Клиническое взаимодействие: Теоретические и практические аспекты концепции мотивационных систем

Чтобы отвечать в терапевтической ситуации словами, эмоциями и действиями с максимальной эффективностью и минимальными нежелательными последствиями, необходимо особое артистическое умение, которое, однако, должно основываться на принципах, имеющих под собой прочный научный фундамент.

Благодарности

Я крайне признателен моим соавторам Фрэнку Лачманну и Джеймсу Фосседжу за их готовность и желание поразмышлять и поработать вместе со мной над развитием идей, которые у каждого из нас возникли независимо друг от друга. Я начал свои научные изыскания с изучения проведенных к этому времени исследований младенцев и представил критический анализ психоаналитической теории развития. Затем мною была разработана теория пяти мотивационных систем и новая теория аффектов. Я предложил применить эти понятия к психологии самости, используя эмпатическое восприятие и модельные сцены, создаваемые совместно аналитиком и пациентом. Фрэнк Лачманн добавил свой богатый материал, полученный в результате сотрудничества с Беатрис Биб при исследовании младенцев, а также полученные ими сведения о коммуникации между младенцем и матерью, включая данные, касающиеся саморегуляции и взаимной регуляции в этой диаде. Джеймс Фосседж привнес в наше сотрудничество обширные знания, полученные им в результате исследования сновидений и детального изучения переноса и контрпереноса. Все мы являемся клиницистами, имеющими многолетний опыт обучения и преподавания, и авторами многочисленных публикаций по теории и практике психоанализа. В данной книге мы попытались выступить единым фронтом. Фрэнк Лачманн своими четкими формулировками и Джеймс Фосседж, постоянно указывавший на необходимость использования четкой терминологии, внесли свой вклад в каждую главу, даже если они не являлись ее основными авторами.

Каждый из нас получал научную информацию от многих коллег и из разных источников, о чем свидетельствует приведенный нами список литературы. Мы хотим выразить признательность за личную поддержку, которую мы постоянно получали от Эрнеста Вульфа, Алана Киндлера, Беатрис Биб, Сьюзен Лазар, Роберта Столорова, Джона Линдона, Розмари Сегаллы, Артура Малина, а также Эстеллы Шейн и Мортона Шейна.

В своей попытке продемонстрировать последние достижения нейрофизиологии мы получали непосредственную помощь от Джун Хэдли, Фреда Левина и Аллана Шора. Точно так же мы опирались на результаты исследований аффектов, проведенных Шором, Джозефом и Джонсом.

Мы имели возможность представить свои концепции модельных сцен, мотивационных систем, десяти методических принципов, интерпретации сновидений, переноса и способов терапевтического воздействия на конференциях и в публикациях. Вопросы, которые нам задавались, и высказывавшиеся критические замечания принесли нам огромную пользу; они заставляли нас подвергать постоянной проверке свои формулировки. Мы особенно благодарны Лоренсу Фридмэну за его замечательное эссе «Основное значение и мотивация», а также другим авторам журнала «Psychoanalytic Inquiry» (том 15, № 4) – Джозефу Вейсу и Джону Гедо, затронувшим новые, не рассматривавшиеся нами, проблемы, Кею Кемпбеллу, Дональду Силверу, Керри Новик и Джеку Новику, Мэри Миттлстедт и Энн Уолтон, проверившим наши предположения в наблюдениях за младенцами, Филипу Рингстрому, применившему наш подход к кратковременной психотерапии, а также Эстелле Шейн и Мортону Шейну, попытавшимся посмотреть, насколько наши концепции способны объяснить женскую дилемму прокреативной функции и личного честолюбия. Мы должны поблагодарить Пола Степански, который был для нас не просто редактором, но и прекрасным теоретическим критиком. Другие сотрудники издательства «The Analytic Press», особенно Нэнси Лигуори и Элеонор Кобрин, тоже заслужили нашу благодарность за свое профессиональное мастерство. Эми Лихтенберг Вайдс долго и терпеливо трудилась над тем, чтобы превратить мои каракули в удобочитаемый текст и преобразовать текст, набранный Фрэнком и Джимом в программе «Apple», чтобы он читался на нашем компьютере. И, наконец, в центре внимания в нашей книге находятся Нэнси и ее аналитик, или аналитик и его пациентка, Нэнси. Обычно говорятся слова, чтобы выразить свою признательность пациентам за возможность, которую они предоставляют нам для развития науки. Трудность, связанная с этой традицией, заключается в том, что пациент выступает в качестве примера, который выставляется напоказ и препарируется. Когда, как в нашей книге, аналитик в точности воспроизводит свои слова, описывает интервенции и намерения, то он точно так же оказывается «выставленным напоказ» в качестве примера для «супервизии» и оценивания. Если произошла такая объектификация (Broucek, 1991) пациента и/или аналитика, то это означает, что главная цель нашей книги не была достигнута. Мы надеемся представить субъективный опыт аналитика и анализанда, вместе работающих в особых динамических интерсубъективных условиях терапевтического исследования. Поэтому каждый из нас хочет выразить свою благодарность Нэнси и ее аналитику за позволение авторам и вам, читателям, окунуться в их переживания поиска и нахождения, потери и обретения заново внутреннего мира другого.

Глава 1. Введение

Данная книга адресована практикующим психоаналитикам и психотерапевтам. Представленные в ней особый взгляд на теорию и метод не являются предписанием или догмой и должны послужить стимулом для размышлений читателя. Мы постараемся дать читателю как можно более четкую формулировку главных проблем, с которыми мы сегодня сталкиваемся в области исследовательской терапии. В основе нашей книги лежит описание отдельного случая, представленного в виде стенографического отчета о взаимодействии с пациенткой в ходе анализа (одной недели работы каждые два года), проводившегося в течение девяти лет. Мы изложили десять методических принципов и соотнесли материал, полученный при анализе данного случая, и методы с проблемами переноса, аффектов, интерпретации сновидений, сексуального насилия и способами терапевтического воздействия. Таким образом, наша книга продолжает традиции изучения отдельного случая, а также работ, посвященных психоаналитической технике.

История психоаналитической техники насчитывает уже целый век (Breuer, Freud, 1893–1895). Она началась с возникшего по счастливой случайности сотрудничества между Брейером и Анной О. Они вместе создали метод слушателя и рассказчика, для обозначения которого придумали такие метафоры, как «лечение разговором» и «прочистка дымохода».

Брейер, опытный врач, рассказал Зигмунду Фрейду, своему блестящему молодому коллеге, о замечательных результатах такого сотрудничества между терапевтом и пациентом. Без настойчивости, самоотдачи и гениального исследовательского ума Фрейда психоанализ как метод вполне мог бы завершиться неудачей, обусловленной «контрпереносом», который возникает в ответ на состояние интенсивного эротического переноса. После удивительного опыта, приобретенного в Сальпетриере (Jones, 1953), Фрейд с готовностью принял метод исследования, который должен был помочь разрешить актуальную проблему истерии и других психоневротических недугов. Метод, разработанный Брейером и Анной О., позволил Фрейду сначала отказаться от гипноза, а затем и от надавливания рукой на лоб пациента и в конечном счете прийти к методу «свободных ассоциаций». При использовании этого метода пациент высказывает все, что ему приходит на ум, а аналитик слушает со свободно парящим вниманием и интерпретирует выявляемые паттерны. Этот метод очень прост – и вместе с тем он настолько сложен, что по прошествии сотни лет мы по-прежнему обсуждаем и осмысляем этот процесс.

Уроки этого раннего периода в истории психоанализа сохраняют свое значение и сегодня. Брейер в первую очередь был врачом, и его задача состояла в том, чтобы лечить, исцелять. Его опыт показывает, что метод, открытый им и Анной О., может оказаться очень сложным для практикующего врача, особенно если он обладает терапевтическим энтузиазмом, но недостаточной подготовкой. Фрейд в первую очередь был исследователем, и его задача состояла в том, чтобы разгадывать тайны. Для этого ему нужны были средства, чтобы получать информацию и формулировать гипотезы, а также ему нужны были теории, чтобы систематизировать данные и совершенствовать метод. Терапия стала для него средством подтверждения метода и теории, или теории и метода, но не в ущерб тому и другому. Таким образом, с самого начала метод, теория и терапевтическая задача оказались тесно взаимосвязаны. Компоненты этой сложной триады на протяжении всего столетия постоянно переоценивались, и это привело к существенным изменениям каждого из них.

По сравнению с попытками осмысления и переосмысления теории попытки описать и систематизировать метод были редкими и нерегулярными. И теория Фрейда, и психоаналитическое движение получили уже достаточное распространение еще до того, как Фрейд написал свои получившие заслуженное признание работы, посвященные методу (Freud, 1911, 1912a, b, 1913, 1914, 1915). В этих сочинениях он описал основное правило, аналитическую ситуацию, сопротивление, позитивный перенос, эротические переносы, переработку и навязчивое повторение (Ellman, 1991). Оглядываясь назад, мы полагаем, что работы Фрейда по технике были написаны в то время, когда он был полностью убежден в правильности психоаналитического процесса, основанного на его теории либидо. Фрейд был гораздо менее оптимистичен в отношении методов многих современных ему аналитиков; поэтому в его работах содержится гораздо больше «нет», чем «да». С современных позиций эти сочинения отображают переходный этап в психоанализе, «возраст невинности», по сравнению с нашими нынешними представлениями о сложном взаимодействии аналитика и анализанда (Lichtenberg, 1994, p. 727).

Вера Фрейда в теорию, которая прослеживается в работах по технике, вскоре была поколеблена военными неврозами, терапевтическими неудачами и противоречиями в топографической теории, прежде всего касающимися защит и аффектов (Gill, 1963). Следующее десятилетие было отмечено появлением новых работ по технике и постулированием структурной гипотезы (Freud, 1923, 1926). В этот период наиболее радикальными модификациями метода явились технические эксперименты Ференци (Ferenczi, 1953).

Поскольку выводы из теории трехкомпонентной структуры психики, с одной стороны, оспаривались, а с другой – принимались, взгляды на значение и возможности применения этой теории разделились. Одна группа аналитиков сосредоточила свое внимание на агрессивно-деструктивном влечении, что сначала привело к разработке теории и технического подхода Мелани Кляйн (Segel, 1974; Spillius, 1995), а затем к смещению основного акцента на различные теории объектных отношений (Greenberg, Mitchell, 1983). Другая группа аналитиков сосредоточила свое внимание на Эго и его защитных механизмах (A. Freud, 1936), а также на формировании функциональной структуры, включающей в себя как конфликт, так и адаптацию (Hartmann, 1964).

Эти три подхода – кляйнианский, теорию объектных отношений и Эго-психологию – можно назвать господствующей тенденцией в психоанализе, поскольку, несмотря на различия, все они развивались аналитиками, принадлежавшими одной и той же международной ассоциации. В дальнейшем мы ограничим свое обсуждение трудов, посвященных методу, в основном теми работами, которые появились в Эго-психологии и в теории объектных отношений, потому что именно эти общие направления легли в основу разрабатываемых нами идей.

Несмотря на различия в теории, на протяжении следующих тридцати лет все работы по технике были посвящены вопросу о том, как применять или модифицировать представления Фрейда о нейтральности, воздержании, его сравнения психоаналитика с хирургом, зеркалом и пустым экраном. Гловер (Glover, 1931), влиятельный автор, относящийся ко второму поколению психоаналитиков, порицал неточную интерпретацию как форму внушения. В свете возникшей незадолго до этого тенденции к релятивизму при рассмотрении способности одного человека разбираться в другом требование точности и «тщательности при раскрытии фантазии», выдвинутое Гловером (Glover, 1931, p. 358), продолжает традицию идеальной, или чистой, техники. В той же традиции Фенихель предостерегает от «Сциллы говорения вместо переживания» и Харибды несистематической и расплывчатой эмоциональной экспрессии, которую «нельзя постичь даром мышления, если иметь в виду скрытые цели» (Fenichel, 1941, p. 6). К началу 1950-х годов концепция господствующего подхода была достаточно четко сформулирована (в Соединенных Штатах Америки); Айсслер (Eissler, 1953) определил ее как «нацеленную на инсайт интерпретацию защиты и конфликта», а все остальные действия аналитика он отнес к более низкому разряду «параметров». Это представление о базисной модели техники упрочило в психоаналитических сочинениях веру в ортодоксальные теории и методы, основанные на психологии одной персоны. В свою очередь многие другие работы придерживались «ревизионистских» тенденций, основанных на критике, которая высказывалась с самых разных позиций. Кардинер (Kardiner, 1939) и Эриксон (Erikson, 1959) утверждали, что не учитывалась культура, Салливен (Sullivan, 1953) – что для понимания развития надо исследовать интерперсональные отношения, Ракер (Racker, 1968) – что принижен вклад аналитика, Райк (Reik, 1949) – что оказалась недооценена интуиция, а Дойч (Deutsch, 1944) – что неверно отображены вопросы, связанные с развитием женщины. О необходимости при разработке методов уделять больше внимания отношениям между людьми и гуманистическим аспектам говорили разные по своим убеждениям теоретики, такие, как Роджерс (Rogers, 1951), Винникотт (Winnicott, 1958), Стоун (Stone, 1961) и Гантрип (Guntrip, 1969).

Гринсон (Greenson, 1967) попытался связать между собой многие из этих тенденций в важной работе по технике, иллюстрированной богатым клиническим материалом. Гринсон, приведя пример эмпатического способа восприятия, продемонстрировал, как аналитик, встав на позицию пациента, может использовать свою эмпатическую способность для понимания его внутренних переживаний, мотивов и ассоциаций (см. Lichtenberg, 1981). На фоне других работ того времени книга Гринсона выделяется самым богатым представлением клинического материала. В большинстве других сочинений, относящихся к этому периоду, техника описывается с помощью фрагментов клинических случаев: в некоторых из них – чтобы схематически изобразить интерпретацию конфликта в рамках классического направления (Arlow, Brenner, 1964; Brenner, 1976), а в других – чтобы обсудить специфические аспекты взаимодействия между людьми (Poland, 1984). Еще одним направлением работ аналитиков в этот период являлась разработка технических модификаций, которые должны были облегчить терапию пациентов с серьезной патологией характера, такой, как пограничные нарушения личности (Kernberg, 1975, 1976) и доэдиповы расстройства (Mahler, 1968; Mahler, Pine, Bergman, 1975).

Новая эпоха в развитии технических принципов, на которых основываются положения, разрабатываемые нами, точнее сказать, работа, с помощью которой мы возводим основную часть нашего теоретического фундамента, началась с призыва Кохута (Kohut, 1971) к переосмыслению всего подхода к грандиозности, крушению иллюзий и отчуждению, персонифицированных в нарциссических нарушениях личности. В наших предыдущих публикациях (Lichtenberg, 1989; Lichtenberg, Lachmann, Fosshage, 1992) мы выразили свою признательность Кохуту и другим теоретикам психологии самости, а также исследователям детского развития, работающим в русле теории, в которой самость рассматривается как центр жизненного опыта и мотивации человека (Stern, 1985; Lachmann, Beebe, 1989, 1992). Мы также включаем в нашу теорию и клиническую практику теорию интерсубъективности (Atwood, Stolorow, 1984; Stolorow, Atwood, 1992). Если говорить о других работах по технике, мы признаем немалое сходство нашей позиции с теорией социального конструктивизма (Hoffman, 1983; Gill, 1982, 1991), а также с подходами Вейса и Сэмпсона (Weiss, Sampson, 1986), Джекобса (Jacobs, 1991), Дорпата и Миллера (Dorpat, Miller, 1992). Гораздо больше, как нам кажется, наши воззрения отличаются от теорий, где акцент делается на конфликтах (Brenner, 1976), интерпретации защит (Gray, 1973), агрессивном влечении и проективной идентификации (Ogden, 1982). И в подходах, которые мы считаем сходными, и в подходах, которые мы считаем противоположными, мы обнаруживаем тенденцию к признанию важнейшей роли эмоций и актуального взаимодействия аналитика и пациента. Хотя мы разрабатывали свои методические принципы самостоятельно, мы считаем, что частично они совпадают с моделями и стратегиями, описанными Петерфройндом (Peterfreund, 1983).

Формой представления разработанных нами принципов является описание отдельного случая. Таким образом, данная книга относится к небольшой группе книг, посвященных анализу «случаев». В 1978 году пионеры психологии самости ответили на просьбу привести клинические иллюстрации применения теории Кохута. В появившейся в результате этого книге (Goldberg, 1978) во всех шести разбираемых случаях акцент при интерпретации делается на периодической недоступности объекта самости, то есть объекта, который является тем, чем становится аналитик при самостно-объектном переносе… Всякий раз, когда функция аналитика как объекта самости воспринимается как недоступная, возникают дисбаланс и незначительная травматическая гиперстимуляция. Однако правильная интерпретация нивелирует такие травматические эпизоды [p. 9].

Поэтому в центре внимания нашей книги оказалась интерпретация субъективной недоступности объекта самости вследствие его физического отсутствия или недостаточной эмпатии, которая нужна пациенту, чтобы сохранить или восстановить связность самости. Эти интерпретации включали в себя «реконструкцию и добавление генетического контекста, который предшествовал ныне действующим динамическим силам» (p. 448). Мы полагаем, что, представив и обсудив наш случай, мы сумеем подтвердить основные результаты, изложенные в 1978 году в книге под редакцией Голдберга, несмотря на расширение нами диапазона интерпретации. Полученный в промежутке между появлением этих двух книг опыт показал, что пациенты имеют потребности не только в зеркальном отражении, близнецовом переносе и идеализирующих переживаниях (Wolf, 1988). Мы имеем дело с широким спектром потребностей и паттернов, относящихся к пяти мотивационным системам. Кроме того, очевидные изменения, которые вносят авторы книги (в относительно ограниченном репертуаре описываемых интерпретаций), привели их к ложному оптимизму по поводу терапевтической эффективности их интерпретаций. Последующий клинический опыт показал, что интерпретация (или взаимное расширяющееся понимание) должна охватывать не только последствия дефицитов прошлого и реакции, стимулирующие развитие в настоящем, но и пагубные последствия повторяющихся противоречивых паттернов (см. главу 6). Мы полагаем, что изучение более широкого спектра мотивации, в сочетании с выявлением повторяющихся противоречивых паттернов бессознательно организованных реакций, расширяет терапевтические возможности нашего подхода.

Приведенная Девальдом (Dewald, 1972) иллюстрация случая содержит детальный стенографический отчет и комментарии аналитика. Девальд предоставляет читателю уникальную возможность – это является также и нашим намерением – непосредственно пережить взаимодействие между аналитиком и пациентом. Две книги – наша и Девальда – позволяют провести интересное сравнение. Оба пациента – женщины, оба аналитика – мужчины, и оба пациента оказались жертвами сексуального совращения в детском возрасте. Проведенный Девальдом анализ пациентки был завершен за необычайно короткое время (за два года), тогда как анализ, о котором рассказываем мы, проводился более девяти лет. В обоих сообщениях темы повторяются снова и снова, иллюстрируя переработку и постоянное добавление новых моментов, что является характерным для успешно продвигающегося анализа. Главное различие заключается в целях, которые ставили авторы. Случай Девальда представлен, «чтобы показать первичные данные, иллюстрирующие феноменологию функционирования психики» (p. 7), и ответить критикам, ставящим под сомнение статус психоанализа как эффективного научного метода. Девальд стремится проиллюстрировать успешное применение метода, придерживаясь линии, очерченной Фрейдом в его сочинениях, и структурной гипотезы. Правильность этого метода принимается и нигде не оспаривается, однако Девальд расценивает его как «идеальный в отношении лишь небольшого числа психиатрических больных» (p. 633). И наоборот, в нашей книге предполагается, что существует гораздо более широкий спектр пациентов, к которым применимы методы психоанализа или исследовательской психотерапии. Прежде чем проиллюстрировать методы, вытекающие либо из структурной гипотезы либо из психологии самости, мы предлагаем вниманию новую концептуализацию технических принципов и теорию мотивации. Дорпат и Миллер отмечали, что Девальд придавал небольшое значение «реалиям своего взаимодействия с пациентом» (Dorpat, Miller, 1992, p. 37). Это противоположно тому вниманию, которое мы уделяли в первую очередь реакциям пациента на все, что говорит и делает аналитик, и лишь во вторую очередь фантазиям (искажениям), которые вызывали вмешательства аналитика. В обеих книгах случай представлен в виде записи двух активно работающих аналитиков. Девальд использует свой отчет, чтобы показать, как он применяет на практике Эго-психологию, и в конце добавляет краткое, но прекрасно систематизированное обсуждение случая. В нашей книге рассматривается ряд вопросов, связанных с применением теории мотивационных систем и методических принципов к таким проблемам, как аффекты, перенос, интерпретация сновидений, сексуальное совращение и способы терапевтического воздействия.

Мы также считаем, что материал описанного нами случая и комментарии к нему предоставляют важные данные для клинического исследования. Полезность дословной записи материала, иногда даже лишь одного сеанса, как в случаях Сильвермана (Silverman, 1987) и Фосседжа (Fosshage, 1990), подтверждается постоянным возвращением к анализу подобного материала в литературе. Помимо концептуальных обсуждений небольших фрагментов дословно записанного материала, за двадцать лет, разделяющих книгу Девальда и нашу, появилось множество исследований, относящихся скорее к формальной стороне вопроса (Luborsky, 1976; Bucci, 1985, 1992; Weiss, Sampson, 1986; Dahl, Kächele, Thomä, 1988; Luborsky, Crits-Christoph, 1989; Weiss, 1993). Мы полагаем, что наша книга, хотя она и адресована прежде всего тем, кто занимается исследовательской терапией, отвечает также потребности в данных, способных помочь критически оценить нашу сферу деятельности (Edelson, 1984).

В этой книге мы представляем свой взгляд на методы управления клиническим взаимодействием. Наша позиция иллюстрируется рассказом о ходе анализа и комментариями об удачных и неудачных действиях аналитика. Мы разрабатывали наш метод в контексте наших предыдущих публикаций. В работе «Самость и мотивационные системы» были рассмотрены основные психоаналитические концепции с точки зрения пяти мотивационных систем. Эти системы самостоятельно организуются и стабилизируются в ответ на врожденные потребности младенца и паттерны реагирования, которые объединяются с приобретенными в процессе научения реакциями на действия лиц, выполняющих родительскую функцию. Мы учитывали фундаментальные потребности человека в психической регуляции физиологических функций, в привязанности и позитивных эмоциональных контактах, в самоутверждении и исследовании, в чувственном удовольствии и сексуальном возбуждении, а также потребность в аверсивных реакциях в форме эмоционального ухода в себя или враждебности. Мы описали чувство самости, развивающейся в качестве центра возникновения, организации и интеграции мотивов и переживаний. Чувство самости может развиваться и консолидироваться только при наличии у воспитателей способности к эмпатическому реагированию.

Выводы, вытекающие из нашего подхода, позволили нам дать новую трактовку бессознательных психических процессов, разграничить фундаментальные бессознательные процессы и более знакомые процессы бессознательного символического мышления. Мы по-новому определили топографическое предсознательное как путь к осознанию, по которому текут мысли и чувства, когда возникает более прочное ощущение безопасности. Вместо традиционной для психоаналитической терапии фокусировки на интерпретации и устранении бессознательных защит мы прежде всего стали рассматривать организованные реакции на негативные переживания и эмоции. Мы предложили альтернативную теорию конфликта, основанную на представлениях о диалектическом напряжении, существующем между разными системами и внутри них самих, и иерархической перестройке этих систем, которая происходит в процессе преобразований на каждой стадии развития. Мы поставили под сомнение статическое представление об основанных на искажении переносах, которые «накладываются» на реальных людей или отношения, и предложили взамен более гибкие конструкции. На эти новые конструкции влияют как ожидания, вытекающие из предшествующего жизненного опыта, так и актуальные интерсубъективные факторы. Нами было описано совместное конструирование аналитиком и анализандом модельных сцен. Мы предположили, что весь клинический опыт можно рассмотреть с трех частично перекрывающихся позиций: интрапсихической, интрасубъективной и с точки зрения аффективно-когнитивного состояния.