Неуловимый корсар

Глава 6. В плену у даяков

Но парижанину не пришлось долго размышлять о своем положении. Не прошло и нескольких минут, как его спустили вниз и, не дав ему стать на землю, скрутили ему руки и ноги лианами так, что он не мог сделать ни одного движения. Связав, дикари уложили его на траву рядом с Робером, который тоже был крепко связан. Потом, разделив между собою оружие и все вещи европейцев, причем не была забыта и убитая антилопа, даяки немного ослабили веревки на ногах пленников и знаками приказали им следовать за собой. Арман попытался было сопротивляться, но один из туземцев грубо ударил его копьем, и журналист понял, что всякие попытки сопротивления бесполезны. Ему пришлось покориться. Но его изобретательный ум не переставал работать.

– Надо постараться оставить побольше следов на дороге, – прошептал он настолько громко, чтобы его спутники могли это услышать. – На корабле скоро начнут беспокоиться о нашем отсутствии, и пойдут нас искать, всякий знак будет полезен нашим. Это единственный способ, которым можно спастись.

Он старался казаться как можно хладнокровнее, чтобы поддержать бодрость в женщинах, которые, бледные и трепещущие, едва держались на ногах. Храбрость заразительна, и женщины, слушая его, почувствовали себя сильнее и крепче, у них появилась надежда на спасение, и они с готовностью подчинились его приказанию. Дикари потащили своих пленников в глубь леса. Туземцы, привыкшие к своим лесам, шли уверенно, не сбиваясь с дороги, несмотря на то, что путь все время лежал сквозь густую чащу. Время от времени они обменивались между собой несколькими словами на грубом гортанном наречии.

Пленники по пути ломали ветки. Оретт, которая, как и все женщины, не была связана – даяки, без сомнения, не считали женщин способными сопротивляться – разорвала свой платок на мелкие лоскутки и время от времени бросала их по дороге. Такой прием употребляется при игре в охоту, когда преследуемая партия через известное число шагов бросает клочки бумаги. Но здесь игра была слишком серьезной: от ее исхода зависела жизнь пленников.

Даяки как будто не обращали внимания на эти уловки, хотя, конечно, понимали их цель своим чутьем дикарей. Их спокойствие изумляло и пугало Лавареда. Вскоре он понял, что боялся не напрасно.

Они подошли к реке. К прибрежным деревьям были привязаны пироги. Дальше путь шел водою, следовательно, отсюда исчезали все следы несчастных пленников. Дать знать друзьям, которые, без сомнения, попытаются их спасти, о том, в каком направлении их повезут, было теперь немыслимо. С мучительной тоской Арман взглянул на жену и всех этих несчастных женщин, которых впереди ждала мучительная смерть. Между тем даяки разместили пленников в лодках, сели сами, взяли в руки весла и стали грести против течения, увозя внутрь дикого, неисследованного острова тех, кто в это же самое утро весело и беззаботно сошел на берег с судна № 2.

С болью в сердце следил журналист за всем происходящим. Он не сомневался, что друзья станут их искать. Но, дойдя по следам до реки и не найдя здесь никакого указания, куда они пойдут? Они попытаются искать их в чаще, но ничего не найдут, и им придется отказаться от всякой надежды.

– Ах, – воскликнул он, – хоть бы можно было как-нибудь дать им знать, что надо плыть вверх по течению!

Его взгляд упал на кустарники, покрывавшие берега и переходившие на воде в настоящий водяной луг, поросший лилиями и другими водорослями.

– Вот бы где оставить клочок одежды, – прошептал он.

Эта мысль, зародившись в его голове, не давала ему покоя, и вскоре он нашел способ ее осуществления. Он взглянул на гребцов, по-видимому, не обращавших внимания на европейцев. Арман нагнулся к мисс Маудлин, сидевшей в одной лодке с ним, и тихо окликнул ее.

– Что вам угодно? – спросила молодая девушка, слегка вздрогнув. Голос Армана вывел ее из задумчивости.

– У вас руки свободны, а у меня связаны.

– Так что же?

– Вы можете оставить на пути какой-нибудь след, а я не могу. Матросы, наверное, будут искать нас, но, дойдя до реки, не догадаются, куда мы поплыли, вверх или вниз.

– И я только что об этом думала.

– Значит, нужно указать им, где искать.

– Но как это сделать?

– Если, например, повесить мою шляпу на прибрежный куст, я думаю, это будет для них достаточным указанием.

– Конечно. Но только как…

– Очень просто. Мы плывем в двадцати шагах от берега, и нет ничего легче, как забросить мою шляпу в кусты. Только я не могу этого сделать, а вы можете.

Маудлин даже улыбнулась, так понравилось ей это предложение.

– Хорошо, я сейчас.

– Только не торопитесь. Выждем удобный момент и тогда – гоп! Прощай, моя шляпа!

Это предостережение не было лишним. Непонятный для дикарей разговор пленников начал возбуждать в них недоверие. Под их злобными взглядами мисс Маудлин и Лаваред умолкли и стали внимательно рассматривать берега, не обращая внимания друг на друга. Это временно усыпило недоверие дикарей, и они снова перестали следить за европейцами.

– Ну, – прошептал Лаваред.

С быстротою молнии мисс Маудлин сорвала шляпу с головы Армана и резким движением бросила ее в кусты, где она и повисла на ветвях. Гребцы вскричали что-то. Они, без сомнения, тотчас же разгадали намерение Маудлин. Один из них стал что-то кричать пленникам. Не понимая слов, они поняли по его тону, что дикарь осыпает их страшными угрозами. Но скоро он замолчал и пальцем указал гребцам на злополучную шляпу. Лодка развернулась и направилась к берегу. Очевидно, дикари хотели снять шляпу с куста и, таким образом, лишить пленников последней надежды на спасение. Но лодка еще не успела приблизиться к берегу, как кусты зашевелились, точно под ветром, и на берегу показался орангутанг. По шелковистой светлой шерсти обезьяны было видно, что это совсем еще молодой экземпляр. Вытянув руку, орангутанг схватил шляпу и, гримасничая, надел ее себе на голову.

Туземцы заулыбались. Несколько человек бросили весла и схватились за ружья, но в это время с вершины дерева бросилось огромное волосатое тело, оно схватило малыша и увлекло его в чащу. Это была мать детеныша, которая увидела, что он подвергается опасности.

Но туземцы не были особенно огорчены этой неудачей. Обезьяна унесла шляпу и таким образом уничтожила следы европейцев. Пирога снова отплыла на середину реки и быстро понеслась по тому же направлению.

Два дня без отдыха гребли дикари. Берега по-прежнему сохраняли свой дикий и величавый вид. Лесные берега сменялись скалистыми, и тогда вода пенилась и бурлила, разбиваясь о камни, но легкие, искусно управляемые пироги проносились по этим быстринам, как по гладкому озеру.

Когда наступал вечер, пустынные берега оживали. Лесные звери сходились на водопой. Белоногие буйволы, бородатые кабаны, неуклюжие тапиры с наслаждением барахтались в воде у берега, иногда по лесу проносилось могучее рычание тигра, и тогда все звери бросались врассыпную. Но не всегда им удавалось убежать от страшного хищника. Гибкое тело вылетало из кустов и обрушивалось на спину какого-нибудь животного, и оно падало с переломленной зубами царя малайских лесов спиной.

На самой поверхности воды плавали крокодилы; ночные птицы и летучие мыши-вампиры бесшумно проносились в тихом ночном воздухе.

В это время даяки приставали к берегу и разводили большие костры, поддерживая их всю ночь по очереди. Но европейцы напрасно пытались уснуть. К их естественному беспокойству перед ожидающей их судьбой присоединились страдания от москитов, которые нестерпимо кусали их до самого утра.

Все это так утомляло и раздражало их, что, несмотря ни на что, им хотелось скорее быть на месте.

– В конце концов умираешь только один раз, – говорила Оретт, – но эти москиты меня вконец замучат.

Впрочем, дикари обращались со своими пленниками хорошо и старались, чтобы они были сыты. Лаваред даже заметил, что им предоставлялись всегда лучшие куски. Это, во всяком случае, не показывало желания вредить им, и Арман начинал чувствовать недоверие к страшным рассказам исследователей Борнео о жестокости дикарей.

Наконец показалась небольшая бухта, деревья вокруг которой были вырублены, и на том месте в беспорядке были поставлены хижины с коническими крышами. Очевидно, каждый выбирал себе место по вкусу, нисколько не заботясь о правильной группировке построек.

При виде прибывших все население высыпало на берег и, увидев пленников, разразились радостными восклицаниями, совершенно непонятными для тех, кто был предметом проявления этого радушия. Женщины и дети теснились вокруг европейцев и с видимым удовольствием пожимали им руки, причем в их тоне даже слышалась какая-то ласка.

– Они, очевидно, очень рады нас видеть! – вскричал журналист. – Теперь все дело в том, чтобы обмануть их бдительность и добраться до берега. Я уверен, что вам это удастся. Но теперь, друзья мои, делайте вид, что и мы очень довольны своим новым знакомством.

И, подавая пример, он пошел вперед, с любезной улыбкой отвечая на рукопожатия. Правда, его несколько поразила манера туземцев пожимать руку, как будто бы они хотели дощупаться до его костей, но в конце концов трудно было требовать от дикарей таких же изящных рукопожатий, как от фланеров Итальянского бульвара. Одним словом, Арман был в прекраснейшем расположении духа, когда его вместе со всеми заперли в обширный сарай, расположенный посреди деревни. Но он недолго сохранял это счастливое настроение. Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел какие-то странные гирлянды из круглых предметов, украшавшие стены сарая. Сначала ему показалось, что гирлянды сделаны из кокосовых орехов, но когда он подошел поближе, то у него вырвался крик ужаса: то, что он принял за кокосовые орехи, оказалось высушенными человеческими головами. Этих голов было около пятидесяти. Насмешливое недоверие Армана к рассказам путешественников сразу же исчезло, и в его памяти живо встал отрывок из заметок Иды Пфайффер, этой храброй женщины, которая решилась изучать даяков вблизи.

«Самые благородные действия, по их мнению, – говорит она, – суть те, которые показывают свирепость. Самый необходимый предмет для них – корзина на поясе, куда они складывают скальпы, срезанные с голов врагов. Человеческая голова – самый ценный подарок, который даяк может сделать своей невесте. Когда я посетила одного из вождей даяков, то над моей постелью была повешена свежесрубленная человеческая голова – этим мой хозяин хотел выказать мне свое уважение».

Итак, сомнений больше не было. Отвратительные трофеи жестокости даяков были у них перед глазами. Впрочем, все увидели их тут же. Женщины, дрожа, кинулись друг другу в объятия, не смея взглянуть на жуткие украшения сарая. И тут вдруг все невольно содрогнулись: дверь отворилась, и на пороге показался человек. Огромные кольца были продеты у него в нос и уши, на руках красовались браслеты из слоновой кости, на плечи была накинута тигровая шкура, длинный хвост которой волочился сзади по земле. За ним следовало несколько воинов, но они остались за дверью. Дикарь медленно приблизился к пленникам и долго рассматривал их, переходя от одного к другому и с видом удовольствия качая головой. Наконец он остановился перед парижанином и сказал ему на ломаном английском языке:

– Откройте рот.

Это были первые слова, которые понял Арман с тех пор, как попал во власть даяков.

– Вы говорите по-английски! – вскричал он. – Прекрасно! Мы сможем объясниться.

– После, – перебил его туземец, – я говорю по-английски, потому что жил на берегу, все белые говорят по-английски, и потому я заговорил с вами на этом языке. Откройте рот!

Несколько удивленный этим странным требованием, Лаваред, однако, повиновался. Туземец осмотрел его зубы, потом вынул из-за пояса какой-то красный камешек и поставил им знак на лбу француза. Потом он то же самое проделал со всеми остальными. Удовольствие его с каждым новым осмотром, видимо, все возрастало. Окончив свое дело, он хотел было удалиться, но Арман без церемоний удержал его за тигровую шкуру.

– Постойте, вы обещали мне объясниться, кто вы такой.

– Врач! – сказал дикарь.

– Врач! А, понимаю. Вы хотели узнать, нет ли у нас какой-нибудь болезни, которая могла бы распространиться между вашими соплеменниками?

– Да, вы правы.

– А если бы мы были больны, нас прогнали бы?

– Нет, вас привязали бы к позорному столбу, и наши воины стали бы испытывать на вас свою ловкость, пуская в вас стрелы.

– К счастью, мы здоровы.

– Да, к счастью, потому что вы умрете без страданий, чтобы появиться на столах перед нашими юношами.

Эти слова мрачно упали в тишине. Европейцы побледнели, истина начала выясняться в их сознании. Пленники даяков-людоедов, они будут съедены своими тюремщиками.

Однако Лаваред настаивал:

– Но вы не хотите сказать, что мы послужим им пищей?

– Да, да, пищей! – отвечал туземец. – Ничего нет вкуснее мяса белых, – прибавил он, и его лицо приняло хищное выражение. – Но, повторяю, вы не будете страдать. Страдание может вызвать лихорадку, а это портит вкус мяса, вы не останетесь здесь, потому что и страх может испортить ваш вкус, вас отведут туда, где растет камфарное дерево. Его запах вас опьянит, и когда настанет час пира, вы умрете, даже не почувствовав последнего удара. И вы будете вкусны, сочны и доставите много удовольствия нашим воинам.

Трудно описать состояние пленников после этих слов. Ужас, отчаяние овладели ими до такой степени, что они почти лишились сознания. Они были как бы под гипнозом, не спали, но и не сознавали окружающего. Отмеченные красными знаками, как быки, которых вот-вот поведут на бойню, осужденные стать пищей отвратительных дикарей, они слушали, как во сне, рассказы «врача» о средствах, употребляемых для сохранения вкуса человеческого мяса.

Они были низведены до степени домашних животных, которым искусный повар рассказывает, под каким соусом он их приготовит. Это был какой-то кошмар, напоминавший рассказы Эдгара По. В этом состоянии они даже не заметили ухода «врача». Только когда появились воины и вытащили их из сарая, они немного пришли в себя.

Оретт, Лотия, Маудлин и Джоан отчаянно закричали. Это был последний безумный протест против неминуемой смерти. Своим поведением они уже доказали свою храбрость, но теперь всякое мужество покинуло их. Сами же мужчины тоже были совершенно подавлены. Изобретательный ум Лавареда потерял всю свою изобретательность. Тюрьма, смерть не могли бы смутить ясности его мысли, твердости духа, но стать пищей каких-то гнусных варваров и знать, что Оретт ожидает та же участь, – такая мысль, положительно, угнетала его. В голове у него шумело. Он уже как будто слышал треск костей своей дорогой жены на зубах у каннибалов, и сердце его сжималось и какой-то туман застилал ему глаза. Они шли среди своих палачей, как стадо, которое гонят на бойню. Скоро они вошли в лес, состоящий из камфорных деревьев, где их заперли во дворе, обнесенном частоколом, через который тянулись пахучие цветы этого растения. Разбитые и усталые, они бросились на голую землю. Опьяняющий запах камфоры кружил им головы, нервы их мало-помалу успокаивались. Ими овладело сонное спокойствие, и без мысли, без сопротивления, даже без сознания предстоящей опасности они погрузились в этот туман и закрыли глаза.

«Врач» не солгал: они не будут страдать, они не заметят перехода из жизни в вечность.

Когда они проснулись, уже светало. Около семнадцати часов они проспали здесь тяжелым сном опьянения. Они осмотрелись вокруг безумными, ничего не выражающими глазами. Из-за ограды на них уставились любопытствующие головы туземцев, пришедших посмотреть свое будущее угощение.

Они показывали свои острые зубы, между которыми блестели заменявшие клыки золотые пластинки. Это варварское украшение придавало их лицам зверское выражение, да и все в костюмах этих кровожадных дикарей направлялось к тому, чтобы сделать их похожими на тигра. И многим удавалось очень успешно подражать этому кровожадному хищнику, который для даяков является образцом красоты. Некоторые круглолицые женщины нарочно протыкали себе губы и продевали в эти отверстия колючки мимозы, копируя, таким образом, кошачьи усы. От этого они действительно скорее походили на тигриц, чем на представительниц того нежного пола, которому мы обязаны нашими матерями. Но вид этих зрителей больше не пугал пленников. Они ничего не сознавали, ни о чем не думали. Машинально они съели принесенную им пищу и снова погрузились в дремоту. Так прошло четыре дня. На четвертый день к вечеру врач опять пришел во двор, осмотрел пленных, ощупал их и обратился к сопровождавшему его вождю со словами:

– Завтра можно звать воинов на пир.

Вождь со зверской улыбкой кивнул головой, и оба вышли из ограды.

Наступила теплая, благовонная, звездная ночь, последняя ночь перед их смертью. Глухой шум несся из леса. Хищники, потягиваясь после дневного отдыха, приветствовали наступление тьмы радостным рычанием, и в ответ на это рычание неслись с реки жалобные звуки плача крокодилов. А осужденные на смерть ничего не слышали. Они спали.

А тем временем на корабле уже были приняты меры к розыску пропавших охотников. Как и предвидел Лаваред, помощник капитана, не дождавшись их вечером, высадился на берег с несколькими вооруженными матросами и по следам дошел до реки. Но там следы обрывались и, не решаясь углубиться внутрь острова, лейтенант вернулся назад. Здесь он узнал новость, которая доставила ему большое удовольствие – подводное судно Джеймса Пака в его отсутствие вошло в бухту Гайа на соединение с судном № 2, как было условлено заранее. Это обстоятельство снимало с лейтенанта тяжелую ответственность за судьбу пропавших без вести.

Обычно спокойный и невозмутимый, Джеймс теперь был крайне возбужден, когда вошел лейтенант, он метался по салону словно дикий зверь по клетке.

– Ну как, Пэдди?

– Как, вы уже знаете о случившемся?

– Да-да, без лишних слов! Нашли след?

– Да, капитан. Джентльмены и леди захвачены в плен шайкой даяков.

– Даяков! – воскликнул капитан и в отчаянии схватился руками за голову. – Надо торопиться, – прибавил он, когда ему удалось немного овладеть собой. – Вы заметили направление?

– Да, их увезли на запад.

– Хорошо. Не будем терять времени. Нам нужно взять десять человек. Прикажите, чтобы он взяли разрывные пули. Идите… Да идите же!

Пэдди грустно пожал плечами:

– Я должен вам доложить, капитан, что я проследил их путь только до реки. А дальше след прерывается, потому что дикари поехали водою.

Услышав это известие, Джеймс остолбенел. С минуту он стоял неподвижно, не говоря ни слова. Только бледное лицо да нахмуренные брови выдавали ту нечеловеческую работу мысли, которая совершалась в его голове.

– Узнаете ли вы место реки, до которого дошли? – спросил он.

– Да, узнаю. На всякий случай я повесил на куст клочки материи.

– Хорошо, я доволен вами. Пусть оба судна идут к устью первой реки, которую мы встретим на западе. В пути вы подготовите две лодки, которые можно бы было спустить на воду. Доехав до устья, мы на лодках поднимемся вверх по реке. Таким образом, мы выиграем время. Идите и не теряйте ни минуты. Нам ведь дорога каждая секунда.

Пэдди вышел из комнаты, и винт корабля тотчас же заработал. Приказание капитана было выполнено.

Оставшись один, Джеймс бросился в кресло. Из глаз его хлынули слезы. Он закрыл лицо руками и проговорил сквозь рыдания:

– Маудлин! Маудлин!

Странное дело. В эту тяжелую минуту его первая мысль, его первое слово было «Маудлин». А незадолго перед этим у девушки тоже вырвалось его имя. Оба, таким образом, выдали нам тайну своего сердца.

Подводные суда с максимальной быстротой неслись вдоль берега к западу, спустя час оба судна остановились, и Пэдди вошел в салон.

– Мы у устья, капитан, – произнес он с поклоном.

Джеймс вскочил на ноги. Яркая краска залила его лицо.

– Подняться на поверхность! – вскричал он. – Шлюпки на воду – и в погоню!

Через три минуты узкие и длинные шлюпки с половинной палубой и предохранительной оболочкой из целлюлозы были спущены на воду. В каждой шлюпке поместились по восемь матросов, девятый сидел на руле, десятый у небольшой митральезы, поставленной на носу.

Эта легкая стальная игрушка выпускала в минуту триста сорок пять миллиметровых гранат, начиненных мелинитом, и могла залить чугунным дождем пространство в триста восемьдесят метров.

Джеймс вскочил в одну шлюпку, Пэдди – в другую, электрические двигатели заработали, и лодки быстро направились к устью. Джеймс плыл впереди, казалось, к нему вернулось все его хладнокровие. Он впивался глазами в воду, следя за переменами в оттенках воды, указывавшими на неровности дна и бросал резкие, отрывистые приказания, тотчас же исполнявшиеся рулевым. Лодка быстро скользила по волнам, искусно лавируя между подводными камнями и песчаными мелями, загромождавшими устье. В одном месте целая гряда подводных камней загородила им дорогу, но через несколько минут им удалось отыскать проход, и шлюпки полетели между низкими берегами, которые мало-помалу поднимались пологим склоном. Корнепуски, корни которых любят болотистые устья, наводняемые морем, сменились лесными породами.

Через два часа Пэдди окликнул капитана и указал ему на правый берег, где на кустах болтались прицепленные им куски материи.

Быстрый осмотр местности убедил корсара, что Пэдди не ошибался. Следы пирог на прибрежном иле и отпечатки босых и обутых ног на сыром берегу указывали, что здесь дикари сели в лодки со своими жертвами. Ему даже показалось, что он узнал легкий, изящный след ножки Маудлин, и он невольно остановился, охваченный снова припадком острого волнения. Но времени терять было некогда, он ведь сам сказал, что дорога каждая секунда. Надо было действовать, не мешкая.

– Двое останутся у шлюпок! – вскричал он. – Вы, Пэдди, возьмите половину матросов и исследуйте весь берег вниз, а я пойду с остальными вверх. Смотрите хорошенько на прибрежные кусты и на водоросли. Если наши друзья оставили какой-нибудь след, то, наверное, там. Когда же узнаем верное направление, куда поплыли дикари, то мы их догоним. Наши лодки идут вчетверо быстрее всяких гребных судов.

Матросы разделились на ходу на две группы, и та, которая была под начальством Пака, пошла по направлению к истоку.

Но как ни добросовестно искали они, как ни тщательно сам Джеймс осматривал каждый куст, ничего не находили. В груди бывшего секретаря Оллсмайна загоралось бешеное отчаяние. Неужели ему так и не удастся найти их! Неужели Маудлин и его друзья должны пасть под ударами дикарей, и он оставит их без помощи? Может быть, в эту самую минуту, когда он бродит здесь по чаще, эхо уже разносит по лесу их предсмертные крики?! И он все шел вперед, разрубая саблей лианы, раздвигая колючие кусты, заглядывая на деревья.

Так прошло около четырех часов. Тяжелый полуденный жар истощил силы матросов. Отдых был необходим. Несмотря на все свое нетерпение, Джеймс разрешил людям отдохнуть, и все пошли искать какую-нибудь прогалину, где можно было бы расположиться.

Скоро лес стал редеть. Очевидно, недалеко была поляна, по крайнем мере лучи солнца уже начинали проникать сквозь деревья. Они пошли скорее, расчищая себе саблями дорогу в чаще, и вскоре вышли на небольшую поляну, покрытую редкой короткой травой. Посреди поляны играла молодая обезьяна, и все при виде животного остановились в удивлении. Без всякого сомнения, обезьяна принадлежала к породе орангутангов, но не это удивило их. Обезьяна эта носила украшение, далеко не свойственное лесным жителям. На ее голове была надета шляпа!

Это была обыкновенная полотняная шляпа с синей лентой, которая показалась Джеймсу знакомой. Такая шляпа была у Армана Лавареда.

– Капитан! – окликнул Джеймса один из матросов.

– Что?

– Это как будто шляпа сэра Лавареда.

– Ты думаешь?

– Я в этом уверен. Я был в той лодке, которая отвозила охотников на берег. Сэр Лаваред показывал всем эту шляпу, рассказывал, что купил ее в Египте, и что эту шляпу можно складывать и убирать в карман, и что она гораздо легче и удобнее, чем обыкновенные колониальные каски.

– Надо в этом удостовериться. Раз эта шляпа здесь, значит, сэра Лавареда повезли вверх по течению. Обезьяна как-нибудь нашла эту шляпу, и судьба привела ее нам навстречу. Надо только убедиться, что эта шляпа действительно принадлежит одному из наших друзей.

И с этими словами Джеймс стал заряжать ружье. Обезьяна, видимо, не подозревала об опасности. Она тяжело расхаживала на задних лапах и с радостным криком снимала и надевала шляпу. Но при звуке взводимого курка она обеспокоилась и испуганно вскрикнула, в ответ на этот крик раздалось страшное рычание и какое-то огромное тело показалось на ветке дерева в десяти шагах от Джеймса.