Неуловимый корсар
- -
- 100%
- +
Шум его шагов вскоре утих. Все молчали.
Робер распечатал конверт и прочитал вслух:
– «Идти в Пуло-Танталам (Малакка), прибить карточку и отправляться к Борнео».
– Что за абракадабра? – вскричал Арман.
– Для тебя – да, но для меня это вполне ясно.
– Так объяснись.
– Я не могу, я должен повиноваться капитану, а от него я не получал полномочий давать какие-либо объяснения кому бы то ни было.
И чтобы прекратить дальнейшие расспросы со стороны чересчур любопытного кузена, Робер подошел к пианино и последовательно нажал несколько клавиш. Корпус судна слегка содрогнулся.
– Что это? – спросила Оретт.
– Мы плывем. Простите, кузина, я должен на минутку выйти. Мне нужно передать приказания экипажу. – И с этими словами он вышел из салона.
– Позвольте мне познакомить вас с вашим новым жилищем, – проговорила Маудлин, подходя к Лотии. – Не угодно ли вам посмотреть в окно?
– Простите, я не понимаю.
Маудлин указала на стекла, вделанные в стены салона.
– Я сейчас отодвину ставни, и вы увидите прохожих, – проговорила она, поворачивая рукоятку.
Ставни сейчас же отворились, и через стекла все увидели море, освещенное фосфорическим блеском фонаря. В этой полосе света, извиваясь, проносились причудливые фигуры каких-то невиданных рыб, испуганных необычайным светом.
– Но нас могут заметить с берега, – проговорил журналист.
– Никогда, – отвечала Маудлин. – Взгляните на манометр. В настоящую минуту мы находимся на глубине тридцати сажен, и прямо над нами нельзя ничего увидеть.
Все умолкли и внимательно смотрели на это новое, невиданное зрелище. Внимание Лотии вдруг привлекли какие-то темные силуэты, проносившиеся с необычайной скоростью в сторону, обратную движению корабля.
– Что это такое? – спросила она.
Арман даже вскочил с места.
– Рифы? Но ведь…
– Что с вами? – спросила Маудлин.
– Так, мне в голову пришло одно малоприятное соображение. Ведь фонарь освещает ограниченное пространство, и если мы налетим на утес…
Маудлин засмеялась жемчужным смехом.
– Не беспокойтесь, номер второй – этот корабль называется номер второй, первым номером командует мистер Джеймс – номер второй, говорю я, повинуется рулю с необычайной легкостью. В случае надобности он может вращаться вокруг своей оси, подобно волчку.
– Робер говорил, что наш корабль может идти со скоростью шестьдесят миль в час, или около ста десяти километров.
– Это совершенно верно.
– Но какая же сила необходима, чтобы развить подобную скорость?
– Сейчас скажу. Надо только припомнить несколько цифр, а у меня на них хорошая память. Дело вот в чем, – продолжала она, немного подумав. – Водоизмещение нашего корабля – тысяча восемьсот тонн. На поверхности воды, чтобы привести такую массу в движение с той скоростью, с которой мы сейчас плывем, нужно было бы по крайней мере две тысячи сил.
– И, следовательно, – заметил Лаваред, – иметь огромные, громоздкие машины.
– Вы правы. Но, будучи погруженным в воду, наш корабль обходится всего пятьюдесятью силами.
– Пятьюдесятью! Но ведь это практическое осуществление промышленного девиза: «Простота, экономия, скорость!»
– И скромность, – докончила за него Маудлин, – потому что на всем земном шаре никто не знает устройства наших аппаратов.
Восклицание миссис Джоан прервало их разговор. Вдова лорда Грина все время смотрела в окно, оборачиваясь время от времени, чтобы с любовью посмотреть на дочь.
– Поди сюда, Маудлин, – сказала она. – Что это такое?
– Где, мама?
– Ну вон это, что-то вроде кита.
– Это? Это другой корабль, мама, вероятно, мистера Джеймса. Да, это он. Смотрите, он подает сигналы.
Действительно, фонарь на другом судне загорелся сначала белым светом, потом зеленым, желтым и, наконец, ярко-красным.
– Это делается постановкой разноцветных стекол, – объяснила Маудлин. – Это просто сигнал, я могу его перевести.
– Что это значит?
– Полное повиновение. Ухожу. До свидания.
Не успела молодая девушка закончить перевод, как свет фонаря снова стал белым, корабль круто повернул, начал быстро удаляться и вскоре исчез из вида.
Почти тотчас же открылась дверь, и вошел Робер.
– Ну, вот я и опять с вами, – сказал он. – Прежде всего позвольте передать вам известие…
– От корсара Триплекса? – перебила его Лотия. – Мы уже знаем: полное повиновение, ухожу, до свидания.
Робер сначала удивился, но потом, посмотрев на Маудлин, покачал головой.
– Я понял, мисс Маудлин перевела вам этот сигнал. Ну, значит, мне осталось только развести вас по каютам. После такой трудной ночи всем вам необходимо отдохнуть.
Это напоминание немного всех удивило. Новые впечатления заставили позабыть об отдыхе. Однако никто не протестовал, так как Робер был прав. После приключения на кладбище Килд-Таун и волнений этого дня всем был необходим покой.
Через несколько минут все разошлись по каютам, устроенным в кормовой части судна. Надежный рулевой, положив руки на колесо, зорко всматривался в освещенное фонарем пространство, и корабль быстро несся по подводной пустыне, унося сладко спавших пассажиров.
Несмотря на легкое нездоровье, обычное при первоначальном пребывании под водой, пассажиры заснули крепким сном и на другой день проснулись очень поздно. Только около полудня все собрались в столовой, где их ожидал превосходный завтрак. Произведения земли и моря явились к их услугам в самых приятных сочетаниях. Желе из красных фукусов, похожее на смородинное, заслужило общее одобрение. Под конец завтрака в столовую ворвался свежий морской воздух, насыщенный солеными испарениями.
– Откуда эта благодать? – вскричал журналист, вдыхая этот воздух полной грудью.
– Из вентиляторов, – ответил Робер. – У нас, правда, резервуары с кислородом, а испорченный воздух поглощается едким калием, находящимся в особых очистителях, но мы, обыкновенно, поднимаемся на поверхность и пускаем в дело вентиляторы. А вы, мисс Лотия, не хотите ли подняться на палубу? – спросил он, обращаясь к невесте.
Вместо ответа Лотия встала из-за стола, и счастливая пара прошла по коридорам к башенке и поднялась на верхнюю площадку.
Перед ними развернулась необозримая равнина океана. Ни один островок, ни один утес не нарушал величественного однообразия картины. Их корабль казался точкой в затерявшейся пустыне. Но эта тишина и одиночество не смущали их. Они были вместе после долгой разлуки, которая длилась вечность. Все радовало их, и с чувством глубокой благодарности они смотрели на небесный купол, опрокинувшийся, как драгоценная сапфировая чаша, над изумрудной гладью океана. Да и как могли они смущаться видом океана?
Правда, у многих вид его вызывает мысль о крушениях, кораблях, проглоченных загадочной бездной, о беднягах, носящихся по волнам, держась за обломки разбитого судна, но для них старик океан был другом и покровителем. В его бездне нашел себе приют и широкий путь их защитник. Гордое море возмутилось покушением Англии на свою независимость и скрыло у себя все жертвы английской политики и ее недостойных представителей в виде Оллсмайна. И теперь влюбленные ласково глядели на небольшие волны, с мелодичным плеском разбивавшиеся о металлические бока чудо-корабля.
За их спиной послышался шум шагов, который вывел их из задумчивости. Они оглянулись и с удовольствием увидели позади себя Ниари.
Бывший наперсник Таниса приблизился к Лотии, опустился на колени и сложил руки над головой в виде чаши, как изображены жрецы на барельефах храмов в Нильской долине.
– Приветствую тебя, дочь царей! – проговорил он проникновенным голосом. – Подобно вечерней звезде ты явилась перед глазами восхищенного Ниари.
– Встань, Ниари, – тихо сказала Лотия. – Не дочь могущественных фараонов протягивает тебе руку, бедная молодая девушка, жертва гнусной интриги ждет от твоих слов мира и счастья своей измученной душе.
– Ты в горе, бархатноокая газель? Мне понятно твое прошлое поведение. Из преданности к плуту Танису ты выбрала француза… Что же омрачает взор той, которую Якуб Хадор, твой достойный отец, предназначил в жены победителю красных мундиров? Прости меня. Я давно должен был бы склониться пред тобою, но я только сейчас узнал, что ты удостоила своим присутствием этот странный корабль.
– Не извиняйся, Ниари. Ты предназначил плуту Танису погибнуть под ударами рыжих притеснителей нашей родины.
Египтянин склонил голову.
– Мои предки связали себя вечной клятвой верности роду Таниса, – проговорил он.
– Ты прав, но теперь последний Танис умер.
– Увы, он умер, не изгнав врагов, не исполнив долга, к которому его обязывало его высокое рождение.
– Бедняга! – тихо проговорила Лотия на ухо Роберу. – Какой патриотизм! Удивляюсь, как он мог служить изменнику?
– Забудем это, Ниари, – громко продолжила она. – Слушай. Мне сказали, что ты хотел разоблачить ложь и открыть истину, каким образом Робер Лаваред сделался Танисом.
Бронзовое лицо египтянина нахмурилось. Он мрачно взглянул на Робера и проговорил с дикой энергией:
– Европеец не должен носить славное имя, имя воинов, сравнявшихся с богами своими подвигами.
Робер хотел было что-то сказать, но Лотия удержала его:
– Ты прав, Ниари. Это имя не плащ, который можно надеть каждому. Итак, возвратясь в Европу, ты скажешь…
– То же, что я сейчас сказал.
Робер не мог больше сдерживать себя.
– Довольно, Ниари, – проговорил он. – Вы уже обещали мне это. Я вам говорил и повторяю, что больше от вас мне ничего не нужно. Вернуть свое имя, родину, – продолжал он, взяв руку невесты, – и отдать их вам, дорогая. Быть всегда с вами, жить в лучах вашей улыбки. Чудная мечта! Насколько она лучше этой позорной клички, этого имени Танис, синонима лжи и измены!
Робер хотел еще что-то сказать, но кто-то взял его за руку и сжал ее, как в тисках. Он обернулся. Перед ним стоял Ниари, пожирая его глазами.
– Что еще? – досадливо вырвалось у Робера.
– Я, должно быть, ошибся. Я боюсь верить своим ушам, – проговорил египтянин глухим, сдавленным голосом.
– Да в чем дело?
– Вы сказали, что, открыв ваше настоящее имя, я сделаю вас мужем Лотии Хадор?
– Да, я сказал это.
– И для этого вы похитили меня из темницы, вырвали из рук тюремщиков?
– Только для этого.
Глаза Ниари загорелись.
– Так велите меня снова отвести в тюрьму! – вскричал он. – Велите вырвать мне язык! Лучше смерть, лучше пытка, чем то, что вы от меня хотите!
– Да вы с ума сошли!
– Я?! Я скажу хоть слово, чтобы Лотия стала женой европейца? Никогда! Дочь Хадора будет женой вождя, победителя притеснителей. Не вздумай на меня надеяться. Отныне ты для меня Танис, и я буду клясться всеми клятвами, что это так. А! Это тебе не нравится! Это мешает Лотии соединиться с тобой позорным для ее рода браком. Так помни, я привяжу к тебе это имя, я вырежу у тебя его на лбу! Ты – Танис. Танис! Лжец тот, кто скажет противное!
Египтянин был точно в бреду. Лотия и Робер смотрели на него в немом ужасе.
– Ниари! – сказала молодая девушка. – Ниари! Приди в себя! Я готова умолять тебя; ты не захочешь моего несчастья!
– Несчастье – это стыд! Это тот позор, о котором ты мечтала? Вспомни! Ты – дочь Нила, твой долг там, на берегу великой реки. Ты должна быть там, должна своей красотой вдохнуть мужество в души тех, кто будет проливать кровь во благо родины!
– Но слушай!.. Я не рождена для этого! Не мне жить среди лагерного шума. Не мне видеть на своем пути горы трупов, слышать стоны раненых. Я не хочу, чтобы потоки крови оросили почву долины Нила и окрасили пески пустыни. Я не хочу, чтобы горячей росой пали на землю слезы детей, матерей, невест! О Ниари!
Она протягивала руки к нему, она рыдала, но он отвернулся.
– Нет! Ниари будет верен до конца. Тот, кого я вижу здесь с тобой, отныне будет Танисом и останется им вечно. Он Танис, Танис, Танис!
И, круто повернувшись, египетский патриот скрылся в открытом люке.
Лотия не удерживала его. Бледная, как изваяние, она стояла неподвижно, и только крупные слезы одна за другой катились по ее щекам…
– Лотия! – вскричал Робер, потрясенный этой картиной немого молчания. – Лотия, не плачьте так!
– А что же еще делать? Нет, друг мой, мы слишком рано начали радоваться. Препятствие, которое разлучало нас, возродилось снова и стало еще неодолимее.
– Но я заставлю его!..
– Не надейтесь. Вы можете убить его, но вы ничего от него не добьетесь. Да к тому же разве эта ужасная решимость не заслуживает полного уважения? – заговорила она, краснея. – Он приносит нас в жертву родине и ее свободе. Я его проклинаю, но уважаю. Только имя Хадоров может объединить всех патриотов. Исчезнет оно, и начнутся раздоры, смуты, предвестники конца. Да, он прав. Разбивая мое сердце, он спасает мою честь.
– Что вы говорите! К чему эти безумные слова, это отчаяние?
– Вы видите, я плачу, но нам надо расстаться со своей безумной мечтой. Я надеялась на мирное счастье, но оно мне не суждено. Это удел тех, у кого на плечах не лежит тяжелая ответственность. Я прозрела, я услышала голос чести. Она зовет меня. Что значит перед ней моя жизнь и моя любовь?! Честь не знает жалости – она требует жертв!
Робер отступил, как пораженный громом.
– Поймите, поймите меня, умоляю вас!
– Нет, Лотия, вы не любите меня, – простонал он.
– Неправда!
– Нет, к сожалению, это правда.
– Не говорите так, – как безумная, прошептала Лотия, положив руки на плечи Роберта. – Не говорите так! Ведь за честь я отдаю жизнь! Но вы, вы, осужденный носить имя Таниса, носите его, Робер. Будьте Танисом, славным и храбрым Танисом, освободителем народа, ужасом притеснителей. Будьте тем, кому по праву принадлежит моя рука. Отвечайте же, отвечайте!
Робер опустил глаза под ее взглядом, в котором светилась немая мольба, последняя отчаянная надежда. Сердце его замирало. Но он овладел собой и тихо проговорил:
– Нет.
Она вскрикнула.
– Робер Лаваред, гражданин и солдат Франции с радостью пошел бы ради вас навстречу смерти. Но без имени, без родины, с опозоренным именем, навязанным ему насильно, он не может этого сделать. Послушаться вас – значит отказаться от мысли найти имя и родину, а значит, отказаться от того, о чем вы сейчас говорили, – от чести!
Лотия в отчаянии заломила руки.
– Да, он прав, такой исход для него равносилен потере чести. Я не знаю, что же делать! Что делать?
Она опустила голову, подошла к люку, медленно спустилась по лестнице и заперлась у себя в каюте. Робер последовал ее примеру. Им обоим хотелось остаться наедине со своими муками…
Свидевшись после стольких испытаний, они снова были разлучены больше, чем когда-либо.
Глава 4. Священная купальня в Пуло-Танталаме
Когда Арман, удивленный внезапной переменой в расположении духа Робера, узнал о том, что произошло на палубе, он почувствовал страшную злобу на фанатика Ниари. Действительно, в ту минуту, когда все трудности были преодолены, когда счастье Робера и Лотии стало только вопросом времени, появилось новое препятствие, разрушавшее последнюю надежду несчастных.
Позвали Ниари, но ни мольбы Оретт, ни угрозы Армана не смогли поколебать решения египтянина.
– Я знаю, что привожу в отчаяние ту, кого я почитаю, как дочь фараонов, но отечество выше нее. Пусть она умрет, пусть умрет другой или я, но я не могу изменить родине, а эта жертва послужит залогом ее освобождения.
Таким образом, пришлось отказаться от надежды воздействовать на Ниари.
Все собрались в салоне и с сожалением смотрели на бледную и печальную девушку, лицо которой выражало глубокое уныние.
Этот последний удар сразил ее. Исчезновение последней надежды грозило ей гибелью. На вопросы своих друзей она отвечала печальным глухим голосом, как лихорадящий больной, едва понимающий, что ему говорят.
Маудлин изо всех сил старалась развлечь печальную дочь Хадоров разговорами. Та терпеливо выслушивала ее, но было видно, что мысли ее были далеко, что вся она сосредоточена на мрачном воспоминании о погибшей мечте.
Напрасно были отодвинуты ставни окон. Напрасно Маудлин и леди Джоан обращали внимание Лотии на проносившиеся перед окном подводные пейзажи, на разноцветных рыбок, пугливо рассыпающихся в разные стороны при виде корабля, этого невиданного чудовища, явившегося неведомо откуда смущать их подводный покой, – ничто уже не интересовало красавицу египтянку.
Дни проходили за днями, но она ни разу не улыбнулась, а бледность ее день ото дня увеличивалась. Что для нее значили кораллы Торресова пролива, причудливые водоросли Бандского моря, стиснутого островами Тимором, Новой Гвинеей и Целебесом, теплые воды Яванского моря, этого широкого пролива, отделяющего Яву от Борнео. Миновали пролив Кассинато, вошли в Китайское море, а общие старания развлечь Лотию по-прежнему оставались без успеха.
Однажды после обеда, когда Лотия шла к себе в каюту, миссис Джоан заметила:
– Невозможно бороться с горем в этой плавучей тюрьме. Если бы мы были на суше, можно было хотя бы погулять. Перемена места, движение, свежий воздух хотя бы ненадолго отвлекли ее от печальных мыслей.
– Ты права, мама, – живо подхватила Маудлин. – Непременно нужно заставить ее пройтись.
Присутствующие с удивлением переглянулись.
– А вы думаете, что мы живем здесь, как заключенные? – вскричала Маудлин. – Ничего подобного. Мы можем прогуляться по морскому дну и даже поохотиться с ружьем в подводных лесах. Угодно, я объясню вам, как это делается? – продолжала она в восторге, что нашла для Лотии способ развлечения.
– Пожалуйста, – ответили в один голос все присутствующие.
– Так слушайте. Прежде всего, узнайте, что у нас есть скафандры из стальных полосок, которые могут выдерживать какое угодно давление. Надев эти водолазные приборы, мы можем погружаться на большую глубину без всякой опасности для здоровья. Позвольте мне привести несколько цифр. Поверьте, это не педантизм.
Я бы ничего этого не знала, если бы обстоятельства не заставили меня сделаться корсаром Триплексом. Но на ваших лицах я вижу некоторую нерешительность и надеюсь, что мои объяснения помогут вам скорее отбросить ее. Давление атмосферы, как доказал Торричелли, равняется на поверхности земли давлению водного столба, вышиной около десяти метров сорока сантиметров. То есть около ста трех килограммов тридцати шести граммов на квадратный дециметр или десять тысяч триста тридцать шесть килограммов на квадратный метр. Поверхность человеческого тела равняется приблизительно квадратному метру. Если мы погрузимся на глубину вдвое, втрое, в десять раз большую десяти метров, то будем испытывать вдвое, втрое, в десять раз большее давление. Одним словом, на глубине тысяча метров мы будем испытывать давление в один миллион тридцать три тысячи шестьсот килограммов, давление вполне достаточное, чтобы обратить нас в лист почтовой бумаги. Но наши скафандры устроены так остроумно, что мы погружались на три тысячи метров без всякого затруднения. Сегодня же я предлагаю вам прогулку на глубине всего тридцати, самое большее сорока метров. Так что, видите, вы ничем не рискуете.
Эта тирада была произнесена шутливым тоном профессора, вызвав у всех невольную улыбку. Только миссис Джоан слушала ее с некоторым страхом. Спокойствие дочери пугало ее.
– Но хищные рыбы, акулы, – проговорила она.
– Не бойся, мама, встреча с акулами опасна только для них, но не для нас. Ты сама увидишь. Ну как, решено? – весело продолжала она. – Кто желает принять участие в прогулке? К тому же судно будет все время идти за нами, как верная собака. Решайтесь же скорее!
– Я готова, – с удовольствием проговорила Оретт.
– И я также, – поддержал ее Арман.
Джоан, Робер также приняли предложение девушки, и Лотия, в свою очередь, сдалась на общие просьбы и согласилась не отставать от всех.
– Только мы будем наказаны, – заметила Оретт, – так как говорить под водой нельзя.
– Не бойтесь, и говорить можно, – весело отвечала Маудлин, что вызвало изумление.
– Мне хотелось бы узнать, каким образом вы достигли этого? – спросил Арман, выражая общую мысль.
– Очень просто. Мы применили телефон, вы это увидите подробней, когда я вам покажу аппараты.
С этими словами Маудлин встала и пошла к двери. Все последовали за нею и спустились по лестнице в трюм.
Маудлин открыла одну из дверей, повернула кран электрической люстры, и глазам ее спутников представилась обширная зала. Слегка изогнутые стены ее указывали, что ее ограничивает сама обшивка корабля. Вокруг всей комнаты стояли подставки с надетыми на них скафандрами. Эти фигуры производили странное впечатление и казались людьми каких-то неизвестных пород, пропитанная каучуком кожа колетов отливала матовым блеском. Шары для голов смотрели на вошедших неподвижным взглядом круглых стекол, вставленных в отверстия для глаз.
– Караульная подводного замка, – проговорил, усмехнувшись, Арман.
– Пожалуй, – отвечала Маудлин. – Только эти костюмы гораздо удобнее лат средневековых рыцарей.
С этими словами она отвинтила одну из касок и открыла ее.
– Видите, – продолжала она. – На уровне губы внутри шара находится вибрирующая пластинка, какая есть в обыкновенных телефонах. На высоте уха находится приемный телефонный аппарат, а на плече кольцо, находящееся в металлическом сообщении с этим аппаратом. Если вы желаете говорить с кем-нибудь из ваших спутников, то стоит только отцепить соединительный провод, который висит у каждого из вас на груди, как аксельбант у штабного офицера, зацепить его крючком на плече у соседа, и тотчас же между вами установится сообщение, и вы можете говорить, сколько вам угодно.
Конечно, такое остроумное и простое изобретение всем очень понравилось.
– Подождите, я еще не закончила, – продолжала Маудлин. – Мистер Джеймс – замечательный инженер, и его скафандры – настоящая научная игрушка. Вопрос о дыхании, как вам известно, для водолаза самый существенный. Первоначально устанавливали сообщение с поверхностью воды при помощи двух дыхательных трубок, пронизывающих металлическую капсулу и оканчивающуюся раструбом, надевавшимся на губы водолаза. Закрывая языком то или иное отверстие, водолаз через одну трубку вдыхал чистый воздух, а через другую выводил наружу отработанный, насыщенный углекислотой. Такое устройство не только стесняло водолаза, но и до крайности затрудняло самый акт дыхания.
– Поздравляю вас, мисс Маудлин, – заметил журналист. – Вы говорите обо всем, как настоящий ученый!
Молодая девушка слегка покраснела.
– Этим я обязана мистеру Джеймсу, и потому ваша похвала относится больше к нему, чем ко мне. Но я продолжаю, – начала она снова, как бы желая отвести внимание от ответа журналиста. – Позднее насос, которым в только что описанном приборе доставлялся водолазу свежий воздух, был заменен резервуаром, носимым водолазом на спине. Это уже меньше стесняло свободу движений, но все-таки дышать было трудно и утомительно. Мистер Джеймс устранил и это неудобство. Он сохранил носимый на спине резервуар и снабдил его запасом воздуха на двенадцать часов. Кислород прямо притекает в головной шар через кран, автоматически закрывающийся, когда в шаре окажется достаточное для дыхания количество этого газа. Дозы кислорода можно увеличивать или уменьшать произвольно, это достигается особым регулятором, который имеется при кране и устанавливается то на одно, то на другое деление перед надеванием скафандра. Дыхание происходит так же, как и на воздухе, без всякого участия в нем воли или сознания человека. Отработанный, насыщенный углекислотой воздух, будучи тяжелее, стремится опуститься вниз и на своем пути на уровне груди встречает приемник, наполненный едким калием. Едкий калий имеет сильное средство углекислоты.
Стенки приемника имеют небольшие отверстия, которые по своим размерам не могут пропускать жидкости, но легко пропускают газы. Проходя через эти отверстия, углекислота поглощает калий, образуя углекалиевую соль, и таким образом, испорченный воздух удаляется. Вы можете судить, следовательно, что эти скафандры разрешают наиболее трудный вопрос водолазного дела.
– Браво! Браво! – заговорили слушатели.
– Подождите еще минуту, – остановила их Маудлин. – Вы убедитесь, что можно свободно гулять по подводным лугам, которые в сто раз красивее земных, вы понимаете, что под водой можно дышать свежим воздухом. Но есть еще один вопрос. Нужно суметь защитить себя от акул и других хищных морских зверей, о которых говорила моя мать.
– Как, неужели мистер Джеймс решил и эту проблему?
– Вполне.
– Но каким образом?
– Очень обыкновенным.
– Не сомневаюсь, но каким именно?
– Вот каким. Под воздушным резервуаром находится сильный электрический аккумулятор, способный дать сто пятьдесят искр длиной в полтора метра, способных убить самое большое животное. Проводник соединяет этот аккумулятор с полым цилиндром длиной в девяносто пять сантиметров, который висит, как шпага, на боку водолаза. При нападении акулы, кашалота или меча-рыбы стоит только направить на них цилиндр, нажать кнопку – и животное тотчас же погибает. Теперь, господа, вы знаете так же хорошо, как и я, ваши костюмы. Нет ли еще каких-нибудь вопросов?