Призрак: Отряд

Пролог:

Последний раз я был счастлив в десять лет. В канун Рождества, на коленях у отца, слушая его твёрдое: «Завтра будет самый лучший день». Я верил. Я ему всегда верил. Но в тот раз он меня обманул. Это был худший день в моей жизни.

На следующий день родители уехали по делам. С нами осталась соседка. Они обещали вернуться к ужину и привезти торт. Дверь закрылась. Их шаги затихли в лифте. Они не вернулись. Никогда.

Пришли чужие люди. Объяснили что-то няне, тихо, но я услышал: «...авария...», «...не справились с управлением...», «...забираем в приют...». Они помогли нам одеться и пошли к выходу. Но тут я вспомнил про белую кружку с логотипом BTS, мою, в которой было всегда самое вкусное какао. Чья-то рука схватила меня за локоть, резко потянув за собой. А кружка, которая стояла на краю стола, упала на пол и разбилась о кафель на мелкие осколки. Как и моя жизнь после. Этот звук похоронил «до». И моё детство.

Потом был приют. Недолго. Нас разлучили с братом и сестрой почти сразу — из-за разницы в возрасте. Не могу забыть, как братик плакал. Хорошо, что сестрёнка пока не понимала и тихо спала на руках у одной из женщин.

А потом меня забрали и увезли в другой приют, казармы и лаборатории Системы. Поселили в комнату с ещё семью ребятами. Химия работала на остальных исправно: их тела крепли и росли, обрастая стальной мускулатурой, голоса грубели, они даже выглядеть стали старше своих лет. И агрессивные. Как я слышал, тестостерон у них был повышен. А на мне программа дала генетический сбой. Мускулатура осталась жилистой и выносливой, но не раздалась вширь, не обросла массой и рельефом. Вместо этого волосы стали платиново-белыми, кожа более светлой и ровной, а глаза приобрели глубокий, неестественный сиреневый оттенок. Андрогинная внешность, которую я ненавидел. Я не стал оружием в их понимании. Я стал ошибкой в двенадцать лет. На их фоне я выглядел неправильным. Этого было достаточно. В казарме эта чуждость сделала меня мишенью. Методичный кошмар стал моей рутиной. Я научился уходить в себя, в немую пустоту, отключаясь от реальности. Зато мой мозг, отточенный отчаянием, схватывал всё: тактику, языки, коды. Я должен был стать лучшим, чтобы выжить, чтобы меня оставили в покое. И я им стал.

И тогда же, в тринадцать, я впервые взломал базы Системы. Нашёл Минсо и Юну, брата и сестрёнку. Увидел в их файлах холодные пометки: «высокий потенциал». Всю ночь, стиснув зубы от ужаса и ярости, я вписывал в их цифровые досье ложные болезни, снижал показатели, создавал призрак неадаптивности. Я вычеркнул их имена из списков Системы. Это была моя первая настоящая победа. Тихое, никому не известное спасение.

В четырнадцать я стал Призраком. Голосом в наушниках, что возвращал отряды целыми. Да, и участвовать лично в самих операциях должен был. По психотипу я полевой аналитик. Это значит — подготовка к операции и проведение ее на месте. Сперва в меня не верили из-за внешности. Ну это нормально, я бы тоже не поверил.

В пятнадцать меня закопали заживо. Враги, месть, гроб, шум падающей земли сверху. Меня спасли, но часть меня навсегда осталась там, в темноте. Я не боюсь замкнутых помещений, я боюсь быть запертым в чём-то похожем на гроб. И если запереть, то только паника и истерика. Это единственный мой нелогичный страх.

В шестнадцать мне пришлось провести через ад четырнадцать девушек, превратив их в солдат, в парней ростом под два метра и с развитой мускулатурой. Идиот, аналитик, ранг B, который начал это, не учёл их психику. Эти девушки подходили под проект намного лучше остальных. Женское тело неэффективно из-за гормональных всплесков в течение месяца, но при этом они были одними из лучших в своей сфере. Я спасал им жизни, калеча навсегда. Процесс уже нельзя было остановить и откатить назад, их это бы убило. Двоих — Сокола и Молота — я позже направил к их братьям, дезертирам Системы. Ну как дезертирам... Они сбежали, а Система просто «забыла» о них, периодически подкидывая задачи с оплатой, но тайно.

В семнадцать меня комиссовали как брак. Травма клаустрофобии, после того гроба, сделала меня ненадёжным активом. Система не убивает без необходимости. Она просто выбрасывает, но если понадоблюсь, то снова используют. Мне вручили папку, в которой были ключи от квартиры на окраине мегаполиса, банковская карта и безупречный пакет документов на моё настоящее имя. 29 октября, день моего рождения. Биография, вшитая во все базы: вундеркинд с двумя дипломами в семнадцать, ученик закрытой школы. Легенда для одинокой жизни. Условие было одно: молчать. Навсегда. Если информация попадёт в СМИ или интернет, то жить мне останется не больше суток.

И вот я стою на пороге. Чужой город за окном, чужая жизнь впереди. Мне семнадцать. Я — гений-стратег, запертый в этом теле с платиновыми волосами и сиреневыми глазами. Мой враг теперь не вражеский снайпер, а захлопнувшаяся дверь. Моя миссия — не спасти отряд, а просто выжить в тишине. И где-то в этом же мире живут Сокол и Молот, а также ещё двенадцать изменённых. Моё самое чудовищное творение и единственное оправдание. И мои братик с сестрёнкой тоже. Как я хочу с ними встретиться...

Глава 1 Первый провал после Системы

Квартира оказалась маленькой. Я прошёлся из прихожей в комнату, из комнаты на кухню и обратно. Везде было чисто, пусто и тихо. Тишина здесь была другая — не натянутая, а спокойная. Я сел на кухонный стул и просто сидел, глядя на белую дверцу холодильника. Надо было что-то делать. У меня давно не было свободного времени, а тут появилось. Надо же чем-то его занять. Первое, что пришло в голову, — печенье. Такое, с глазурью, из детства. Идея показалась глупой, но другой не было.

А раз решил, то точно надо пойти и купить. Тем более у меня сегодня день рождения. И пошёл в ближайший супермаркет. Полки, свет, музыка и много всего. Яркое. Нашёл ту самую пачку. Она была точно такой же, только медвежонок на ней как-то потускнел. Купил её, расплатившись деньгами с карточки, выданными мне Системой, и понёс домой. Там было и другое, но я захотел вспомнить именно это, как в детстве. Решил, что у меня ещё много времени, и другое попробую потом.

Дома положил пачку на стол. Долго с ней возился. Сначала не мог найти, с какого конца вскрывать, потом просто разорвал целлофан, чуть не рассыпав всё печенье. Почти уронил, но удалось поймать. И наконец высыпал его в тарелку. Оно лежало горкой, и от него пахло ванилью и шоколадом. Включил чайник и ждал, пока он закипит, наблюдая за пузырьками внутри него. Он зашипел, потом заурчал, и это урчание стало единственным звуком во всей квартире. И тут вспомнил, что у меня нет чая в доме. И кофе тоже нет. Ну и ладно, так попью.

И в этот момент, ровно когда раздался тот самый щелчок и пар повалил из носика, в дверь позвонили.

Звонок был коротким. Я очень удивился. Никто не должен был звонить. У меня же нет знакомых в городе. Пока что нет.

За дверью стоял незнакомец. Обычный мужчина в синей ветровке. Невзрачный даже, я бы сказал.

— Я, кажется, не… — начал я.

Он не дал договорить. Его рука дёрнулась вперёд быстрым, отточенным движением. В шею, чуть ниже уха, вонзилось острое, жгучее, холодное. Больше похоже на удар, чем на укол. Я отшатнулся, но было уже поздно. Горло как будто сдавила тугая, невидимая удавка. Комната вдруг накренилась и поплыла. Услышал, как чайник на кухне перестал шуметь. Пол ушёл из-под ног. Последним, что почувствовал перед тем, как всё поглотила чернота, был сладковатый запах печенья. Я его даже не попробовал. И темнота.

Сознание вернулось. Первое, что услышал — монотонный гул двигателя, а потом почувствовал вибрацию, шедшую от пола, холод и скованность в запястьях. Меня везут. Я в плену.

Приоткрыл глаза, не шевелясь, заставив дыхание оставаться ровным. Прямо перед лицом была решётка. Осторожно осмотрелся вокруг и понял. Я в клетке. И тут услышал голоса:

— …он и есть тот самый уценённый товар? — спросил один голос, молодой, с ленивой усмешкой, — не похож. Сопляк какой-то.

— По описанию — он, — ответил второй, на пару тонов старше и совершенно безразличный, — белые волосы, сиреневые глаза. Генетический брак, списанный из какой-то лаборатории.

— И что, он и правда того…?

— Регенерация, да. И сила не по виду. За такие диковинки на «Яме» хорошие деньги дают. Особенно если выживать будет.

«Яма». Подпольные бои. Всё встало на свои места с леденящей ясностью. Меня похитили для боёв. Ну да, конечно, не кофе же пригласили попить. Аккуратно осматриваюсь и вижу ещё одного бедолагу. Рядом с клеткой, на полу фургона, лежал другой пленный. Спиной ко мне. Большой, с мощными, даже в бессознательном состоянии, плечами. Его руки были грубо скручены за спиной. Не удостоили даже клетки, посчитав, что менее опасен, чем я. Может, просто уличный боец. А я… я был особенным. Поэтому клетка. Поэтому кандалы.

Перевёл взгляд к голосам. У задних дверей, на ящиках, сидели двое охранников. Те самые. Один, помоложе, держал в руках телефон, другой, постарше, пил воду из пластиковой бутылки, смотря вперёд в одну точку. Они просто выполняли работу. Доставляли живой груз.

Я снова закрыл глаза, притворившись, что всё ещё без сознания. Что же делать? Пожил спокойно, называется...

Глава 2 Подарок на день рождения

Туман в голове не проходил полностью. Тело было чужим, ватным. Я лежал неподвижно, притворяясь, что так и не пришёл в сознание, и слушал. Гул двигателя, вибрация пола.

Внезапно двигатель взревел на повышенных оборотах, а сразу за этим — резкий, пронзительный визг тормозов. Меня швырнуло вперёд, наручники сильнее впились в запястья. Металл кузова скрежетнул, фургон дёрнулся и замер. — Ё-моё! Козёл! — рявкнул из кабины водитель. — Совсем обалдел?! Дверь кабины со скрипом открылась.

— Щас я этому… — начал водитель, вылезая наружу.

Снаружи, у кабины, послышались приглушённые звуки: скрип открывающейся двери, короткий, оборванный возглас, глухой удар и звук волочения чего-то тяжёлого по асфальту. Потом — тишина. Вывод был очевиден даже сквозь туман в голове: фургон остановили, водителя нейтрализовали. Быстро. Профессионально. Знакомо.

Тишина на три секунды. Потом послышался лёгкий скрип — кто-то осторожно вошёл в кабину через открытую дверь. Шаги были лёгкими, крадущимися. В грузовом отсеке охранники встрепенулись. Молодой, тот, что сидел поближе к кабине, шагнул к решётчатой перегородке.

— Эй! Ты там! Что происходит? — в его голосе послышалась паника.

В ответ из-за решётки донеслись два быстрых, едва слышных «пффт». Охранник дёрнулся, схватился за шею, глаза его округлились от непонимания. Он беззвучно осел на пол. Второй охранник, у задних дверей, только начал поворачиваться. Новый «пффт» — и он вскрикнул, роняя оружие и хватаясь за бок. Сполз по стенке, а его дыхание стало частым и свистящим. Транквилизаторы. Умно. Кто-то из моих коллег готовил операцию. Но не меня же вытаскивают, вряд ли. Видимо, второго, кто рядом лежит.

Тишина снова накрыла фургон, нарушаемая только этим тяжёлым, неровным хрипом. За решёткой кабины зашевелилось. Послышался тихий щелчок отмычки, потом второй. Замок на двери из кабины сдался. Створка приоткрылась, и в проёме показался человек в тёмной тактической экипировке, с собранной пластикой движений — Клинок. Один из семи моих бывших сослуживцев и соседей по комнате в приюте. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Соколу, затем метнулся ко мне, к клетке. Он замер. На его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то вроде удивления. Он узнал. Не подав виду, он отвернулся и потянулся к внутреннему замку задних дверей фургона. Ещё один щелчок — и двери с глухим стуком отъехали в сторону.

В проёме, на фоне тусклого уличного света, стояли двое: Гром, сжатый и готовый, как пружина, и за его спиной массивный силуэт Молота. Они быстро заскочили внутрь. Гром тут же наклонился над Соколом, приложил пальцы к его шее.

— Наш. Жив. Под снотворным, — его голос был низким и ровным, но в нём слышалась сдержанная ярость. — Молот, забирай.

Молот шагнул вперёд и начал поднимать Сокола. Мускулистое, но тяжёлое тело плохо слушалось.

— Клинок, помоги, — бросил Молот, не отрываясь от работы.

Его голос был глуховатым, сосредоточенным. Клинок тут же подскочил, подхватив Сокола под плечи. Вместе они подняли его. И в этот момент, когда их движения синхронизировались, Молот бросил беглый, непроизвольный взгляд на мою клетку. На мои волосы, выбивающиеся из-под капюшона, на лицо, прижатое к прутьям. Я увидел, как его глаза на миг остановились, как в них промелькнуло что-то острое и знакомое — не просто любопытство, а узнавание и… ненависть. Ожидаемо. Но губы его сжались, и он тут же отвернулся, уставившись в пол, будто ничего не видел. Он узнал. И промолчал.

А Гром тем временем подошёл прямо к клетке. Луч его фонаря ударил в лицо и застыл, слегка подрагивая. Наступила пауза.

— Твою ж… — выдохнул он. — Призрак. Чёртов Призрак.

– Забираем? — коротко, по-деловому уточнил Клинок, уже переложив вес Сокола на себя. Гром замер на секунду, его взгляд пробежал по клетке, кандалам, моему лицу.

– Забираем, — отрезал он. — Молот, Клинок — выносите цель. Его я беру. У нас тридцать секунд. Штурман, дверь!

Гром щёлкнул фонарём, закрепив его на разгрузке. Времени не было. Он присел у клетки, его рука в тактической перчатке впилась в куртку на моей груди, вторая — в ремень. Рывок. Меня вырвало из клетки. Я рухнул на пол фургона, ударившись плечом. Боль пронзила ключицу. Мои ноги дёрнулись в судороге, но не нашли опоры. Он видел это. Его руки уже двигались дальше, без паузы, как по отработанной схеме. Он наклонился, перехватил меня, и его плечо жёстко упёрлось под диафрагму. Мир кувыркнулся. Я повис на его плече, голова закружилась от резкого движения и прилива крови.

Клинок и Молот, уже справившись с Соколом, быстрым шагом направились к выходу. — Выдвигаемся! — бросил Гром и рванул вслед за ними. Я болтался на его плече, мир качался в такт его бегу. Мелькнул под ногами последний клочок грязного металла пола, потом — резкий переход в темноту и холод. Промокшая, неясная поверхность под нами поглощала свет уличных фонарей где-то вдали. В нескольких метрах, с двигателем на холостых, стоял микроавтобус с открытой боковой дверью. Молот и Клинок уже загружали туда Сокола. Гром подбежал, сбросил меня с плеча на заднее сиденье. Я шлёпнулся на кожаную обивку. Рядом упало тело Сокола. Дверь захлопнулась, заглушив все звуки. Спереди хлопнули двери кабины, двигатель взревел, и мы рванули с места.

Сидел, привалившись к холодному стеклу, смотрел, как за окном плывут, расплываясь в глазах, огни ночного города. Гром молча смотрел вперёд. Шок, холод и остатки наркоза сменились тихой, внутренней дрожью. Не от страха. От того, что рухнула только что построенная стена одиночества. Узнали те, от кого не ждал. Узнал и тот, кто должен был ненавидеть больше всех. И промолчал. Назвали по старому прозвищу.

Мы свернули на ухабистую грунтовку, потом резко остановились. Ворота, ещё поворот, и тишина. Двигатель заглох. Снова подхватили под руки, вывели, повели внутрь здания. Запах бетона, старой пыли и… еды. Готовой еды.

Усадили на ящик. Сунули в руки кружку с чем-то дымящимся. Не видел лица, голова ещё кружилась, только руку.

– Пей. Отогревайся.

Взял кружку, но не пил. Просто смотрел на пар, поднимающийся над тёмной жидкостью. Сокола куда-то увели. Вокруг суетились тени прошлого, которые теперь, по иронии судьбы, стали спасителями. Никогда не верил в судьбу или удачу, а она есть. И сегодня она преподнесла мне хороший подарок на день рождения. Сидел здесь, на их базе. Не в новой жизни, не на боях, а в грубой, но прочной реальности старой. Ирония была настолько горькой, что чуть не рассмеялся. Вместо этого просто сжал кружку в ладонях, чувствуя, как её тепло — первое за этот долгий день — медленно проникает в окоченевшие пальцы. Я наконец-то попью чай. Только без печенья.

Глава 3 Новая старая команда

Тишина в подвале была густой и тяжёлой. Я сидел на ящике, и пар от кружки стлался в холодном воздухе, скрывая моё лицо. Голос Грома прорвал её, и она разошлась, как вода под камнем.

— Феникс, к нему, проверь состояние. Клинок, обыщи, чтоб проблем не было потом.

Приказ командира даже не звучал как приказ. Это была констатация факта, и факт немедленно стал реальностью.

Передо мной опустился на корточки человек, от которого пахло антисептиком. Феникс. Медик. Я для него сейчас был набором интересных симптомов, не более. Его пальцы нашли на моей шее точку укола. Он надавил, и по телу пробежала дрожь, а к горлу подкатила тошнота.

— Дыши, — сказал он ровно, глядя мне в глаза, но видя только реакцию зрачков на свет. — И не пытайся говорить. У тебя пульс зашкаливает.

Сбоку материализовался Клинок. Боец ближнего боя, превративший тело в орудие. Его руки скользнули по моим бокам, под мышками, вдоль рёбер — быстро, жёстко, без лишнего нажима. Это был не обыск. Это была диагностика угрозы. Он не искал оружие — он выявлял его отсутствие.

— Чисто, — бросил он через плечо Грому, не глядя на меня. — Только химия в крови. Дерьмовый состав, кстати. Могли и сердце остановить.

Айсберг, аналитик, мой коллега, откинулся на своём ящике чуть поодаль. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня. Я чувствовал, как он уже раскладывает моё появление по полочкам, строит гипотезы, ищет логические нестыковки. Для него я перестал быть человеком. Я стал оперативной задачей.

У стены, залитый мерцающим светом мониторов, Шепот что-то быстро бормотал в микрофон. Ну, этот как обычно, мысли вслух для себя озвучивает, чтоб работать было легче. Его пальцы порхали над клавиатурой.

— Глушение активно. Эфир чист. Камеры в радиусе трёхсот метров на цикличной петле. Периметр под контролем, — его голос, тихий и лишённый интонаций, долетел из темноты. Он был щитом в цифровом мире, и сейчас этот щит сомкнулся вокруг базы.

У лестницы, спиной к комнате, замер Штурман. Он не просто стоял на страже. Он сканировал темноту лестничного пролёта, каждым мускулом ощущая пространство так же, как чувствовал дорогу за рулём. Он был шансом на быстрый выход, и сейчас его роль свелась к одному — убедиться, что выхода не потребуется.

В самом тёмном углу, слившись с грудой ящиков, стоял Берсерк. Он молчал, как и раньше, никогда не любил много говорить. Но был готов взорваться от первого неверного звука. Таран отряда, его сокрушительная сила, и сейчас эта сила была сжата в тугой комок, ожидающий команды.

А у дальней стены, на голом бетоне, сидели двое. Сокол и Молот. Им не дали приказов. Соколу надо было прийти в себя, а Молот был рядом, чтоб в случае необходимости помочь или успокоить.

Сокол, снайпер, сидел, сгорбившись, уткнувшись лбом в согнутые колени. Его плечи мелко дрожали.

– Идиот… — доносился из-под прикрывавших лицо рук хриплый, прерывистый шёпот. – …сам виноват, кретин… на азарт купился, как последний лох… — шипел он, глядя в пол и яростно потирая запястья. — На слабо взяли… И взяли же, блядь… Совсем обнаглели, твари…

Его слова были обращены внутрь, это был суд над самим собой. В его ругани сквозила не только злость на похитителей, но и злость на себя, уничижительное презрение к собственной оплошности. Его темперамент, его взрывной характер — его же главное оружие — на этот раз подвели. Он попался не потому, что он оказался слабее, а потому, что его заманили, сыграв на его самоуверенности и азарте. И это жгло его изнутри сильнее любого стыда. Розовые пряди в его тёмном хвосте казались в полумраке бледными. Он не смотрел на меня, видимо, боясь сорваться.

Рядом с ним Молот. Сапёр. Он сидел прямо, его взгляд был прикован ко мне. Почти не моргал. Не шевелился. В его коротких тёмных волосах зелёные пряди казались в полумраке ядовитыми прожилками. Он не произнёс ни слова. Его молчание было оглушительным. В нём не было ярости Сокола. Там была окончательная, ледяная ясность. Он дал мне шанс в фургоне не из милосердия. Он отложил расплату. И теперь наблюдал, взвешивал, стоит ли его дар продолжения. Если я допущу хоть одну ошибку, то без раздумий со мной разберётся.

Я сидел, закутанный в чужое одеяло, с пустой кружкой в закоченевших пальцах. Они были отлаженным механизмом, где каждая деталь знала своё место. Гром — командир. Феникс — медик. Клинок — оруженик и боец. Айсберг — аналитик. Шепот — хакер. Штурман — водитель. Берсерк — штурмовик. И двое — снайпер и сапёр, чья настоящая природа была известна только мне и им.

И теперь от меня зависело, что со мной будет. Тепло окончательно ушло из кружки. Стало ясно, что спасение — это всего лишь другая форма плена. И самые прочные решётки были сделаны не из металла, а из общей боли, вины и ненависти, что смотрела на меня двумя парами глаз из темноты. Но у меня есть принципы. Я им должен за спасение. Отработаю, а потом уйду назад, в свою квартиру.

Я поднял голову. Голос, когда я заговорил, прозвучал чужим — ровным, без дрожи. Я смотрел прямо перед собой, в пространство над головами, адресуя слова не конкретному человеку, а тишине, которая была моим единственным судьёй.

— Спасибо за моё спасение. Я его отработаю. Год моей работы за спасение. Я полевой аналитик SSS-ранга. Могу быть немного полезен. Регенерация у меня ускоренная: пулевое ранение зарастает за двенадцать часов, если достать пулю, и за двадцать четыре, если телу нужно её вытолкнуть самому. На внешность не смотрите. Я сильнее любого из вас. Помехой не буду. И да. Возражения не принимаются. Я знаю, сколько я стою.

Тишина, последовавшая за моими словами, была уже иной. Не пустой, а насыщенной, как воздух перед грозой.

Воздух в подвале сгустился, стал вязким, как сироп. Он давил на барабанные перепонки, наполняясь не звуками, а напряжением. Его можно было пощупать — колючее, живое, готовое вспыхнуть от любой искры. Отряд замер, но это была не неподвижность покоя. Это была застывшая молния. Каждый в этой комнате стал островом своей собственной бури.

Прямо передо мной Гром превратился в изваяние. Его широкие плечи, обычно несущие тяжесть решений легко, теперь казались вдавленными невидимой тяжестью. Взгляд, обычно быстрый и решающий, теперь двигался по мне с мучительной, почти физической медленностью. Он смотрел на меня, как будто пытался увидеть ложь. А в глубине его глаз, за слоями расчёта и холодной ярости, мелькнуло что-то почти человеческое — растерянность, когда человек сталкивается с тем, чего не должно существовать в его мире.

Слева, у стены с тенями от ящиков, Клинок рассмеялся. Звук был коротким, сухим, как щелчок отщёлкнутого предохранителя, и в нём не было ни капли веселья. Только презрение, наточенное до бритвенной остроты. Его пальцы совершили привычный, отработанный танец вокруг рукояти ножа — проверили хватку, положение лезвия. Это был не жест угрозы. Это был ритуал подготовки к работе. К той самой работе, которую делают с врунами и выскочками.

Из самого тёмного угла не донёсся ни звука. Но само молчание Берсерка изменилось. Он не шевельнулся, но в позе появилась готовность, точная и безжалостная. Это была концентрация чистой, направленной силы, ожидающей лишь вектора приложения.

Напротив, на своём ящике, Айсберг не двигался. Совсем. Но его неподвижность была самой красноречивой из всех. Его взгляд, всегда такой отстранённый и оценивающий, стал остекленевшим, будто он смотрел не на меня. Лицо его было маской, но по едва заметному подрагиванию мышцы на щеке я понял — его мозг, холодный и точный уже искал противоречия. «B-ранг» в памяти и архивах против «SSS-легенды» на ящике. Он искал слабое место, мотив.

У лестницы Штурман сплюнул. Резко, с отвращением. Он развернулся и уставился в тёмный пролёт, демонстративно показывая спину. Его жест говорил яснее слов: «Ваши проблемы. Мне везти. Или вывозить. Какая разница».

У стены с мерцающими экранами Шёпот нарушил тишину, но его голос был лишён всего человеческого, будто его произносил сам компьютер:

— Гром. По нашим внутренним архивам, два года назад его ранг — B.

Фраза повисла в воздухе неопровержимым фактом, железным гвоздём, прибивающим моё заявление к столбу их реальности.

Феникс отступил на шаг, сливаясь с тенью у стеллажей с медикаментами. Его лицо, секунду назад выражавшее профессиональный интерес, стало безразличным. Он умывал руки. Сейчас я был не его пациентом, а проблемой командира.

У дальней стены Сокол замер, его непрекращающийся шёпот самобичевания оборвался на полуслове. Он смотрел на меня, и в его глазах, ещё красных от ярости и стыда, теперь бушевала настоящая буря. Но это была не буря неверия. Это был шок узнавания, смешанный с ужасом. Он не видел перед собой легендарного ранга. Он видел тот самый голос из динамиков лаборатории, тот самый холодный, безэмоциональный взгляд сквозь бронестекло. Видел того, кто отдавал приказы, ломавшие их тела и души. «B-ранг», «SSS» — эти цифры не имели значения. Важно было то, что ОН был здесь. Живой. И он только что назвал себя той самой силой, которая их создала. В глазах Сокола мелькнуло дикое, животное понимание: его ненависть и его спасение все эти годы носили одно имя и одно лицо. И это лицо было бледным, с сиреневыми глазами, и смотрело на него сейчас без тени раскаяния.