Неуловимый корсар

– Мать! – вскричал Джеймс. – Тем хуже. Мы должны в этом убедиться во что бы то ни стало!

Матросы схватились за ружья, но это их движение привело самку в бешенство. Глаза ее загорелись свирепым огнем, она зарычала, защелкала зубами и направилась прямо к Джеймсу.

Джеймс быстро зарядил ружье разрывной пулей, прицелился и выстрелил. Пораженное прямо в сердце животное зашаталось и рухнуло на землю, судорожно хватаясь за ветки и ломая их в последних предсмертных судорогах.

Дикий, пронзительный крик пронесся под деревьями. Молодой орангутанг кинулся к матери, охватил ее труп своими длинными руками и с тихими стонами стал тереться мордой о ее щеки. Казалось, он упрашивал ее проснуться как можно скорее от этого внезапного, непонятного для него сна. Сцена эта производила тяжелейшее впечатление. Бедное животное выражало свое горе почти человеческими жестами.

Шляпа откатилась в сторону, она уже не занимала его.

– Бедное животное, – промолвил Джеймс, охваченный внезапной жалостью и состраданием. – Мы убили его мать. Нельзя оставить его одного в пустыне.

В это время один из матросов подобрал шляпу и подал ее Джеймсу. Тот взял ее в руки, и все его сомнения рассеялись, на подкладке стоял написанный золотыми буквами адрес одного из шляпных магазинов Порт-Саида. Итак, пленных увезли вверх по реке. Надо было скорее возвращаться к лодкам и продолжать преследование.

По приказанию корсара матросы не без труда оторвали орангутанга от трупа матери. Он был ростом с шестилетнего ребенка и уже довольно силен. Однако в конце концов удалось это сделать, и они по очереди понесли его на руках.

Сначала обезьяна продолжала кричать и стонать, но мало-помалу крики ее стихли, а когда через час Джеймс отдал ей шляпу, она опять начала беззаботно и весело играть ею.

Без всяких замедлений они дошли до того места, где были оставлены шлюпки. Пэдди и его матросы уже вернулись. Находка капитана очень обрадовала всех матросов. Не мешкая, они опять сели в электрические лодки и понеслись вверх по течению.

Но поиски заняли много времени, так что к ночи они успели проплыть небольшое расстояние. Как ни важна для них была быстрота, но плыть ночью по неизвестной реке было опасно. Поэтому на ночь лодки пристали к берегу.

На рассвете поиски возобновились. Шлюпки шли возможно ближе то к одному, то к другому берегу, и экипажи искали какой-нибудь след, указывающий на место высадки даяков. Но во весь день им не попалось ничего похожего на след.

Река становилась все уже. Как и большинство рек северной части Борнео, она была недлинной. Очевидно, они уже приближались к цели, корсар не спал с самого отъезда. Беспокойство и страх гнали далеко сон от его глаз. Он, не отрываясь, смотрел вперед и как бы искал глазами то место, где ждет его Маудлин. Лицо его осунулось, глаза ввалились, и если его физическая энергия не угасала, то этим он был обязан страшному нервному напряжению. Вечером, когда лодки пристали к берегу, Пэдди подошел к капитану.

– Опять ничего, – проворчал он.

– Слушайте, Пэдди, – ответил Джеймс с ужасающим спокойствием. – Если мы опоздаем, я покончу с собой. Тогда вернитесь на корабль и разделите все, что мы приобрели.

Пэдди молчал, пораженный этими словами. В этих коротких словах Джеймс делал свое завещание, и Пэдди хорошо знал, как и все подчиненные корсара, что он обязательно сдержит свое слово.

А между тем надеяться на успех было трудно. Легче было найти иголку в стоге сена, чем европейцев, затерянных в глубине огромных лесов Борнео, площадью равняющихся Франции.

Первоначальная горячность уступила место недоверию к своим силам. Все видели трудности предприятия, и если бы не беззаветная преданность корсару, бывшая в сердцах этих людей, они, без сомнения, вернулись бы назад.

Однако наутро они снова пустились в путь. Джеймс задумчиво смотрел на берега, с возрастающим ужасом отыскивая место, где вышли из лодок похитители Маудлин.

– Не миновать бы нам случайно этого места, – проговорил он. – А может быть, мы уже миновали его, и в то время, как мы без всякой пользы теряем время, наши друзья умирают.

Он говорил «наши друзья», не решаясь высказать предположения, что смерть грозит Маудлин. В эту минуту он понимал, что эта девушка его жизнь, его все! Он вступил в единоборство во имя правосудия, но теперь он действовал во имя одной любви. И с грустной нежностью вспоминал он все мелкие случаи, вызвавшие эту перемену. Он вспоминал свое смущение, свою борьбу, когда Маудлин решила под видом дурачка Силли бродить по улицам Сиднея, чтобы помогать ему в его деле. Он вспоминал, как блестели ее глаза, какой решимостью звучал ее голос, когда она говорила:

– Это мне интересно, да и, кроме того, я считаю неудобным, чтобы вы один брали на себя весь риск. Для меня вы рискуете жизнью и свободой; справедливость требует, чтобы я рисковала тем же. Вспомните английскую пословицу: «Когда дом горит, не одни только друзья должны тушить его».

Он уступил, для него началась жизнь, когда приходилось вечно хитрить, всегда быть настороже. Он не только наблюдал за Оллсмайном, он стерег каждое движение и этого полуребенка, чтобы с ней не случилось чего-нибудь дурного. Сколько ловкости, хитрости приходилось тратить на то, чтобы встретить где-нибудь украдкой Силли и шепнуть ему несколько ободряющих слов. В этих свиданиях, которым тайна придавала особую прелесть, он находил какое-то болезненное удовольствие.

И наряду с этой мечтой, окутанной туманом прошедшего, перед ним вставала ужасная действительность. Маудлин была в руках даяков, самых свирепых дикарей земного шара.

И, охваченный новым приступом горя, Джеймс снова впивался взглядом в берег. Но он ничего не видел. Шумела листва, текла голубая вода, пенясь и крутясь под ударами винта, обезьяны и птицы приветствовали криками появление шлюпок, и только.

Прошел час, другой, миновали стремнину между двумя рядами скал, и река снова спокойно текла в низких берегах.

– Постой-ка! Что это такое? – вскричал вдруг матрос, стоявший возле митральезы. – Какое-то заграждение!

Джеймс поднял голову и увидел целый ряд предметов, похожих на стволы деревьев, перегораживавших реку от одного берега к другому. Такое заграждение было неожиданностью среди девственного леса, и капитан с нескрываемым удивлением смотрел на это сооружение.

Шлюпки продолжали идти вперед, несколько замедлив ход. Они подошли уже на несколько метров к заграждению, как вдруг все стволы сразу же скрылись, погрузившись в воду.

– Крокодилы! – вскричал матрос. – Что же они делали?

– Они добывали себе пищу, – ответил Джеймс. – Вероятно, река здесь переполнена какими-то отбросами, до которых они большие охотники. Я помню, заметил это уже в Азии и в Африке. Прибрежные жители бросают в воду все, что им не нужно, и крокодилы это знают. Поэтому они нередко собираются на реке несколько ниже деревни и ждут, когда течение принесет им пищу.

– В таком случае, – заметил матрос, – мы теперь недалеко от деревни даяков.

Джеймс даже вздрогнул. Матрос был совершенно прав, деревня, находящаяся так далеко от берега, могла быть только поселением даяков.

Он инстинктивно окинул взглядом реку. На поверхности там и тут виднелись какие-то темные предметы. Когда шлюпка подошла поближе, он узнал в этих предметах рисовые листья, клочки окровавленной шкуры, одним словом, всякие остатки, которые у нас обыкновенно выкидывают в помойную яму.

Не подлежало сомнению, что недалеко отсюда была деревня. Джеймс сразу же преобразился. Отвага и хладнокровие, основные черты его характера, снова вернулись к нему.

– Стоп! – скомандовал он.

По его знаку другая шлюпка стала рядом с ними. Он объяснил, в чем дело, Пэдди.

– Пристанем к берегу и спрячем шлюпки, – заключил он. – Я пойду на разведку с двумя матросами. Если нас захватят, я выстрелю. Тогда плывите вверх к деревне и начинайте ее бомбардировать.

– Слушаюсь, капитан. Но к какому берегу вы пристанете?

– К левому. Видите, вся дрянь плывет возле левого берега.

Пэдди кивнул головой с видом человека, вполне удовлетворенного таким объяснением. Шлюпки пошли к небольшой группе сикомор и пристали там. Джеймс с двумя матросами выскочил из лодки, и, сделав Пэдди прощальный знак рукой, они скрылись в чаще.

Пройдя вперед шагов двадцать, они уж не видели реку, скрывшуюся за густой сетью лиан и ветвей. Медленно, со всеми предосторожностями отряд стал продвигаться вперед, вскоре они набрели на узкую тропинку, вьющуюся между деревьями. Идти стало легче, но пришлось удвоить внимание, так как она указывала на близость деревни.

И скоро они заметили сквозь деревья около сотни хижин, вокруг которых толпились группами воины, женщины и дети. Но Джеймс напрасно высматривал глазами тот домик, где были пленники: ни одна хижина не охранялась.

Это огорчило его. Эти ли именно люди похитили его друзей? А может быть, жертвы уже принесены?

– Надо узнать, – сказал он вполголоса. – Необходимо добыть «языка». Пэдди служил когда-то здесь и понимает язык даяков.

Но им нечего было и думать выхватить «языка» прямо из деревни. Джеймс еще раздумывал, как поступить, как вдруг увидел, что из одной хижины вышел безоружный даяк, одетый в тигровую шкуру, и направился к лесу. Это был «врач», признавший годными в пищу тех, кого Джеймс пытался сейчас спасти.

Ничего не подозревающий дикарь дошел до опушки леса и пошел по тропинке. По его решению пленники должны были быть зарезанными сегодня ночью, и теперь он шел собирать ароматические травы, годные для приправы человеческого мяса.

Он прошел всего в двух шагах от европейцев, притаившихся за кустом. Тотчас же европейцы вскочили и, пригнувшись к земле, бесшумно бросились за туземцем. Сей искусный «врач» шел, срывая время от времени листья с кустов и складывал их в висевший на его поясе мешок. Но в то время, когда он нагнулся за каким-то мохом, росшим у подножия эбенового дерева, на его спину навалилось какое-то тяжелое тело, ему тут же втиснули в рот платок и связали руки за спиной. Туземец в ужасе оглянулся и увидел двух матросов и Пака, который стоял между ними, кричать и сопротивляться было немыслимо, туземец ясно понял это и покорно последовал за европейцами через лес. Было уже почти темно, когда маленький отряд довел пленного туземца до реки.

Когда у него вытащили платок изо рта, Пэдди медленно обратился к нему на языке даяков:

– Слушай. Тебе нечего бояться, если ты скажешь мне правду. Но горе тебе, если ты солжешь и твой язык раздвоен. Ты тогда будешь казнен, как осквернитель солнца.

– Я угрожаю ему смертью оскорбителей солнца, – прибавил он по-английски, обращаясь к капитану. – Эта казнь состоит в том, что осужденному вырывают по одному все зубы, ногти, волосы и потом маленькими кусочками сдирают с него кожу. При умелом исполнении эта операция длится около десяти часов, и казненный может еще прожить после нее целый день. Ни одному народу, кроме этих негодяев, не могла бы прийти в голову подобная казнь.

«Врач» побледнел и крикнул по-английски:

– Я же понимаю по-английски! Говори, и я буду отвечать, я врач племени. Меня не учили, как воинов, переносить всякие мучения.

Он дрожал как лист, колени его стучали друг о друга. Очевидно, он теперь не мог бы солгать. Тогда заговорил Джеймс Пак:

– Воины твоего племени похитили неделю назад белых недалеко от берега?

– Да, – пролепетал тот, – но меня с ними не было.

– Это все равно. Все племя будет истреблено, если им будет сделано хоть малейшее зло.

– Нет, нет, они живы. Их принесут в жертву лишь на рассвете.

– Однако их нет в деревне.

– Нет.

– Где же они?

– В «лесу тех, кого ждут зубы».

Все вздрогнули, услышав такое дикое название.

– Их стерегут многочисленные воины?

– Нет, только двое.

– Ты лжешь, мерзавец! В числе пленников два белых воина, которые уже давно бы управились с твоими негодяями.

– Белые воины пьяны от запаха камфоры.

– Что-о?

– Они в лесу камфорных деревьев. Они уже ничего не сознают, часовые сменяются каждые два часа, а то бы и они заснули.

– Можно ли добраться до того леса, не проходя через деревню?

– Да. Они на берегу Тайримуз.

– Этим именем ты зовешь реку?

– Да.

Нельзя было терять ни мгновения, так как пленники должны были умереть сегодня ночью. Джеймс Пак наскоро посоветовался с Пэдди, и было решено продолжать путь по реке вверх против течения, пока туземец не покажет, где нужно выйти.

Тотчас же были заряжены обе митральезы, люди зарядили ружья и сели по местам. Джеймс Пак посадил туземца рядом с собой и держал револьвер наготове, предупредив его, что при малейшем подозрении в измене он размозжит ему голову. Эта угроза прекрасно подействовала, и пленник сидел тише воды ниже травы.

Луны еще не было, но ночь была не очень темной, так что править шлюпками было нетрудно.

Через полчаса они вышли к открытому месту, где находилась деревня. Шлюпки подошли к противоположному берегу и миновали ее незамеченными. Вскоре почувствовался запах камфоры.

– Здесь, – проговорил туземец, показывая на левый берег.

Лодки пристали к указанному месту, и десять матросов выскочили на берег. Двоим было приказано стеречь туземца, который пошел впереди под их конвоем. Из предосторожности ему опять заткнули рот. Он шел уверенным шагом, как человек, привыкший к ходьбе по лесу. Джеймс с трепещущим сердцем следовал за ним.

Вдруг между деревьями блеснул свет, и до слуха европейцев донесся шум голосов. Они остановились и ползком стали подбираться к освещенному месту. Пак едва не закричал при виде зрелища, которое представилось его глазам.

Ограда, куда заключили пленников, была уже разобрана, и они сидели на земле с бессмысленными, ничего не выражающими лицами. Их окружало человек двадцать дикарей, вооруженных треугольными ножами. Воткнутые в землю факелы освещали эту сцену кровавым светом.

Один из дикарей подошел к Маудлин, взял ее за волосы и откинул ей назад голову. Казалось, он только искал, куда лучше ударить свою жертву. Но вдруг он выпустил жертву из рук. Джеймс Пак зарычал, как тигр; грянул выстрел, и дикарь упал на землю с раздробленным черепом.

Прежде чем дикари успели оправиться, европейцы кинулись на них из своей засады. Около десятка дикарей осталось на месте, сраженные пулями европейцев, остальные бросились врассыпную.

Пак бросился к Маудлин, схватил ее на руки и крикнул своим:

– Берите остальных и живо к шлюпкам!

В одну секунду матросы подхватили пленных, не способных сделать ни одного движения, и через несколько минут все уже были в шлюпках. Но на этот раз им не удалось так легко миновать деревню. Бежавшие из леса даяки сообщили уже своим о похищении европейцев, которые должны были послужить украшением пира. Воины схватились за оружие, на берегу зажглись факелы, и пироги, полные гребцов с оружием, отплыли от берега. Бешенство туземцев не имело границ. Мало того, что их застали врасплох, их еще лишили возможности полакомиться человеческим мясом!

Но, несмотря на их боевой пыл, бой был непродолжителен.

По команде Джеймса обе шлюпки бросились прямо на врага, две пироги, перерезанные пополам, пошли ко дну вместе со своим экипажем, в то время как митральезы с оглушительным треском изрыгнули град снарядов на нападающих.

Все это произошло быстрее мысли. Раздался хор оглушительных воплей, несколько пуль просвистело в воздухе, стрела впилась в обшивку шлюпки, которой командовал Джеймс, – и все было кончено. Шлюпки миновали открытое пространство перед деревней и плыли теперь между покрытыми густым лесом берегами.

Тотчас же зажгли фонари. Теперь, когда не нужно было захватывать врага врасплох, можно было и осветить путь.

Отдав все нужные распоряжения, Джеймс занялся своими друзьями. Но только спустя двенадцать часов они пришли в себя и поняли, что с ними случилось.

Еще не совсем оправившись, Маудлин благодарно взглянула Джеймсу в глаза и протянула руку.

– Благодарю вас. Вы спасли меня, – тихо промолвила она.

– Нет, не благодарите меня, – невольно вырвалось у него. – Не вас, а самого себя я спас от смерти.

– Себя?.. Почему? – краснея, спросила она его.

– Потому что в случае неудачи я приговорил себя к смерти.

И тотчас же, стараясь замять этот разговор, он начал представлять своим друзьям орангутанга и рассказывать, как, играя шляпой Лавареда, обезьяна послужила для их спасения.

Все смеялись, одна Лотия была серьезна.

– Вы уже дали ему какое-нибудь имя? – спросила она.

– Нет еще.

– Позвольте мне назвать его. Этот орангутанг соединил тех, которые надеялись свидеться. Кто знает, не соединит ли он и тех, которые уже потеряли эту надежду.

Никто не ответил. Печальное замечание египтянки согнало с лиц улыбки. А девушка, гладя обезьяну, которая смотрела на нее живыми глазками, тихо проговорила:

– Будем называть ее Хоуп.

– Надежда, – перевел с английского Робер.

– Да, Надежда… Надежда…

Как бы поняв, что речь идет о ней, обезьяна схватила руку девушки и стали лизать ее, весело повизгивая, как разыгравшийся у груди матери младенец.