её иммунитет. Последние три месяца единственное, что она просит, кроме морфия — это рахат-лукум. Тот самый, который делает ваша семья. Из лавки на углу Цветного бульвара.

Лейла почувствовала, как пол уходит из-под ног. Рахат-лукум. Фирменный рецепт их семьи, передававшийся от прабабушки-татарки. Нежный, с розовой водой и фисташками. Никто вне диаспоры не знал правильного рецепта.

— Вы следили за мной? — прошептала она.

— Служба безопасности пробивает всех, чье сырье попадает ко мне на стол, — равнодушно ответил он. — Моя задача проста. Ты выходишь за меня замуж. Мой семейный кодекс требует законной жены для управления наследством, пока я буду заниматься слиянием активов. Взамен твоя семья получает доступ к лучшим онкологам мира и счет, который покроет долги вашей жалкой кофейни. Бабушка доживет остаток дней в комфорте. Все счастливы. Кроме тебя, разумеется. Но тебе ведь не привыкать терпеть ради своих, да?

Мир сузился до размеров этой проклятой черной визитки на столе. Продать себя. Стать красивой куклой в его стеклянном пентхаусе. Улыбаться на благотворительных вечерах, пока внутри всё гниет от омерзения.

Но перед глазами встало лицо бабушки Марка — высохшее, бледное, с фотографией которой он иногда заходил в их семейную кондитерскую еще подростком, до того как стал акулой бизнеса. И лицо собственной матери, считающей каждую копейку, чтобы оплатить курсы английского для младшего брата.

Ненависть никуда не делась. Она просто стала глубже, осмысленнее. Теперь у нее было имя, номер телефона и цена.

Лейла медленно подошла к столу. Наклонилась, сгребла визитку длинными пальцами и выпрямилась, глядя Марку прямо в его ледяные глаза. Ни тени покорности.

— Я приду завтра в девять, — произнесла она так тихо, что ему пришлось напрячь слух. — Но запомни одну вещь, Марк. Этот брак будет фиктивным только на бумаге. Свою душу, свое тело и свой чертов рахат-лукум я тебе не продала. Ты купил себе юридическую ширму. А приобрел врага, который спит в соседней спальне. Добро пожаловать в ад.

Она положила визитку в карман его дорогого пальто, висевшего на спинке стула, развернулась и пошла мыть рожок кофемашины. Лейла стояла у кофемашины, механически протирая рожок, будто от того, насколько идеально блестит металл, зависело, распадётся ли её мир на осколки. В зале повисла тишина — та самая, что бывает перед грозой. Студенты у окна переглянулись и, не сговариваясь, потянулись к курткам: чуяли, что сейчас лучше оказаться где угодно, только не здесь.

Марк не ушёл. Он остался сидеть у окна, вытянув ноги, будто ничего не произошло. Будто только что не перевернул её жизнь одним предложением. Он медленно поставил пустую чашку, провёл пальцем по краю — ровно, без спешки, как человек, привыкший, что время всегда работает на него. Потом достал телефон, скользнул взглядом по экрану и снова поднял глаза на Лейлу. Не на её лицо — на руки, всё ещё спрятанные в складках фартука.

Лейла почувствовала этот взгляд, как укол. Она не опустила голову, не спряталась. Наоборот — расправила плечи, будто натягивала броню. Её пальцы сжались на тряпке, и в груди снова вспыхнула та самая ярость — чистая, без примеси страха. Она знала, что делает. Знала, на что соглашается. И знала, что ни за что не позволит ему увидеть, как ей страшно.

Дверь звякнула, и в кофейню влетела тётя Зина, хозяйка «Старого маяка». Она всегда появлялась именно тогда, когда напряжение становилось невыносимым, будто чувствовала эти волны кожей. На ней был старый вязаный кардиган и фартук с пятном от сиропа, которое не отстирывалось уже третий год. Она окинула зал быстрым взглядом, схватила суть ситуации в одно мгновение — Марк, напряжённая Лейла, студенты, собирающие вещи, — и тут же взяла инициативу в свои руки.

— Ну-ка, ну-ка, — проговорила она, подходя к стойке и ставя на неё пакет с булочками. — А это кто у нас тут такой важный? Американо не понравился? Или эспрессо слишком горячий?

Марк даже не повернул головы. Он смотрел на Лейлу, будто тёти Зины и не существовало. Но та не привыкла к такому обращению. Она упёрла руки в бока и прищурилась.

— Слышь, красавчик, тут у нас не пятизвёздочный отель. Тут люди работают. Если хочешь кофе — пей и иди. А если хочешь кого-то строить — выходи на улицу и командуй голубями. Они терпеливее.

На секунду в глазах Марка мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, может, просто удивление — что кто-то посмел заговорить с ним в таком тоне. Он чуть наклонил голову, словно оценивая тётю Зину заново.

— Мне уже всё принесли, — спокойно ответил он, кивнув на чашку. — И я уже договорился с вашей сотрудницей. Завтра она будет у меня в офисе.

Тётя Зина перевела взгляд на Лейлу. Та едва заметно качнула головой — не в отрицании, а в предупреждении: не спорь, не лезь. Но тётя Зина никогда не умела слушать такие сигналы.

— С какой это стати? У неё смена до восьми. И потом, у неё семья, дела…

— Это не обсуждается, — коротко бросил Марк, и в его голосе прозвучала та самая сталь, от которой у Лейлы внутри всё сжималось.

Лейла шагнула вперёд, закрывая собой тётю Зину. Не потому, что боялась за неё — а потому, что знала: если тётя Зина сейчас скажет ещё хоть слово, эта ситуация выйдет из-под контроля.

— Всё в порядке, тётя Зина, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я сама разберусь. У меня… личные дела.

Тётя Зина посмотрела на неё долго, внимательно, будто пыталась прочитать между строк. Потом вздохнула, сняла фартук и повесила его на крючок.

— Ладно. Но если что — ты знаешь, где меня найти. И помни: ты не обязана делать то, чего не хочешь. Даже ради всех нас.

Лейла кивнула, но ничего не ответила. Слова застряли в горле. Она знала: она уже сделала выбор. Не потому, что хотела, а потому, что должна.

Когда тётя Зина ушла в подсобку, Марк наконец поднялся. Его пальто цвета слоновой кости скользнуло по спинке стула, как тень. Он подошёл к стойке, не спеша, будто у него впереди была вся жизнь, а не какие-то минуты. Остановился напротив Лейлы, так близко, что она могла разглядеть мельчайшие детали: тонкую золотую цепочку под рубашкой, едва заметную морщинку у уголка глаза, которую не скрывал идеальный фасад.

— Ты думаешь, что победила, потому что поставила меня на место, — тихо сказал он, почти шёпотом, чтобы слышала только она. — Но ты не понимаешь, как устроена моя игра. В ней нет победителей. Есть только те, кто держится на плаву дольше остальных. Завтра в девять. Не опаздывай.

Он развернулся и вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и ту самую тишину, которая теперь казалась оглушительной. Колокольчик над дверью звякнул уже не зло, а как-то устало, будто сдался.

Лейла осталась стоять за стойкой, сжимая в руке тряпку так, что побелели костяшки. Она смотрела на чёрную визитку, торчащую из кармана его пальто, которое так и осталось висеть на стуле. Пальто, которое стоило больше, чем она зарабатывала за полгода.

Она подошла к нему, медленно вытащила визитку и положила её на стойку. Потом сняла фартук, аккуратно свернула его и убрала в шкафчик. Её движения были спокойными, размеренными — будто она готовилась не к битве, а к долгой дороге.

В подсобке тётя Зина наливала себе чай. Она подняла глаза, когда Лейла вошла, и молча подвинула ей чашку. Лейла села напротив, обхватила тёплую керамику ладонями и наконец позволила себе выдохнуть.

— Он хочет, чтобы я вышла за него замуж, — сказала она просто, без предисловий. — Фиктивный брак. Взамен — лечение для моей бабушки и деньги для нас.

Тётя Зина не ахнула, не всплеснула руками. Она просто кивнула, будто знала, что этот день когда-нибудь наступит.

— А ты что думаешь?

Лейла посмотрела в окно, за которым город уже зажигал первые огни. Вечер опускался на улицы, пряча их в полумраке.

— Я думаю, что иногда приходится играть по чужим правилам, чтобы спасти своих. Но это не значит, что я приму его правила навсегда. Я войду в его мир, тётя Зина. И я изменю его изнутри.

Она подняла чашку и сделала глоток. Чай был горячим, чуть горьковатым — как и всё, что ждало её впереди. Но в этой горечи была и сила. Сила, которая нужна была ей, чтобы не сломаться.

Завтра в девять она будет в его офисе. И пусть он думает, что купил себе ширму. Он ещё не знает, что эта ширма может стать зеркалом — и в нём он увидит себя настоящего. Без прикрас. Без брони. И тогда начнётся настоящая война.

Глава 2. Стеклянная клетка

Офис Марка Волкова на сорок втором этаже «Башни Меркурий» давил на барабанные перепонки абсолютной, стерильной тишиной. Здесь не было места запаху корицы или шуму старого города. Только гул климат-контроля, едва уловимый аромат сандала и холодное свечение мониторов.

Лейла сидела в кресле для посетителей, чувствуя себя уличным котом, которого силком затащили в музей хрусталя. Ее старые джинсы казались здесь актом агрессии, а потертые кеды оставляли воображаемые царапины на идеальном ореховом паркете.

Марк появился ровно в девять ноль-ноль. Ни секундой раньше, ни секундой позже. На нем был костюм темно-серого цвета, который стоил больше, чем ее отец заработал за всю жизнь на заводе. Он двигался бесшумно, как хищник в вольере, привыкший к тому, что добыча сама идет в пасть.

— Ты надела то же самое, — констатировал он вместо приветствия, окидывая Лейлу взглядом, которым патологоанатом смотрит на свежий труп. — Это бунт? Или у тебя просто нет другой одежды?

— Это моя лучшая форма протеста, — парировала она, закидывая ногу на ногу. — Демонстрация социального неравенства прямо под носом у капиталиста. Нравится?

Его губы снова тронула та самая опасная усмешка из кофейни. Марк обошел свой стол из цельного массива дуба, занимая место во главе этой стеклянной империи.

— Юристы подготовили черновик брачного контракта, — он толкнул по столу кожаную папку. — Ознакомься. Там всё просто. Мы женимся завтра. В пятницу утром даем пресс-релиз о слиянии капиталов ради спасения семейного наследия. В субботу летим в Лондон на совет директоров моей корпорации. Жить будем в восточном крыле моего дома. Западный остается моим. Раздел территории, чтобы ты случайно не отравила меня в первую брачную ночь.

Лейла открыла папку. Текст плыл перед глазами, напичканный терминами вроде «бенефициар», «неотторжимое имущество» и «конфиденциальность уровня А1». Она захлопнула папку.

— Я подпишу это только после того, как врачи подтвердят перевод бабушки в клинику Цюриха, — сказала она. — И пока я не увижу своими глазами договор об оплате лечения до конца ее дней. Деньги вперед, Марк. Ты сам вчера установил правила игры.

Он откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок.

— Доверие — ресурс дорогой, а ты сейчас выглядишь так, будто готова украсть даже скрепки со стола. Но твоя взяла. Документы уже отправлены курьером в твою... квартиру.

Слово «квартиру» он произнес с таким нескрываемым отвращением, словно говорил о ночлежке для бездомных.

— Свадьба будет камерной, — продолжил он. — Десять человек. Мои юристы, мой врач, мои родители — они подключатся по видеосвязи из Монако, им вреден московский смог. Твои родители. И регистратор. Никакого белого платья. Оно оскорбляет мой вкус. Найдешь что-то нейтральное. Темно-синее. Не напоминающее форму официантки.

— А медовый месяц? — съязвила Лейла. — Тур выходного дня в Химках? Или мне запрещено покидать стеклянную клетку?

— Медового месяца не будет, — его голос стал стальным. — Будет работа. Моя жена должна уметь держать вилку в левой руке и не путать Каберне с Мерло, когда мы принимаем арабских инвесторов. С этого момента твой кредитный лимит — полмиллиона рублей в неделю. Персональный ассистент пришлет тебе список правил дома. Выезд за пределы Москвы — только с моего письменного разрешения. Вопросы есть?

Вопросов была тысяча. Почему она не ударила его кофемашиной еще вчера? Как долго можно дышать одним воздухом с человеком, чья токсичность превосходит химикаты для чистки двигателей?

Но вместо этого она встала.

— Один вопрос. Когда ты в последний раз спал дольше трех часов? Или твое сердце тоже сделано из стекла и титана? Боишься заржаветь от простых человеческих эмоций?

Удар попал точно в цель. Пальцы Марка, лежавшие на столе, на долю секунды сжались в кулак. Прозрачные глаза потемнели, став почти черными. Он медленно поднялся, обогнул стол и подошел к ней вплотную. Пространство между ними накалилось. Теперь пахло не сандалом — озоном, как перед грозой.

— Эмоции — это непроизводительные издержки, Лейла, — процедил он ей в лицо. Его дыхание коснулось ее кожи. — Они ведут к ошибкам в расчетах. К потере контроля. А контроль — единственное, что отделяет таких, как я, от таких, как ты. От падения обратно в грязь, из которой вы все выползли. Запомни: ты — мой самый рискованный актив. И я застраховал каждый миллиметр твоей жизни.

Он отступил, возвращаясь к монитору, давая понять, что аудиенция окончена.

— Машина отвезет тебя домой. Ассистент свяжется через час. Не опаздывай завтра. ЗАГС терпеть не может ждать.

***

Квартира встретила ее запахом жареного лука и отчаянием. Мать металась между плитой и телефоном, пытаясь одновременно приготовить ужин и дозвониться до страховой компании. Пятнадцатилетний Тимур делал уроки, сидя на кухонном подоконнике, потому что единственный стол в комнате был завален чертежами.

Когда Лейла положила на этот самый стол пухлый кремовый конверт от юридической конторы «Волков и партнеры», мать замерла с половником в руке.

— Что это? — прошептала она. — Лейла, если это коллекторы…

Внутри были билеты бизнес-класса до Цюриха на имя их бабушки, оформленная страховка международного класса и письмо от клиники с пометкой «Экстренная госпитализация сегодня в 16:00». Денег хватило бы купить весь этаж их старой панельки.

Тимур заглянул через плечо сестры.

— Круто. Кто умер? — спросил он, но осекся, увидев бледное лицо Лейлы.

— Хуже, — глухо ответила она. — Я вышла замуж.

Она рассказала всё. О рахат-лукуме, четвертой стадии и брачном контракте толщиной с кирпич. По мере рассказа лицо матери серело.

— Ты продала себя этому… этому волку? Ради нас? — в глазах матери заблестели слезы ярости и беспомощности. — Да лучше бы мы заложили эту квартиру! Лучше бы пошли по миру!

— У нас нет времени закладывать квартиру, мама, — Лейла взяла ее дрожащие руки в свои. Руки, изъеденные артритом от постоянной варки кофе. — Бабушка умрет через пару месяцев. А рак съедает ее прямо сейчас. Я делаю это добровольно. Это сделка. Холодная, мерзкая, но честная.

— Ты будешь жить с ним в одном доме? — тихо спросил Тимур. Впервые в его подростковом голосе не было сарказма, только животный страх за сестру.

— Буду, — кивнула Лейла. — Но спать мы будем в разных спальнях. Я заставлю его уважать эти границы. Или он пожалеет, что вообще вытащил меня из-за стойки «Старого маяка».

Вечером приехал курьер. Второй экземпляр контракта, теперь подписанный Марком, и черная банковская карта. А вместе с ними — планшет с правилами проживания в резиденции Волковых.

Лейла открыла его, пробежала глазами по первым пунктам и горько рассмеялась:

*«Пункт 1. Супругам запрещено вступать в интимные отношения. Нарушение аннулирует медицинскую страховку госпожи Ибрагимовой (бабушки).*

*Пункт 2. Перемещение по западному крылу после 23:00 фиксируется камерами и считается нарушением прайвеси.*

*Пункт 3. Личный гардероб супруги курирует стилист дома Диор...»*

Она остановилась на третьем пункте. Диор. Значит, белый флаг не принимается. Война переходит из окопов в высший свет.

Лейла подняла взгляд на свое отражение в темном экране выключенного телевизора. Из зазеркалья на нее смотрела чужая девушка с горящими ненавистью глазами. Завтра она переступит порог его дома не как бедная родственница.

Она вошла туда как шпионка. Единственной слабостью Марка Волкова была его умирающая бабушка, и Лейла собиралась использовать каждую слезу старушки, чтобы вбить первый клин в броню самого холодного человека в Москве.

Лейла закрыла планшет с такой силой, что экран на мгновение вспыхнул, высветив на долю секунды ещё несколько пунктов — про запрет на личные звонки, про обязательный дресскод на каждый приём, про то, что даже цветы в её комнате будут выбирать не она. Она отложила его в сторону, будто это была ядовитая змея, и посмотрела на брата. Тимур сидел на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что шагнул в клетку к хищнику.

— Ты правда это подпишешь? — тихо спросил он.

Лейла провела ладонью по обложке контракта. Плотная бумага, золотое тиснение, запах типографской краски — всё это казалось насмешкой над их кухней, где даже чайник свистел както подомашнему, победному, без всякой роскоши.

— Подпишу, — твёрдо сказала она. — Но не потому, что он сильнее. А потому, что у него есть то, чего нет у нас: деньги, связи, возможность спасти бабушку. А у меня есть то, чего нет у него: я знаю, что такое терять. И я не позволю ему превратить это в игру.

Мать всё ещё стояла у плиты, но половник давно лежал на столе. Её лицо было серым, измученным, но в глазах уже не было только ярости — там появилась странная, горькая гордость.

— Ты всегда была упрямой, — прошептала она. — Ещё с детства. Если тебе говорили «нельзя», ты делала именно это. Но сейчас… сейчас ты делаешь это не из упрямства, да?

— Сейчас я делаю это из расчёта, — ответила Лейла, и в её голосе прозвучала непривычная жёсткость, словно она примеряла на себя новую броню. — Он думает, что купил себе ширму. Что я буду стоять рядом, улыбаться, не задавать вопросов. Но я буду задавать. Я буду смотреть. И если он хоть раз забудет, ради чего мы это делаем, я напомню ему про бабушку. Про её глаза. Про то, как она когдато угощала его рахатлукумом, когда он был просто мальчишкой, а не акулой бизнеса.

Тимур встал с подоконника, подошёл к сестре и неожиданно обнял её — крепко, побратски, так, что Лейла на секунду закрыла глаза, чтобы не расплакаться.

— Если он тебя обидит, — прошептал он ей на ухо, — я найду способ ему отомстить. Даже если для этого придётся взломать его серверы.

Лейла улыбнулась — впервые за этот день понастоящему, без горечи.

— Спасибо, Тимурка. Но мне не нужна месть. Мне нужно, чтобы всё это закончилось. Чтобы бабушка поправилась, чтобы мы снова могли сидеть на этом подоконнике и спорить, кто моет посуду.

Она села на край стола, взяла планшет и снова открыла список правил. На этот раз она читала не с гневом, а с холодным вниманием, будто изучала карту вражеской территории. Пункт за пунктом. Запрет за запретом. И с каждым словом её лицо становилось всё спокойнее, а взгляд — острее.

«Пункт 7. Супруга обязана присутствовать на всех официальных приёмах. Отсутствие допускается только по письменному разрешению супруга или врача».«Пункт 12. Личные вещи, привезённые супругой в резиденцию, подлежат досмотру службой безопасности».

Лейла хмыкнула.

— Досмотр? — переспросила она вслух. — Значит, мой старый плюшевый медведь, которого мама сшила мне в детстве, тоже должен получить пропуск с фотографией?